Меня сломила – сокрушила эта долгая агония; и когда меня наконец развязали и усадили, я почувствовал, что теряю сознание. Последняя фраза, коснувшаяся моего слуха, была приговором: страшным смертным приговором, после которого голоса инквизиторов как будто слились в неясном жужжании. Этот звук напоминал мне почему-то нескончаемый круговорот – может быть, оттого, что в своем воображении я сравнивал его со скрипом мельничного колеса.

Но это продолжалось недолго. Вдруг я вообще перестал что-либо слышать, но зато еще некоторое время продолжал видеть – и как преувеличенно было то, что попадало в поле моего зрения! Губы судей были белыми, белее листа, на котором я пишу эти строки, и невероятно тонкими. Они казались еще тоньше из-за жесткого, непреклонного выражения решимости и презрения к человеческим страданиям. Я видел, как эти губы произносили приговор: они шевелились, слагая смертную фразу, в которой я различал буквы своего имени и содрогался, чувствуя, что за их движением не следовало никакого звука.

В продолжение нескольких минут томительного ужаса я видел также едва заметное колебание черных драпировок на стенах зала; потом взгляд мой упал на семь больших подсвечников, стоявших на столе. Сначала они представились мне символом милосердия, похожие на белых и стройных ангелов, которые должны были спасти меня, но вдруг смертельная тоска охватила мою душу и все фибры моего существа встрепенулись, словно от прикосновения к проводам гальванической батареи, – ангелы превратились в привидения с огненными головами, и я почувствовал, что от них мне нечего ждать помощи. Тогда в уме моем прозвучала, словно тихая музыкальная фраза, мысль о сладком покое, который ждет нас в могиле. Мысль эта мерцала во мне слабо и будто украдкой, так что я долго не мог осознать ее до конца; но в ту минуту, как мой ум начал лелеять ее, фигуры судей внезапно исчезли, большие подсвечники потухли, наступила непроглядная тьма, и все мои ощущения слились в одно, как будто душа моя вдруг нырнула на бездонную глубину. Вселенная превратилась в ночь, безмолвие и неподвижность.

Я был в обмороке, но не могу сказать, что полностью лишился сознания. То, что оставалось от него, я не стану даже пытаться описать, – но знаю, что утрачено было еще не все. Что это было? Глубочайший сон? Нет! Бред? Нет! Обморок? Нет! Смерть? Нет! Даже в могиле не все покидает человека, иначе для него не было бы бессмертия. Пробуждаясь от глубокого сна, мы непременно разрываем сеть какого-нибудь сновидения, хотя секунду спустя, может быть, уже и не помним его. При возвращении от обморока к жизни мы проходим две стадии: сначала возвращаемся в мир духовный, потом обретаем физическое существование. Мне кажется, что, если бы, достигнув второй стадии, мы помнили ощущения первой, нам открылись бы свидетельства об оставшейся позади бездне. А что такое эта бездна? Как отличить ее тени от теней смерти? И все-таки, если впечатления о том, что я назвал первой стадией, не возвращаются по велению нашей воли, то разве не бывает, что после долгого промежутка они являются неожиданно сами собой, и тогда мы изумляемся, откуда они могли взяться? Тот, кому никогда не случалось падать в обморок, не знает, какие в это время представляются в клубах пламени дворцы и странно знакомые лица; тот не видал, какие носятся в воздухе меланхолические видения, недоступные простому взгляду; тот не вдыхал запаха неизвестных цветов, не внимал звукам таинственной мелодии, прежде никогда им не слышанной.

Среди упорных попыток уловить какой-нибудь след сознания в том состоянии ничтожества, в котором находилась моя душа, бывали минуты, когда мне казалось, что мне это вот-вот удастся. Очень ненадолго мне удавалось заново вызвать чувства, которые я мог испытать только в беспамятстве.

Эти тени рисовали передо мной, как какие-то большие фигуры подняли меня и безмолвно понесли вниз… потом еще ниже, все ниже и ниже, – до тех пор, пока меня не охватило головокружение при мысли о бесконечном нисхождении. Помнился мне также какой-то неопределенный, леденящий сердце ужас, хотя оно и было в то время сверхъестественно спокойным. Потом все замерло, как будто те, кто нес меня, преодолели границы безграничного и остановились, подавленные бесконечной скукой своих обязанностей. После этого душа моя припоминает ощущение сырости и темноты, и затем все сливается в какое-то безумие – безумие памяти, не находящей выхода из безобразного круга.

