Мы прошли в соседнюю комнату размерами в половину большой. Радимова остановилась в дверях и вполголоса дала указания операм из следственной бригады, уже почти закончившим осмотр места преступления.

Они начали работу заново. Искали, как я услышал, вещи другой женщины. Той, которая проживала некоторое время назад вместе с убитой Соколовой. Пытались найти ее же отпечатки пальцев, которых в квартире должно было бы остаться множество, если только эта пресловутая Надежда не стерла их умышленно.

Такой ее поступок уже сам по себе говорил бы о том, что эта Надежда – преступница. Если за человеком ничего не числится, то какой ему смысл скрывать свои отпечатки пальцев? Так считала капитан Саня.

Такие действия вызвали у меня только не-здоровую ухмылку. А вдруг преступник был здесь позже Надежды и стер все отпечатки? Но этот вопрос я сразу высказывать не стал, оставил его про запас, когда снова буду обсуждать с капитаном Саней личность возможного преступника.

В маленькой комнате работал только один опер – старший лейтенант Аверьянов, молодой парень с умными, как у собаки, глазами. Он проверял файлы на компьютере и встал при нашем появлении.

– Есть что-то интересное?

– Это компьютер мальчишки. Кое-что интересное есть. Хотя я сомневаюсь, что может иметь отношение к убийству.

– Что там?

– Какой-то педофил пытался навязать мальчишке знакомство, присылал соответствующее видео. Его нужно просматривать специалистам по таким делам. Там пара художественных фильмов. Я не берусь судить, является ли это попыткой совращения.

– Компьютер оставь на месте, а данные с него забери на экспертизу. Есть на что скачать?

– Внешний диск. Специально для этих целей.

– Хорошо. Сделай. Надо найти отца мальчика, чтобы они вместе приехали. Поищи, может, в компьютере есть переписка.

– Есть что-то. Целая папка писем в обе стороны. До них я еще толком не добрался.

– Хорошо. Покажи Тиму Сергеевичу принадлежности молодого ниндзя.

Аверьянов выдвинул верхний ящик стола и сказал:

– Нунчаки – это я понимаю. А бамбуковые палочки – не знаю, что такое.

– Нгивара, – объяснил я, и капитан Саня записала незнакомое слово в свой блокнот. – Парное оружие. Ими можно с двух рук наносить удары по местам скопления нервных окончаний. Одно из ответвлений стиля ядовитой руки. Он является частью школы тай-чи. Только она никакого отношения к ниндзя не имеет. Это китайское направление. Но сейчас все смешалось. – Я взял одну палочку, рассмотрел ее. – Вполне серьезное оружие, которым ни разу не пользовались.

– Почему ты так решил? – прозвучал естественный вопрос капитана Сани.

– Концы не обломаны. У мальчишки были для тренировки другие нгивара, или он только намеревался заняться этим делом.

– Хорошо иметь под рукой эксперта, – сказал Аверьянов Радимовой.

Надо же, в его голосе даже не прозвучало пренебрежения ко мне, дилетанту.

Мы вышли в большую комнату.

Опера доказали, что не зря зарплату получают. Они принесли из ванной еще один женский халат, влажный и грязный, набросили его сверху на тело убитой, примерили и пришли к выводу, что он ей не принадлежал.

– Кто-то мылся и бросил халат на холодный кафель, чтобы не вставать на него чистыми босыми ногами. Потом этот человек запихнул тряпку под ванну и забыл про нее. Халат там с полгода пролежал, – проговорил опер.

Капитан Саня от такого вывода расстроилась больше тех парней, которые на четвереньках вытягивали этот халат из-под ванны. Но она приказала приобщить находку к вещдокам. За неимением других, по-моему.

– Александра Валерьевна! – С кухни вышел долговязый и тощий дактилоскопист Леонтьев, про которого она однажды сказала, что он неровно на нее дышит. – Я нашел на одном из бокалов отпечаток, который точно не принадлежит убитой. Поверхностное, понятно, исследование, но там на подушечке шрам, которого у покойной нет. Отпечаток узкий и длинный. Такие характерны для женщин, которые тщательно следят за своими руками.

– Отлично, Слава! Как только к себе вернешься, сразу по базе его прогони. Больше отпечатков нет?

– Впечатление такое, что кто-то усердно поработал тряпкой. Причем не только в большой комнате, но и в спальне, на кухне, в детской, в ванной и даже в туалете.

