Подъезжало к Казани посольство великого князя тверского. Да и посольством как его назвать, коли в древней колымаге ехали боярин Семен, оружничий Гавря, да толмач, крещеный татарин Яшка.
Однако добирались они, напутствуемые строгими словами самого князя Бориса: до хана Улу-Магомета добраться, грамоту и подарки вручить. А без великого князя московского не ворочаться.
В колымаге дворецкий с оружничим позади на сиденье, а толмач впереди жался. За дорогу обо всем переговорили, а главное только в мыслях держали, ну как велит хан схватить их и в темницу кинуть? Не лазутчики ль они, не подосланные ли тверским князем доглядатаи? Выведают, какие силы у казанской орды, да как ее сопротивление сломить, а потом нападут враз всеми силами на Казань…
Из Твери выезжали, земля была еще местами мерзлая, а ближе к Казани весна знать дала, все зазеленело, почки на деревьях распустились. Ездовые по первой траве правили, все грязи меньше.
От Нижнего Новгорода, где-то за Сурой-рекой, селения стали попадаться. Реже татарские, больше чувашей, мариицев и других народцев, какие под ханом казанским живут.
Иногда дорогу послам тверским заступали караулы татарские. Однако, услышав, что едет посол к Улу-Магомету, бесчинств не проявляли, пропускали молча.
Дворецкий сказал:
– Эвона, сколь бесчинства творит Улу-Магомет Твери и Москве, да и иным княжествам удельным. Всей земле русской грозит.
И голову к оконцу колымаги поворотил.
Чем ближе была Казань, тем молчаливее становились пассажиры колымаги. Вздохнул боярин Семен:
– Ох, когда-то ворочаться доведется?
Гавря поглядел на боярина недоуменно. Впервой о том заговорил. А ведь в душе держал. Сказал:
– О чем речь твоя, боярин Семен? Чать, хан не долго станет держать нас. К чему мы Улу-Магомету?
Дворецкий, будто оправдываясь, сказал:
– Да не о том я, Гавря. Антониду, боярыню мою вспомнил. Уж как убивалась, меня провожая…
И замолчали на всю остатную дорогу. Только когда под самой Казанью потянулись домишки татар, каменные, прячущиеся за дувалами, и колымагу встретил мурза, посольство оживилось.
Перевесившись с седла, мурза о чем-то оживленно заговорил. Ему ответил толмач Яшка.
Они переговаривались довольно долго, пока, наконец, мурза рукой махнул, и колымага тронулась.
Яшка-толмач сказал:
– Улу-Магомету о вашем приезде известно.
А мурза велел ехать в караван-сарай.
На четвертый месяц потянуло, как бросили великого князя московского в темницу.
Василий долго не мог понять, как в такую непогоду сумели подобраться казанцы, напали коварно…
По утрам с лязгом открывалась железная дверь темницы, впуская свет и свежий воздух, входил старый татарин, приносил жареные на конском жире лепешки и куски отварной конины, ставил бурдюк с вонючим кумысом и, не проронив ни слова, уходил до следующего утра.
День за днем, ночь за ночью отсчитывал московский князь. Первые недели ждал, когда поведут его к Улу-Магомету, но тот будто забыл о нем.
Однако хан помнил о князе Василии.
С той поры, как привезли московского князя в Казань, хана не покидала назойливая мысль, как поступить с именитым пленником. Держать в Казани – можно ждать неожиданного набега русичей на ханство, потребовать выкупа – но даст ли Москва?
А князь Шемяка уже присылал верного ему человека, и тот передал, Шемяка просит не отпускать Василия.
Хан понимает, Шемяка собирается захватить великое княжение.
Но если Шемяка о том думает, так пусть шлет в Казань дары… Но они должны быть щедрыми…
Улу-Магомет хлопает в ладоши, говорит рабу:
– Позови муфтия Индриса.
И ждет, продолжая думать, решать так вдруг возникшую задачу.
Но вот, согнувшись в поклоне, появился муфтий. Мягко ступая, он подошел к ковру, сложил на груди бледные руки.
– Садись, муфтий, и подай мне совет.
– Аллах милостивый, милосердный. Какой совет хан ждет от ничтожного муфтия?
– Индрис, конязь Шемяка надеется стать великим конязем московским и хочет, чтобы я держал Василия в темнице. Но тверской конязь Борис прислал мне подарки и просит отпустить Василия в Москву. Скажи, мудрый муфтий, как поступить мне?
– Великий хан, Аллах милостив и справедлив. Если дары, какие прислал тверской конязь Борис превыше тех, какие обещал Шемяка, ты отпустишь конязя Василия, а того боярина, что послал конязь Борис, ты, хан, посадишь в темницу.
Тонкие губы Улу-Магомета дрогнули, усмешка искривила желтое, подобно пергаменту, лицо хана.
– Хе, ты мудрый муфтий. Аллах велик. Я сделаю, как ты советуешь.
Дождь начался еще задолго до Твери. Он застучал крупными каплями по крыше колымаги, обтянутой кожей. А вскоре полил как из ведра. Его холодные брызги влетали в оконце, сыпали в Гаврино лицо. Оружничий отирался ладонью, не переставая думать.
От Казани он был в расстройстве. И оно не покидало Гаврю. Чем ближе подъезжал к Твери, тем большее волнение испытывал оружничий. Ни он, ни дворецкий и предположить не могли, что хан, освободив московского князя, кинет в темницу боярина Семена.
Колымага катила вдоль леса, скрипела, плакала. И также плакала душа Гаври. Он вспомнил, как они с Нюшкой появились в Твери и как дворецкий принял участие в их судьбе.