Внезапно звук и движение возвратились в мою душу – сердце беспокойно билось, и в ушах отдавался гул его биения. Затем пауза – и все опять исчезло. Потом снова звук, движение и осязание как будто пронизали все мое существо, и за этим последовало осознание существования без всякой мысли. Это продолжалось долго. Внезапно появилась мысль, нервический ужас и попытка понять, в каком состоянии я нахожусь. Следом за этим возникло пламенное желание снова впасть в бесчувственность и, наконец, быстрое пробуждение души и попытка пошевелиться. Тогда я полностью вспомнил судебный процесс, черные драпировки, приговор, собственную слабость, обморок. О том же, что было дальше, я забыл совершенно и вспомнил только впоследствии с величайшими усилиями, да и то лишь в общих чертах.

До этой минуты я не открывал глаз; я чувствовал только, что лежу на спине и не связан. Я протянул руку, и она тяжело упала на что-то сырое и жесткое; я замер на несколько минут, пытаясь угадать, где я нахожусь и что со мной случилось. Мне очень хотелось осмотреться, но я не решался это сделать: не потому, что боялся увидеть что-нибудь страшное; меня ужасала мысль о том, что я ничего не увижу. Наконец с замирающим сердцем я быстро открыл глаза, и мое опасение подтвердилось: меня окружала тьма.

Я с усилием вдохнул; казалось, густота мрака душит меня – настолько тяжелой была атмосфера. Продолжая лежать на спине, я попытался припомнить обычаи инквизиции и понять свое нынешнее положение. Мне был вынесен смертный приговор, и с тех пор, кажется, прошло довольно много времени, но мне ни разу не пришла в голову мысль о том, что я уже умер. Подобная идея, вопреки домыслам сочинителей, совершенно несовместима с существованием. Но где же я и что со мной? Я знал, что приговоренных к смерти казнят на аутодафе, и одна из таких казней была назначена на день моего суда. Отправили ли меня в темницу, чтобы я несколько месяцев ожидал там следующего костра?.. Я тотчас же понял, что это невозможно: инквизиторы не дают отсрочек своим жертвам!

Вдруг мне в голову пришла настолько ужасная мысль, что кровь бурным потоком прилила к сердцу; на несколько минут я снова впал в беспамятство. Придя в себя, я тут же вскочил на ноги, содрогаясь, и начал шарить вокруг себя руками. Я ощущал лишь пустоту, но боялся сделать шаг, чтобы не удариться о стены своей гробницы. Я покрылся пóтом, он холодными каплями застыл у меня на лбу. Агония неизвестности стала наконец невыносимой, и я осторожно шагнул вперед, вытянув руки перед собой и широко открыв глаза в надежде уловить хотя бы луч света. Я сделал несколько шагов; вокруг было темно и пусто, и я вздохнул свободнее. Мне была уготована не самая страшная участь.

Я продолжал осторожно продвигаться вперед, припоминая бесчисленные и порой нелепые слухи об ужасах толедских темниц. Странные вещи рассказывали об этих каменных мешках. Я всегда считал, что это вымысел, но тем не менее они были так страшны и таинственны, что о них говорили не иначе как шепотом. Предстояло ли мне умереть с голоду в этом подземном мраке или меня ожидала еще более ужасная казнь?.. В том, что в конце концов меня постигнет смерть, и смерть мучительная – в этом я не сомневался: слишком хорошо я знал своих судей. Вопрос, не дававший мне покоя, заключался в том, в какое время наступит эта смерть и какой именно она будет.

