Всю последнюю неделю великий князь московский пребывал не в настроении. Причину знал. Вырвавшись из казанского плена, вздохнул облегченно, а в Москве снова в коий раз увидел, как плетутся против него заговоры. И все те же супротивники. Дядька, родной брат отца, Юрий, князь звенигородский. Он хоть и не в Москве пребывает, а в своих вотчинах, да деяния его недобрые чувствует великий князь Василий.
Вот и бояре московские, какие его сторону держат, иные Юрия на прошлой Думе они знать о себе дали. А пуще всех боярин Старков выкрикивал.
А все с чего началось? Тверской князь Борис попросил казной поделиться, уж какой вой на Думе поднялся. И никто не стал вспоминать, что тверской князь деньги в Казань послал, чтоб московского князя вырвать из неволи.
Василий на Думе уговаривал бояр московских. Кое-кто с ним нехотя согласились, потрясли казной, а иные ни в какую, в скудости плакались.
Вернувшись с Думы, великий князь зашел в келью к великой вдовствующей княгине-матери. Она сидела в полумраке у налоя, перед рукописным Евангелием. На сына посмотрела строго. Василий вдруг увидел, как постарела мать, эвон, как лик избороздило и прядь седых волос из-под черного повойника выбилась.
– Тяжел разговор был ноне на Думе, матушка, – сказал Василий. – Нашлись такие, кто недовольство свое казал.
– Аль то внове? – нахмурилась Софья Витовтовна. – Старый волк в Галиче ноне сидит, а волчонок его в Москве у боярина Ивана Старкова гостит, да не один, а с князем Иваном Можайским. Те ведь, сыне, о том ведомо. А Шемяка Дмитрий, ох, как коварен. Мне то ведомо. Ты, сыне, остерегайся его.
– Старков-то и ноне старался.
Софья Витовтовна поднялась грузно, платочком губы отерла, снова заговорила:
– Ты бы, сыне, того Шемяку прищемил, велел бы схватить, да в темницу, чтоб не плел сети против великого князя. Аль запамятовал, как казанцы тя на Шерли побили, раны нанесли и как в плену у них томился. Что, Шемяка тя выкупил? Тверской Борис тя пожалел. Нет, сыне, Шемяку надобно к рукам прибрать.
Василий руками замахал:
– Как, матушка, можешь ты такое сказывать? Я такого и помыслить на Дмитрия не могу, брат он мне двоюродный.
– Ох, ох, Василий, речь твоя неразумная, хоть и великий ты князь. Чую, горько посожалеешь ты. Жалость твоя слезами выльется.
– Мне бы, матушка, лаской с ним уговориться.
Вдовствующая великая княгиня головой затрясла.
– Весь ты, Васенька, добротой в отца своего. И жена у тя такая же добросердечная. Ей бы, Марье Ярославне, только детей рожать, либо в монастырь постричься. А она, поди, не думает, что великая княгиня московская не токмо о семействе печься должна, но и о княжестве. – Неожиданно взгляд ее потеплел. – Вот я на Ванятку, внука своего погляжу, и в нем будто отца своего Витовта, великого князя литовского, облик проглядываю. Вот бы взял он что от прадеда своего…
– Все в руце Божией, матушка.
– Да уж воистину. Однако на Ивана, внука своего, полагаюсь. Ноне он мал, но час настанет его.
– Я, матушка, на прошлой седмице исповедался у архиепископа Ионы. Стар митрополит Фотий и совсем немощен.
– Куда уж ему митрополией владеть, чую, скоро его час настанет, и он перед Господом предстанет. Кого, сыне, мыслишь в Константинополь слать, на патриаршее благословение, на чин митрополита московского.
– Мыслится мне, матушка, лучше Ионы нам не сыскать.
Софья Витовтовна с ним согласилась. Она и сама уже давно о том мыслила, Иона старец святой, на подвиги иноческие его старцы известные наставляли с отроческих лет: Варфоломей из Симонова монастыря, Иоан Златий и Игнатий.
– Одно чуется мне, сыне, недруги наши, Юрий с сыновьями, как бы не переступили нам дорог.
– Ужли они на такое пойдут?
Старая вдовствующая великая княгиня улыбнулась кончиками губ.
– Аль те, сыне, история неведома? Оглянись в прошлое, она кровью пропитана еще с Бориса и Глеба…
Покидал келью матери Василий, так и не найдя успокоения своей душе.
В хоромах у боярина Ивана Старкова, что на Таганке, засиделись допоздна. Не один жбан пива хмельного выпили, не один поросячий бочок съели. Девка из трапезной в поварню металась, а как стемнело, свечи зажгла.
В углу стола гора костей. Она все росла. Снова вошла девка, огребла кости в бадейку, вынесла.
Иван Старков годами старше гостей, и Ивана Можайского, и Дмитрия Шемяки. У Старкова борода лопатой, с проседью, в столешницу упирается, а брови седые, нависшие. Не говорит, гудит:
– Не гоже, Василий на великом столе уселся. Нас, бояр рода древнего, поучает.