– Тренироваться сегодня не будешь, – утвердительно и укоризненно сказал я Радимовой.

– Я ночевать в кабинете собралась с такими-то делами. А ты о тренировке говоришь. Да и поздно уже, почти ночь.

– Тогда я поехал. Здесь мне делать нечего.

– Чего-то интересного не ждешь?

– Меня, помнится, на другое дело нанимали.

– Так вы категорично считаете, что это разные преступники действовали? – спросил Владимир Владимирович, в очередной раз глянув на меня с подозрением, хотя ментом и не был.

По крайней мере по службе. Может быть, только по душевной составляющей его странноватой личности.

– А пока будете опять плохо говорить обо мне у меня за спиной, осуждать мое мнение? – Он улыбался, чтобы его слова можно было принять и за шутку, и всерьез.

В моем же понимании все сказанное сильно походило на патологию.

Поэтому я ответил вполне серьезно, может быть, даже излишне жестко:

– У нас в спецназе есть старая поговорка. Говорят, она сохранилась еще с войны и была весьма популярна у фронтовой разведки. «Если у вас за спиной говорят о вас хорошо, значит, вы лежите в гробу на животе». Владимир Владимирович, уж поверьте, вы слегка преувеличиваете важность собственной персоны. У меня и без вас есть о чем говорить с людьми. Имеется множество вопросов, которые волнуют мою скромную особу сильнее всего остального, в том числе и ваших профессиональных заключений, хотя к ним я прислушиваюсь. А что касается личности преступника, будут факты, станем размышлять. – Я пожал плечами: – Пока я таковых не вижу.

– Утром заезжай ко мне, – предложила капитан Саня, обрывая наш не самый дружественный разговор. – Может быть, к утру и факты появятся. Я в кабинете буду. С утра убегать никуда не планирую, если только нового похожего убийства не случится.

– После пробежки сразу приеду, – пообещал я, этими словами укоряя ее за то, что она и утреннюю тренировку тоже пропустит.

Еще будучи командиром роты спецназа, я твердо усвоил правило – к любым занятиям следует относиться предельно серьезно, тем более к тем, от которых может зависеть твоя жизнь. При этом никто не мог точно сказать, что именно эти вот навыки вскорости тебя спасут.

Нельзя было утверждать, что, намотав лишние десять километров в неделю, ты станешь настолько хорошим стайером, что сумеешь убежать от смерти. То же самое относилось к рукопашке или умению стрелять.

Это, конечно, в первую очередь касалось тех солдат спецназа ГРУ, которыми я командовал. Я старался привить бойцам своей роты не просто привычку, а любовь к занятиям, стремление каждый день преодолеть очередной рубеж, будь он хоть на полсантиметра выше прежнего.

Обычно после пары месяцев занятий солдаты привыкают к нагрузкам и сами придумывают их себе. Обучая других, я и сам втянулся. Да так, что уже не имею сил отвыкнуть, чувствую постоянную потребность к самосовершенствованию во всем.

Недавно я начал посещать занятия в школе экстремальной езды. Когда-то я закончил два из трех курсов, положенных офицерам спецназа ГРУ, на специальном автомобильном полигоне. На третий я поехал бы только после получения майорской звездочки. С ней у меня, увы, не сложилось, хотя мне уже обещали повышение и новую должность сразу, как только позволит выслуга лет.

По большому счету, я сам мог бы учить тех преподавателей, которые пытались натаскивать меня. Все знания, которые они давали сначала теоретически, я уже давно впитал в себя и даже отработал их на практике до автоматизма. Но эти занятия давали мне какую-то дополнительную практику, восстанавливали слегка подзабытые навыки, подтверждали рефлексы, а это многое значило.

Так, видимо, было заложено в меня природой. Все, за что брался, я старался сначала в подробностях изучить, а потом и отработать. На эти пресловутые курсы я пошел, честно говоря, только потому, что школа имела свой полигон.

Общедоступные занятия по физической подготовке я был в состоянии проводить самостоятельно, даже тренировал Радимову, хотя она не рвалась стать высококлассным бойцом-рукопашником. Капитан Саня с великим удовольствием уворачивалась от тренировок, как только ей представлялась такая возможность, хотя вслух этого не произносила. Но я чувствовал. Это было не ее.