Наконец мои протянутые руки нашупали препятствие: это была стена, по-видимому, сложенная из камней, – очень гладкая, сырая и холодная. Я пошел вдоль нее, ступая с большой осторожностью. Однако таким способом невозможно было определить размеры моей темницы: я мог обойти ее и возвратиться на прежнее место, даже не заметив этого. Я стал искать в кармане ножик – он был там, когда меня повели на суд. Но теперь его на месте не оказалось, да и всю мою одежду заменили на балахон из мешковины. Первоначально я хотел вогнать нож в какую-нибудь расщелину, чтобы обозначить начало пути. Это легко было сделать и другим способом, и лишь в горячке трудность показалась мне непреодолимой.

Я оторвал толстый край от подола своего балахона и положил его на пол. Обходя темницу на ощупь, я должен был непременно наткнуться на этот лоскут, когда вернусь на прежнее место. По крайней мере, я так думал, не зная ни истинных размеров своего узилища, ни степени собственной слабости. Пол был сырым и скользким; какое-то время я шел по нему спотыкаясь, потом поскользнулся и упал. Я так устал, что мне не хотелось вставать. Вскоре я уснул.

Проснувшись и пошарив возле себя, я обнаружил хлеб и кружку воды. Я был слишком утомлен, чтобы размышлять над тем, откуда они взялись, и с жадностью принялся есть и пить. Спустя некоторое время я опять отправился в путешествие вдоль стен своей темницы и с большим трудом дошел наконец до куска мешковины. Перед тем как споткнуться и упасть, я насчитал пятьдесят два шага, а после того сделал еще сорок восемь. Следовательно, всего было сто шагов. Считая два шага за ярд, я заключил, что моя тюрьма имеет окружность в пятьдесят ярдов. Впрочем, я натыкался на многочисленные углы, поэтому никак не мог определить форму своего узилища.

Меня не особенно интересовали эти открытия, я ничего от них не ожидал, но странное любопытство побуждало меня продолжать. Я решился пересечь пространство темницы. Сначала я продвигался с чрезвычайной осторожностью, но наконец зашагал увереннее. Сделав десять или двенадцать шагов, я зацепился ногой за обрывок мешковины и упал со всего размаху лицом вниз.

Растерявшись, я не сразу заметил удивительное обстоятельство. Вот что это было: мой подбородок упирался в пол темницы, а нос, лоб и верхняя часть головы, хотя и опущенные ниже подбородка, ни к чему не прикасались. В то же время ноздри мне щекотал какой-то сырой пар, пахнущий плесенью и поднимавшийся откуда-то снизу.

Я судорожно зашарил руками вокруг себя и вздрогнул, догадавшись, что лежу на самом краю круглого колодца, диаметр которого в ту минуту я не мог определить. Ощупывая его края, я отломил небольшой кусочек извести и бросил его вниз. Падая, он ударялся о края колодца и наконец погрузился в воду, со звуком, который повторило эхо. В эту минуту у меня над головой послышался шум, как будто отворилась и тотчас же захлопнулась дверь, и слабый луч света, внезапно прорезав темноту, так же внезапно исчез.

Я окончательно понял, какая участь была мне уготована, и обрадовался, что случай спас меня от нее. Сделай я еще шаг, и не видать бы мне больше белого света! Именно такие казни упоминались в рассказах, которые я считал небылицами. Жертвы инквизиции обрекались на смерть, сопровождавшуюся либо жесточайшими физическими мучениями, либо ужасами нравственной пытки. Мне суждено было последнее. Из-за продолжительных страданий мои нервы были до того расстроены, что я вздрагивал при звуке собственного голоса и как нельзя лучше подходил для тех пыток, которые меня ожидали.

Дрожа всем телом, я отполз к стене, решив лучше умереть там, но избежать кошмарных колодцев, которые теперь мерещились мне повсюду. Если бы мой рассудок находился в ином состоянии, я имел бы мужество покончить разом со всеми этими муками, бросившись в зияющую пропасть, но теперь я трусил. Кроме того, я не мог забыть о том, что слышал об этих колодцах: быстро умереть в них еще никому не удавалось.

От сильного волнения мне несколько часов не спалось, но наконец я смог забыться. Проснувшись, я опять нашел возле себя хлеб и кружку воды. Жажда сжигала меня, и я залпом осушил кружку. Вероятно, в воду было что-то подсыпано, потому что едва я ее выпил, как на меня тотчас снова навалилась дремота. Я погрузился в сон, глубокий, как сама смерть.