Вся жизнь пробежала перед очами Гаври. Что будет говорить он князю, оправдываясь? Он не исполнил его наказа, не уберег боярина, оружничий слышал голос Антониды, жены дворецкого.
– Как ты, Гавря, не доглядел, ведь боярин Семен послом ездил…
Что он ответит ей, разве только плечами пожмет.
Неожиданно Гавря ловит себя на мысли, что всю дорогу не вспомнил о жене, Алене. А она думала ли о нем?
Алена, Алена. Это боярина Семена задумка, женить его, вчерашнего смерда на дочери именитого Всеволжского.
Что из того, что князь Борис произвел Гаврю в оружничии, вотчиной наделил, в ряд бояр возвел, но в очах Алены он холопского происхождения остался. Может, потому и думает Гавря чаще о Нюшке, о ней вспоминает. Окажись она его женой, как сложилась бы жизнь Гаври?
Но о том только мысль мелькнула, а что станет сказывать князю, Гаврю тревожило всю дорогу.
Дождь прекратился неожиданно. Оружничий выглянул в окошко колымаги, увидел, как уползает туча, а за ней проясняется край неба.
Защелкали бичи ездовых, колымага покатилась, отбрасывая грязь от колес.
Великий князь тверской Борис весь вечер оставался в думной палате. Давно разошлись бояре, а он сидел, опершись на ладонь, искал ответ на вопрос, который встал перед ним с возвращением из Казани оружничего.
Дума, которую созвал с утра, была бурной, но безрезультатной. Бояре спорили, гомонили, но к чему взывали? Они и сами не могли внятно ответить. Борис бояр слушал, не перебивал, все хотел дельного совета услышать. Ан, кроме пустой говорильни ничего не было, Дорогобужский и Микулинский начали. Первый укоризненно промолвил:
– К чему слал-то Семена в Казань, аль не думал, чем окончится?
А второй поддакнул:
– Вот мы ноне в бороне, а Москва в стороне.
Холмский вскочил, метнул строгий взгляд:
– Вам, Андрей и Осип, лишь бы отсидеться. Вы не о русской земле помыслили, а о собственном покое. Нет, князь Борис, сын Александра, ты по совести поступил, а что хан по-разбойному Семена схватил, так в том его коварство.
Боярин Черед Холмского поддержал:
– Истину сказываешь, князь Михайло, московского князя великого выкупили, теперь удумаем, откуда деньги изыскать, чтоб Семена освободить.
Тут Кныш голос подал:
– А где их брать-то, коли казна пуста?
Помолчали бояре, потом снова загомонили.
– Оскудела, воистину…
Молчал великий князь тверской, слушал, да так и не дождавшись внятного ответа, думу распустил.
Смеркалось. Отроки свечи внесли в подставцах. Борис поднялся, перешел на женскую половину дворца. Княгиня Анастасия ждала его в горнице. Уловила тревогу в глазах. Сказала участливо:
– Что судьбу великого князя московского облегчил, в том честь твоя, княже. Знаю, что заботит тя, судьба боярина Семена… Казна наша бедна, где денег брать? А что, ежели попросить у великого князя московского? Мыслится мне, казна московская еще не истощилась…
Обнял Борис великую княгиню, улыбнулся в бороду.
– Ты, Настенушка, ровно мысли мои тайные читаешь. Видать из одного мы теста сделаны, княгинюшка. Верно, терзаюсь душой за дворецкого, как его из лап Улу-Магомета вырвать. Коварен, ох, как коварен хан Орды казанской.
Заглянул в глаза жене, продолжил:
– Была и у меня мысль, а не послать ли гонца к великому князю Василию, пусть потрясет мошной. На той неделе и отправлю грамоту в Москву.
Дома, в Твери, Борис чувствовал себя в безопасности. Сколько помнит он историю княжества тверского, здесь не зрели заговоры и не вели борьбу за великое княжение.
Пережила Тверь горькие годы, когда после восстания против ордынцев осаждали город тумены хана Узбека с дружинниками московского князя Ивана Калиты да суздальского князя Александра. Но и после того разорения князья тверские не зарились на великий стол.
А когда происками московского князя Юрия Даниловича хан Узбек казнил великого князя тверского Михаила, в великой печали пребывало Тверское княжество.
Из разрухи и пепла встала новая Тверь. Борис думает, отчего же московские Рюриковичи так алчны? Сколько ни копни в историю московской Руси, все кровь и вражда. Вот и ныне против великого князя Василия Юрий Дмитриевич с сыновьями поднялись. Эвон, как Шемяка возрадовался, когда князя Василия казанцы схватили, с грамотой гонца посылал, чтоб Улу-Магомет не отпускал из плена московского великого князя.
Знает Борис, в эти дни и Шемяка, и Косой в Москву заявились со своими московскими сторонниками, заговор готовили. Да Тверь их опередила, выкупила Василию свободу…
И опять-таки, чуть копнись в историю московских Рюриковичей, они злобой пышат, завистью неуемной. Эвон, посадил Невский сына Дмитрия на великое княжение владимирское и Переяславль-Залесский дал, как братья Андрей Городецкий да Даниил Московский на него, Дмитрия, поднялись, орду на Русь наводили, принудили-таки Дмитрия покинуть великое княжение, в монастырь удалиться…
Не зажигая свечи, князь прошелся по темной опочивальне. Тусклый свет малым лучиком пробивался сквозь высокое оконце, блеклым зайчиком дрожал на стене.
Тишину ночи нарушили окрики дозорных, застучала в била уличная сторóжа.
Борис подумал, каким будет ответ Василия? А в Казань он пошлет оружничего Гаврю, даже ежели время на осень повернет. Вот только воротится боярин Черед из Москвы.