Ситуация складывалась как с тем алкашом, который решил бросить пить, сдать бутылки и купить машину. Держится день, два, а на третий говорит: «Нет, это не мое».

Точно так и капитан Саня. Она даже иногда боксерский тренировочный манекен бить жалела. Мне это не нравилось, понятное дело.

Поэтому утром следующего дня я особенно на нее сердился, даже был слегка зол и сам тренировался интенсивнее, чем обычно. Словно выполнял свою и ее норму. Хотя и не был уверен в том, что такие вот мои энергозатраты пойдут ей на пользу.

Моя пробежка затянулась на лишних полчаса, но это вовсе не значило, что я укорочу свое общение с боксерским мешком. Время было раннее, но народ уже поднимался. Из-за стен порой доносились звуки гораздо более громкие, чем мои удары.

После занятий я принял прохладный душ, быстро собрался и сдержал слово, данное капитану Радимовой. Я поехал не к себе в детективно-правовое агентство, а в городское управление внутренних дел.

Капитан Саня уже умудрилась где-то умыться, и даже глаза ее не были красными, не говорили о бессонной ночи. Она сильно старалась казаться бодрой или в действительности была таковой. Может, просто лишку кофе в буфете своего управления потребила.

Это, как я считаю, не к добру. Кофе дает бодрость лишь на короткий период. Вскоре снова подступает усталость, причем еще более сильная, потому что кофе сам по себе забирает силы.

– Зарядку делала? – спросил я.

– Обязательно. Но короткую. Потом, когда уже народ по улицам пошел, быстрым шагом вокруг квартала трижды обошла. Это вместо пробежки. Только вот для избиения мне никто не подвернулся. Не суди строго, товарищ тренер.

– Уговорила. Делись новостями, если они есть.

Капитан Саня выложила из ящика на стол тонкую папку с материалами уголовного дела, только еще формирующегося, даже не оформленного по правилам.

– За пять минут до твоего прихода привезли заключение Владимира Владимировича. На сей раз он согласился с тем, что ранения могли были нанесены сякеном. Точнее, несколькими, потому что они носят разный характер. Причина смерти – обширное кровоизлияние в мозг вследствие удара кастетом по затылку. Преступник был высокого роста, бил сверху вниз. Про классический оверхенд я ему сказать вчера просто не успела.

– Ты по-прежнему считаешь, что удар был нанесен женщиной среднего роста, даже совсем невысокой, если судить по фотографии жены Ильи Константиновича, стоящей рядом с ним? Я не думаю, что она снималась, опустившись на колени.

– Я не считаю, а лишь предполагаю. Но от своей версии не отказываюсь. Слишком много косвенных улик, нитей, связывающих убийство в Краснодаре шесть лет назад с тремя в Челябинске и двумя в нашем городе. Тем более что я как будто чувствую присутствие у нас этой На-дежды Ивановны Тропининой. Она как призрак бродит где-то здесь. Ты сейчас свободен?

– Да, если не учитывать, что я занят расследованием.

– Тогда давай продолжим это дело. Я уже успела отправить два запроса. Результаты в материалах. – Она кивнула на тонкую папку, в которую я еще не успел заглянуть. – Когда было совершено убийство в Краснодаре? То, самое первое? Когда оттуда уехала Алевтина Геннадьевна Соколова? Я думала, что здесь может быть какая-то связь. Найти ее не успела, но уехала Алевтина Геннадьевна через семь дней после того убийства. Она могла знать, что Тропинина преступница. В этом случае Соколова не должна была бы принимать ее у себя в квартире здесь, в нашем городе. Или она просто боялась возразить, а та обнаглела и пришла. Мол, здравствуйте, я ваша тетя.

– Да, наверное. – С этим нельзя было не согласиться. – Если только Соколова не знала чего-то такого, что нам не известно. Например, кто был убийцей в Краснодаре. Так куда сейчас едем?

Мне не составило труда догадаться, что капитан Саня опять хочет использовать меня как личного извозчика. То обстоятельство, что я попутно выполнял и обязанности капитана частного сыска, особой роли в этом случае не играло.

– Нужно встретиться с Вениамином Соколянским.

– Это кто?

– Сын Алевтины Николаевны. Мальчишке двенадцать лет. У детей память цепкая. Хочу показать ему фотографию Надежды Ивановны. Видел ли он когда-нибудь эту женщину вместе с матерью? Естественно, с учетом скидки на те самые семь или восемь лет. Если даже пожилые люди, соседи Соколовой, узнали, то мальчик тем более не ошибется.