Долго ли я спал, не знаю, но когда я снова открыл глаза, то вдруг обнаружил, что вижу все, что меня окружает. В странном сероватом свете, неизвестно откуда исходившем, я смог рассмотреть пространство моей темницы.

Я ошибся, определяя ее размеры; моя тюрьма не могла быть больше двадцати пяти ярдов в окружности, и на несколько минут это открытие чрезвычайно меня смутило, – хотя, правду сказать, смущаться было не из-за чего: учитывая обстоятельства, в которых я оказался, бóльшая или меньшая величина моей темницы не имела никакого значения. Но я почему-то цеплялся за эти мелочи, пытаясь понять, почему ошибся в измерениях. Наконец меня осенило. Прежде чем я упал в первый раз, я отсчитал пятьдесят два шага. Возможно, что я был всего в двух шагах от куска мешковины, успев обойти почти всю камеру. Затем я заснул, а проснувшись, скорее всего, пошел в другую сторону. Я даже не заметил, что в начале обхода стена была слева от меня, а в конце оказалась справа.

Я также ошибся относительно формы здания. Вот каково действие темноты на человека, очнувшегося от обморока или пробудившегося ото сна! Идя на ощупь, я обнаружил много углов. Но оказалось, что это всего лишь небольшие неровности в стене; темница же была прямоугольной формы. То, что я принял за камни, оказалось листами железа или какого-то другого металла, стыки и швы между которыми и образовывали неровности. Внутренняя поверхность моего стального мешка была разрисована отвратительными фресками – порождением монашеских суеверий. Стены покрывали грозные демоны в виде скелетов и в других, еще более страшных обличьях. Я заметил, что контуры этих чудовищ были достаточно четкими, но краски поблекли – должно быть, под воздействием сырости. Потом я разглядел, что пол тюрьмы выложен камнем. Посредине зиял круглый колодец, в который я чуть не упал; других колодцев в темнице не было.

Все это я мог различить лишь очень смутно, потому что за время сна мое состояние существенно изменилось. Теперь я лежал на спине, вытянувшись во весь рост, на чем-то вроде деревянной низкой скамьи, к которой был крепко привязан длинным ремнем. Он несколько раз обвивался вокруг моего тела, оставляя свободными только голову и левую руку – так, чтобы я мог дотянуться лишь до глиняной миски с едой, стоявшей возле меня на полу. Я с ужасом заметил, что кружки не было, а между тем меня снова терзала невыносимая жажда. Мои палачи решили распалить ее еще больше: мясо, лежавшее в миске, было обильно приправлено пряностями.

Я поднял глаза и стал рассматривать потолок. Он находился на высоте тридцати или сорока футов и ничем не отличался от стен. Мое внимание привлекла странная фигура, изображенная на одном из металлических листов. Это была Смерть, как ее обычно представляют, с той лишь разницей, что вместо косы она держала предмет, который я с первого взгляда принял за огромный маятник, как на старинных часах. Было, однако, в форме этого предмета что-то такое, что заставило меня вглядеться в него пристальней. Пока я смотрел прямо вверх (маятник находился точно надо мной), мне показалось, что он шевелится. Минуту спустя это впечатление подтвердилось: маятник медленно раскачивался.

Наконец, устав следить за его однообразным движением, я обратил взор на другие предметы. Мое внимание привлек легкий шум, и, взглянув на пол, я увидел полчище огромных крыс. Привлеченные запахом мяса, они вылазили из колодца, который был справа от меня. С большим трудом я смог отогнать их от своей миски.

Прошло полчаса, а может быть, и час – я плохо осознавал ход времени, – когда я снова поднял глаза. То, что я увидел, вызвало у меня недоумение. Размах маятника увеличился почти на целый ярд. Следовательно, возросла и его скорость. Но больше всего меня встревожило то, что он заметно опустился. Наконец я разглядел – не стану описывать, какой ужас я при этом испытал! – что нижняя часть маятника имеет форму массивного серпа из сверкающей стали длиной около фута; рожки серпа были повернуты вверх, а нижний край казался остро заточенным, как лезвие бритвы. Выше лезвия серп утолщался и даже с виду казался тяжелым. Он был прикреплен к массивному медному стержню, и это устройство раскачивалось, со свистом рассекая воздух.