Долговязый князь Можайский от гнева брылами трясет:
– Василию поклониться бы Юрию, да уму-разуму поучиться. Старость уважать надобно, а он, вишь, много возымел!
Щурит хитро глазки Шемяка, слушает. Но вот момент улучил, вставил:
– Откель ему, умишку-то, пребывать? У Василья его николи не бывало. Да и отец его, великий князь Василь Дмитриевич, не щедр был рассудком, головой жены своей литовки жил. А та править намерилась, как отец ее, великий князь литовский Витовт.
– Терпели Софью, ибо побаивались литовца, – прогудел боярин. – А ноне, когда не стало Витовта, чего Софьи остерегаться?
– Во-во, – согласно закивал Иван Можайский. – Надобно ее с Васильем да всем их семейством из Москвы в какой-нибудь захудалый удел выселить.
– Верный сказ, – прогудел Старков. – А Юрию бы на княжестве великом сидеть, да нас, бояр, честить, селами и городками наделить.
Долго судили, рядились. А ближе к полуночи уговорились выждать момент и силой выдворить великого князя Василия с матерью его Софьей Витовтовной, с женой и чадами отправить в глухомань удела московского.
Печально звонили колокола, плакала земля русская. Умер митрополит Фотий, умер владыка паствы православной.
Собрались священнослужители из всех русских княжеств и на соборе назвали архиепископа Иону, кому надлежало занять сан первосвятителя до посвящения его патриархом царьградским…
Но суровым было время. В распрях жило московское княжество. Семь лет не представлялось Ионе возможным выехать в Царьград к патриарху. Семь лет временно назначенный первосвятитель Иона управлял московской митрополией.
Великому князю московскому стало известно, дядька Юрий Дмитриевич из Звенигорода переехал с двором и дружиной своей в Галич. А с ним и боярин Всеволжский. Отчего, Василий и не задумывался. Галич – город князя Юрия, ему великим князем Дмитрием Ивановичем жалован, потому и волен он жить, где пожелает, в Звенигороде ли, в Галиче.
Что до Всеволжского, так боярин обиду держит.
Прознав о том, Софья Витовтовна поморщилась:
– Злобствует боярин Иван Дмитриевич. А по мне, давно пора забыть, как в тести к великому князю лез. Поди, за то и покарал его Бог, Алене в мужья смерд вчерашний достался.
А старой чернице-приживалке заметила:
– Всеволжскому покаяться бы, да на коленях приползти, я бы его простила. С кем не бывает. Конь о четырех ногах, да спотыкается.
Протерла черница слезливые глазки, прошамкала беззубо:
– Обскажу те, мать, о чем! У боярина Старкова; гостенек намедни побывал. Шемяка, князь галичский.
– Откуда прознала?
– От девки дворовой.
– О чем Шемяка со Старковым Ванькой речь вели?
– Не ведаю, княгиня-матушка.
Софья Витовтовна метнула гневный взгляд:
– Коли сама не проведала, к чему сказываешь? Экая недотымка!..
Пришедшему к ней князю великому Софья Витовтовна сызнова о Шемяке и Старкове речь повела, да Василий словам матери значения не придал.
Мало ли, о чем люд говорит. Эвон, уже полтора десятка лет о том сказывают.
Можайский Москву покинул, едва городские ворота открылись. Крытый возок прокатил грязными улицами Таганки, через Земляной город выбрался в поле.
Потянулись избы, огороды, обнесенные изгородями от зверя дикого, что приходил из ближайшего леса.
Кони тащили возок ленивой рысцой. То ли лошадки были не слишком прыткие, то ли ездово й подремывал, от ночного сна не отошедши.
Да и князь Иван тоже поначалу сон доглядывал, а потом речи за столом вспоминал. Соглашался с боярином Иваном Старковым и с Шемякой, засиделся Василий на великом столе.
Однако мысленно с ними в одном не согласен. Можайский свое в мыслях держал. Тестем своим сказанное обдумывал. А говорил тот, ох, какие слова, Ивану приятные. Тебе бы, Иване, не на столе можайском сидеть да в окружении бояр худородных, а в Москве на столе великокняжеском.
Князь Иван о том постоянно думает. О столе великокняжеском и князь звенигородский мечтает, и дети его, сыновья Шемяка и Косой.
А он, можайский князь, вот воротится в свой удел и, таясь, отправит в Вильно к Казимиру тестя своего с грамотой и в ней отпишет, чтоб помог посадить его на московский стол. А за то он, Иван, отдаст ему Ржев и те городки, какие Казимир пожелает…
Трясясь в возке, можайский князь думает, как бы взбеленились и Шемяка, и Василий, прознав его мысли. Да и Борису тверскому не в радость то показалось бы…
Долговязый, мордастый Иван Андреевич Можайский, широко открыв глаза, ощеривается, представляя, как он войдет великим князем в палаты кремлевские.
И говорит вполголоса:
– Эх, кабы Казимир подсобил, а я не поскуплюсь. Черт с ними, Смоленском и Вязьмой, да с иными землями русскими, что за Литвой. Только бы на княжестве Московском усесться.