– А разве соседи узнали? Насколько я помню, они ответили очень неуверенно, что только слегка похожа.

– Забыла тебе сообщить. Это уже после твоего отъезда было. Когда тело на носилках спускали, вышла в подъезд Лидия Илларионовна и сразу ко мне. Захотела еще раз на фотографию посмотреть, даже спросила, когда та сделана. Потом сказала, что они с мужем посоветовались, подумали и решили, что это и есть та самая Надежда, которая у Соколовой жила. Она дружила с Василием, ее сыном, несмотря на разницу в возрасте. У взрослого человека и ребенка были какие-то общие интересы. Их что-то связывало. Жалко, что самого Василия сейчас в городе нет. Но я уже созвонилась с его отцом по электронной почте, сообщила об убийстве, запросила номер телефона. Он как раз за компьютером сидел. Очень удивился, но сотовый номер прислал. Я сразу позвонила. Они сегодня должны выехать из Краснодара. Если найдут деньги, вылетят самолетом. К сожалению, финансово я им помочь не могу. Пока не приехали, давай к Вениамину съездим.

– Поехали, – согласился я. – Куда?

– Адрес не помнишь?

– Место убийства?

– Конечно. Там сегодня к похоронам готовятся. Они завтра. Людям не до нас. Но я думаю, это и к лучшему. Никто мешать не будет. Двенадцатилетнего мальчика не погонят в морг за телом матери. Пока не привезли, давай съездим.

Доехали мы быстро. Конечно, можно было бы поставить машину на стоянку для жильцов. Не думаю, что охрана стала бы возражать против этого. Но я опять, как и минувшим днем, проявил скромность и оставил «Джимни» перед знаком, запрещающим остановку.

Мы прошли в дом, поднялись на нужный этаж, позвонили.

Дверь нам открыла женщина в темном платке, повязанном поверх копны ярко-рыжих волос. Если бы не они, уложенные в три «вороньих» этажа, я, возможно, и не сумел бы узнать Юлию Юрьевну Соколянскую. За пару дней, прошедших после нашей встречи, она постарела как минимум лет на семь-восемь. Но капитан Саня, похоже, уже видела ее такой, поэтому не приняла за внешне схожую дальнюю родственницу, приехавшую на похороны.

– Здравствуйте, Юлия Юрьевна. Извините, что в такой день беспокоим вас. Нам необходимо поговорить с Вениамином.

– Да-да, вы работаете, и это хорошо, – проговорила пожилая женщина. – Проходите, внук дома. Веня!..

Мы вошли. Я в этой квартире был впервые, хотя именно такой и представлял ее по протоколу осмотра места преступления.

– Сейчас, бабушка. Я в Интернете, – донесся ломающийся голос из второй комнаты.

Он чем-то походил на тон Александра Тропинина, хотя разница в возрасте составляла два года.

– Проходите туда. – Юлия Юрьевна повела рукой.

Капитан Саня постучала, дождалась ответа и толкнула дверь, не имеющую замка. Мы вошли.

Признаться, мне показалось, что я уже бывал в этой комнате. Причем совсем недавно. Я не сразу сообразил, что здесь совсем другие обои и шторы на окнах.

У стола за компьютером сидел не опер следственной бригады, а мальчишка, как я уже знал, двенадцати лет. Вениамин Соколянский был достаточно крупным ребенком для своего возраста.

Но над кроватью тоже висела катана в ножнах. У меня даже появилась уверенность в том, что если выдвинуть верхний ящик письменного стола, то там обязательно окажутся нунчаки и две бамбуковые палочки нгивара.

– Я капитан Радимова из уголовного розыска, – представилась Александра Валерьевна.

– Вот и полиция в гости пришла, – констатировал мальчик довольно развязно. – Я думал, вы позже приедете. Так рано не ждал.

– Я с Вениамином уже созванивалась, – объяснила капитан Саня, повернувшись ко мне.

– Верхний ящик стола выдвини, если тебе не трудно, – попросил я.

– Это что, обыск? – с вызовом спросил Вениамин.

– Нет. Простой интерес. При обыске я вы-двинул бы ящик сам.