Я более не сомневался в том, какая участь была уготована мне изобретательными монахами. Инквизиторы поняли, что я обнаружил колодец – колодец, вполне достойную кару для такого еретика, как я… Я совершенно случайно избежал падения в него, и им пришлось придумать другое наказание. Внезапность кары, ужас жертвы, захваченной врасплох, является непременным условием их тайных экзекуций. Мое нечаянное падение не состоялось, но в план этих демонов вовсе не входило бросать меня туда насильно; следовательно, я был обречен на другую, более приятную смерть… Более приятную! Я улыбнулся, когда мне пришло на ум это странное слово.

К чему рассказывать о долгих, долгих часах, во время которых я считал колебания стального серпа? Он опускался дюйм за дюймом, так медленно, что это можно было заметить только спустя долгие промежутки времени, казавшиеся мне веками. Опускался все ниже – все ниже!

Прошло несколько дней – может быть, даже много дней, – прежде чем маятник стал раскачиваться так близко от меня, что я почувствовал движение рассекаемого им воздуха. Запах заточенной стали входил в мои ноздри. Я молил небо – молил неустанно, – чтобы сталь опускалась поскорее. Я обезумел и силился подняться навстречу этому движущемуся мечу. Потом на меня внезапно снизошло глубочайшее спокойствие, и я лег неподвижно, улыбаясь этой сверкающей смерти, как ребенок дорогой игрушке.

Опять настала минута полного беспамятства, хоть и на очень короткое время, потому что, придя в себя, я не заметил, чтобы маятник заметно опустился. Однако я знал: вокруг меня демоны, которые заметили мой обморок и могли остановить движение маятника. Окончательно придя в себя, я почувствовал невыразимую, болезненную слабость, словно меня долго изнуряли голодом. Несмотря на страдания человеческая природа требовала пищи. С огромным усилием я вытянул левую руку, насколько позволяли путы, и взял небольшой кусок мяса, оставленный крысами. Когда я отправил его в рот, в моей голове промелькнули радость и надежда. Казалось бы, что могло быть общего между мной и надеждой? Но повторяю: то был обрывок мысли, которая угасла почти в тот же миг, как и родилась. Напрасно я пытался додумать ее: длительные страдания лишили меня способности мыслить и рассуждать. Я стал почти безумным.

Маятник колебался в плоскости, перпендикулярной моему телу, и я заметил, что серп направлен так, чтобы рассечь мою грудь в том месте, где находится сердце. Сначала он коснется мешковины, потом откачнется и повторит все сначала, опять и опять… Несмотря на то что размах колебаний маятника стал уже огромным – футов тридцать, не меньше – и его свистящая мощь могла бы сокрушить даже стены моей тюрьмы, он всего лишь надрежет мешковину, из которой сшит мой балахон.

На этом я остановился, не решаясь додумать эту мысль. С упрямым вниманием я вцепился в нее, как будто таким образом мог остановить опускающуюся сталь. Я воображал себе, какой звук издаст серп, разрезая мою одежду, и озноб, который пробежит по моему телу. Я до тех пор думал об этом, пока совершенно не изнемог.

Маятник все скользил – ниже, ниже. Я сравнивал скорость его подъема и спуска, и это доставляло мне странное удовольствие. Вправо – влево, во всю ширь, со скрипом и визгом, и прямо к моему сердцу, неторопливо, крадучись, словно кровожадный хищник. Я то смеялся, то стонал, окончательно потеряв власть над собой.

Вниз! Неизменно, безжалостно – вниз! Маятник качался уже на расстоянии трех дюймов от моей груди. Я с бешенством силился освободить левую руку: она была свободна от локтя до кисти. Я мог доставать до миски, стоявшей возле меня, и подносить пищу ко рту – больше ничего. Если бы я мог освободить всю руку, я бы схватил маятник и попробовал остановить его. Впрочем, это было почти то же самое, что пытаться остановить лавину!

Все ниже… неотвратимо, неизбежно! Я сдерживал дыхание и метался, судорожно съеживался при каждом взмахе стального серпа. Глаза мои следили за его полетом с безумным отчаянием и закрывались в тот миг, когда он опускался. Какой отрадой была бы для меня смерть – о, какой невыразимой отрадой! И, однако, я дрожал всем телом при мысли о том, что маятнику достаточно опуститься еще чуть-чуть, чтобы коснуться моей груди своей острой блестящей секирой… Я дрожал от надежды: это она заставляла трепетать мои нервы, все мое существо – надежда, которая прорывается даже на эшафот и шепчет на ухо приговоренным к смерти!

В конце концов я увидел, что еще десять или двенадцать взмахов, и сталь коснется моей одежды. Вдруг я сосредоточился и преисполнился холодным спокойствием, которое дает лишь отчаяние. Впервые за долгие часы, а может быть, и дни я смог ясно мыслить. Мне пришло на ум, что ремень, которым я был привязан, цельный по всей длине. Единственный надрез, и я с помощью одной руки смогу освободиться. Но как ужасна была близость стали! Самое легкое ее движение могло быть смертельным для меня! Да и к тому же – вероятно ли, чтобы палачи не предусмотрели этой возможности? Что, если в том месте, на которое должен опуститься маятник, нет ни одного витка пут?

Боясь лишиться последней надежды, я приподнял голову, чтобы взглянуть на свою грудь. Ремень туго обвивал мое тело, но только не там, куда опускался стальной серп!

Я уронил голову, и вдруг в моем мозгу возникло то, что следовало бы назвать недостающей половиной идеи об избавлении, первая часть которой лишь смутно явилась моему уму, когда я поднес кусок мяса к губам. Теперь мысль сформировалась окончательно – бледная, смутная, но все-таки полная. Я тотчас же с энергией отчаяния начал приводить ее в исполнение.

Уже несколько часов около скамьи, на которой я лежал, разгуливали толпы жадных и смелых крыс; животные устремляли на меня красные глаза, как будто ожидали, когда я перестану шевелиться, чтобы наброситься на меня. «К какой пище они привыкли в этом колодце?» – подумал я.

Несмотря на мои попытки отогнать их, крысы сожрали почти все, что было в миске. Я машинально махал левой рукой над миской, и в конце концов это однообразное движение перестало пугать этих тварей, и они то и дело пытались укусить меня за пальцы. Собрав остатки пропитанного маслом и пряностями мяса, я тщательно натер ими ремень, где только смог достать; потом убрал руку от миски и лег неподвижно, затаив дыхание.

Сначала животные были удивлены и испуганы этой переменой. В тревоге они отступили, некоторые даже вернулись в колодец. Но смятение продолжалось недолго. Я не напрасно рассчитывал на прожорливость этих тварей. Убедившись в том, что я больше не шевелюсь, две-три самые наглые крысы вскарабкались на скамью и начали обнюхивать ремень. Это было сигналом к нападению. Полчища крыс снова хлынули из колодца, взобрались на мое ложе и десятками топтались прямо на мне. Движение маятника их не пугало – увертываясь от него, они занялись намасленным ремнем. Крысы теснились, взбирались на меня, топтались у моего горла, тычась холодными носами в мои губы. Я задыхался от омерзения, которое невозможно описать. Но я понял: еще минута, и все это останется позади. Я чувствовал, что ремень ослабел, а значит, крысы уже перегрызли его. Со сверхъестественной решимостью я продолжал сохранять неподвижность.

Я не ошибся в своих расчетах и страдал не напрасно. Наконец я почувствовал, что свободен. Ремень висел на мне обрывками. Но маятник уже коснулся моей груди. Сначала он разорвал мешковину, потом нижнюю рубашку; взмахнул еще два раза – и жгучая боль пронзила мое тело. Но я уже готов был действовать. Едва я пошевелил рукой, как крысы убежали. Тогда, осторожным, но решительным движением я выскользнул из своих уз и из-под грозного меча. Я был совершенно свободен! Свободен – и в то же время в когтях у инквизиции!