Мальчишка кривовато усмехнулся и выдвинул ящик. Я оказался прав. Лишнего там ничего не было. Только зарядное устройство для телефона, нунчаки и нгивара. Палочки, как и в столе сына Соколовой, абсолютно новые, с целыми остриями.

– Нгивара не занимался? – спросил я.

– Нет еще. Откуда вы знаете?

– Вижу, что совсем новые. Ходишь в школу ниндзюцу?

– Да.

– А кимоно у тебя есть?

Вениамин молча встал, открыл шкаф, вытащил и показал нам темно-коричневое кимоно. Чистое и отутюженное. Делал он это с гордостью.

– Вы в кимоно тренируетесь?

– Только старшие гэнины. Мальчишки моего возраста работают в простых спортивных костюмах.

Тут я вспомнил слова Александра Тропинина. Школа ниндзюцу в городе только одна.

– К Илье Константиновичу ходишь?

– Да. Он наш дзёнин. Это что, запрещено законом?

– Вовсе нет. Я считаю Илью Константиновича достойным человеком и хорошим тренером. Сам собираюсь сегодня к нему в зал заглянуть. Даже договорился уже на вечер. Значит, увидимся.

– Меня сегодня не будет, – сказал Вениамин. – Траур. Илья Константинович пять минут назад уехал. Он знает. Сам сказал, чтобы я на этой неделе на занятия не ходил. Бабушка с ним согласилась.

– Я понимаю, что такое траур, – со вздохом сказал я.

Мне доводилось выносить с поля боя тела друзей. Но участие в боевых действиях из-за этого нам никто не отменял.

Впрочем, проводить параллели между ними и занятиями в школе ниндзюцу мне показалось не корректным даже мысленно. Точно так же нельзя сравнивать психику опытного офицера спецназа и мальчика двенадцати лет от роду.

Чтобы скрыть свои мысли, не транслировать их глазами, я спросил:

– Нгиварой работать тоже Илья Константинович будет обучать?

– Нет. Он сам этого не умеет. У нас есть хороший специалист. Он где-то в другом городе учился. Нарочно, говорит, ездил. Палочки там покупал. Настоящие, китайские. Нам привез. Без навара продавал. По своей цене.

– По большому счету, нгиварой может стать простая авторучка. В Израиле даже промышленно такая выпускается. Называется тактической ручкой «Узи». Она и писать может, и для ударов годится. Делается из высокопрочных легких сплавов. Никто не подумает, что это оружие. А можно пользоваться и простой ручкой. Нужно знать, куда бить.

Я заметил, что мальчишке стало интересно со мной общаться. Он, видимо, сильно увлекся всякими восточными штучками и легко впитывал в себя информацию.

Но капитан Саня не прочувствовала ситуацию.

Она вытащила из сумки фотографию Наде-жды Ивановны Тропининой и перебила наш выстраивающийся диалог:

– Мы, Вениамин, вообще-то вот зачем приехали. Посмотри на фотографию. Ты никогда эту женщину рядом со своей мамой не видел? Только сразу учти, что этот снимок сделан лет семь-восемь назад. За это время она могла измениться.

Вениамин принял лист, повертел, посмотрел прямо, потом сбоку, из чего я сделал вывод, что у него что-то не в порядке со зрением. Видимо, есть какие-то нарушения в хрусталике. В подтверждение моих мыслей мальчишка водрузил на нос очки с узенькими тонкими стеклами и еще целую минуту смотрел на фотографию.

Мне показалось, что в это время о чем-то думал. Может быть, выстраивал в голове свой ответ. Мальчик явно был не простачок.

Наконец-то Вениамин вернул фотографию и сказал:

– Видел несколько раз. Она к маме приходила. Кажется, одна из ее подруг. У мамы много их было. Эту женщину, кажется, Надей зовут. Только она сейчас другая. Как-то округлилась вся. А что, вы ее подозреваете?

– Нет, проверяем всех, кто контактировал с твоей мамой. Кто-то что-то может вспомнить, подсказать важный факт. Спасибо. – Капитан Саня убрала фотографию в сумку.

– А сякенами ты тоже занимаешься? – спросил я.

– Только на тренировках. Мне еще рано. Сильного броска нет. Через пару лет сякены себе заведу. Сейчас они мне ни к чему. Пока только траекторию движения руки нарабатываю до автоматизма.

– Ладно, не будем тебе мешать, – сказала капитан Саня.

На мой вкус, она сильно поторопилась, но возражать было поздно.