Едва я сошел со своего ужасного ложа, едва сделал несколько шагов по полу тюрьмы, как движение адской машины прекратилось и я увидел, что она поднимается невидимой силой к потолку. Этот урок наполнил мое сердце отчаянием и показал, что все мои движения были подмечены. Я для того только избегнул этой смертной агонии, чтобы испытать другую! При этой мысли я окинул взглядом железные плиты, окружавшие меня. Было очевидно, что в моем узилище происходит что-то странное – какая-то перемена, которую я не сразу осознал. Несколько минут, похожих на сон, я терялся в напрасных, бессвязных догадках. Тут я впервые заметил источник света, освещавшего мою камеру: он шел из щели в полдюйма шириной, опоясывавшей всю камеру у самого пола. Я попытался заглянуть в это отверстие, но безуспешно.

Когда я привстал, мне вдруг открылось, в чем заключались перемены в моей темнице. Я уже упоминал о том, что, хотя рисунки на стенах и потолке имели достаточно четкие очертания, но краски поблекли. Сейчас прямо у меня на глазах они обретали невероятную яркость, которая придавала этим адским фигурам такой вид, что человек и с более крепкими нервами при виде них содрогнулся бы. Глаза демонов – живые, кровожадные, мрачные – устремлялись на меня из таких мест, где я прежде их даже не замечал, и блистали грозным пламенем, которое я тщетно пытался считать воображаемым.

Воображаемым? Но ведь при каждом вдохе мои ноздри втягивали запах раскаленного железа! В темнице становилось все жарче, и глаза, наблюдающие за моей агонией, разгорались все сильнее и сильнее! Безобразные кровавые рисунки окрашивались все ярче! Я задыхался – мне с трудом удавалось переводить дыхание. У меня больше не оставалось сомнений в намерениях моих палачей. О безжалостные! Демоны, а не люди!..

Я отступил к центру темницы. Теперь мысль о свежести колодца ласкала мою душу подобно бальзаму. Я припал к его краю и устремил взгляд в глубину. Блеск раскаленного свода освещал глубочайшие извилины колодца; но, несмотря на это, мой ум отказывался понять смысл того, что я видел. Наконец это вошло в мою душу – ворвалось в нее насильно, запечатлелось огненными буквами в моем ускользающем рассудке. О! Где взять слова, чтобы описать все это? О ужас! Только не это!

С жалобным воплем я отпрянул от колодца и, закрыв лицо руками, горько заплакал.

Жар быстро нарастал, и я снова открыл глаза, дрожа как в лихорадке. В комнате опять произошла перемена – на этот раз изменилась ее форма. Как и прежде, сначала я напрасно пытался понять, что происходит. Но мне недолго пришлось теряться в догадках. Я дважды спасся, и инквизиторы были раздражены – а значит, мне уже недолго оставалось играть в прятки с Костлявой.

Прежде комната была прямоугольной; теперь же я заметил, что два ее угла сделались острыми, а два, соответственно, тупыми. Эта трансформация происходила быстро, сопровождаясь глухим шумом и скрипом. В одну минуту комната перекосилась, но на этом превращения не закончились. Я уже не надеялся, что они остановятся; я готов был прижать к груди раскаленные стены, которые казались мне символом вечного покоя. «Смерть, – говорил я себе, – какая угодно, только не в колодце!»

Безумец! Как же я не понял, что они загоняют меня именно в колодец, что только ради этого меня окружили огнем? Мог ли я выдержать жгучее дыхание пламени, мог ли устоять на месте? Просвет между стенами становился все уже, и времени на размышления у меня почти не осталось. В самой широкой части раскаленного ромба зияла пасть колодца. Я хотел отступить – но стены, суживаясь, гнали меня вперед. Наконец настала минута, когда мое обожженное скорченное тело не находило себе места. Я уже не боролся, но то, что происходило в моей душе, выразилось в долгом крике, исполненном отчаяния. Пошатываясь, я стоял у края колодца, не смея заглянуть в него.

И вдруг послышался гул человеческих голосов, пальба, звуки труб! Могучий рев сотряс воздух, словно раскат грома! Огненные стены отступили. Кто-то схватил меня за руку в ту минуту, когда я, изнемогая, готов был упасть в бездну. То была рука генерала Лассаля. Французская армия вступила в Толедо: инквизиция была захвачена.