Весь последний летний месяц тверской князь был в выжидании. Давно послал он к казанскому хану посольство. Оно повезло Улу-Магомету выкуп за боярина Семена.

Борис ждал результата, вида не подавал. На Думе о посольстве речи не вел, но в Твери знали, князю тревожно, как то отзовется хан, не сотворит ли еще какое зло?

В один из таких дней пришел во дворец архиепископ Вассиан. Давно уже не исповедался Борис, а у князя грехи имелись немалые.

Пытался отмаливать он их в домовой церкви, но Бориса они тревожили. В помыслах одно и держал, Тверь выше Москвы мечтал видеть.

Князю тверскому Вассиан показался еще более осунувшимся. Клобук на самые брови надвинул, а глаза жгут, в самую душу лезут. Поверх шелковой рясы крест серебряный и панагия.

Исповедал тихо, вполголоса. Отпустив грехи, вознамерился уходить, да Борис задержал.

– Владыка, отрапезуй со мной. Сам ведаешь, княгиня с детьми отъехала на богомолье в монастырь дальний…

Они сидели вдвоем в трапезной, ели пищу постную: рыбу отварную, огурцы да капусту квашеную, а еще лепешки ржаные.

Вели разговор не торопкий, князя давно волновал вопрос.

– Владыка, – сказал Борис, прожевав кусок сомятины, – все хочу спросить о том, что волнует меня. Да поди и еще кое о чем прознать хотел бы. – Он подался за столом, уперся грудью в столешницу, на Вассиана посмотрел пристально. – Отчего христианство, вера наша Христова, на православие и католицизм разделилась? Отчего мир христианский разрушен, нет единства в нем?

Вассиан насупился:

– Великий князь, вопрос твой не мне судить, а Собору первосвятителей. – Вассиан отодвинул от себя чашу. – Ты седни исповедался, а грехи тя все отягощают.

– Но, владыка, вопрос мой меня тревожит.

– Сын мой, когда соберутся первосвятители всех церквей на Собор Вселенский, им ответ держать на вопрос паствы христовой, в чем истина.

– Но ответствуй, владыка, как ты мыслишь?

Вассиан долго смотрел на князя, прищурившись. Наконец сказал:

– Вопросом своим ты поставил меня, князь Борис, перед дилеммой. Однако отвечу. Не может быть в вере Христовой двух ветвей. Учение Иисуса Христа единое, как един Бог. Он создатель всего, что миром именуется. Ученики его, апостолы святые, веру Господню несут в мир человеку: и христианину, и мусульманину, и иудею.

– Воистину, владыка, Господь всем нам судия, но ужли не могут первосвятители к одному прийти и с расколом церкви конец положить?

Вассиан резко поднялся. Ответил недовольно:

– Князь, речи твои и вопросы ересью отдают… Не хочу слышать их. – Одернув рясу, вышел из-за стола. – Молись, сын, и в молитве твое прозрение.

* * *

На исходе лета воротилось из казанского ханства тверское посольство, посланное выкупить боярина Семена.

Ехали двумя колымагами, в первой сам боярин с оружничим Гаврей, во второй сотник Игнат и толмач, крещеный татарин Яшка.

Пробирались по бездорожью землями казанской орды, через стойбища татарские кочевые, селами чувашей и иных народов.

Проезжали берегом Волги мимо лесов, местами уже менявших окраску зеленую на желто-розовую. Посольство сопровождало десятка полтора конных ордынцев, наряженных ханом сторожить послов, пока едут землями казанскими.

Боярин и оружничий в оконце колымаги поглядывали, переговаривались. Видели, как в татарских поселениях у кочевых кибиток татарки костры жгут, на треногах в казанах еду варят, конину свою любимую. Оравами детвора бегает, своры собак. На выпасах табуны конские, табунщики верховые ровно орлы зоркие на курганах замерли.

– Гляжу и диву даюсь, – сказал боярин Семен, – вроде бы с виду мирный народ, а ордой ходят разбойной, воинственной.

Оружничий Гавря с ним согласен. Сам повидал, когда на их деревню набегали. А боярин Семен продолжал:

– Силу ордынскую остановишь, когда свою силу ей противопоставишь.

И замолчал надолго, поглядывал в оконце колымаги.

Набежала тучка, прокапала редким дождичком, пробарабанила и уплыла на восток.

Гавря вспоминал, как уходили с Нюшкой в Тверь после набега ордынцев. Страшно было и голодно. А дворецкий, боярин Семен, снова заговорил:

– Пока меня в плену держали, поглядел я на эту Казань. Грозно укреплена, стены и башни каменные. А ведь нам, Гавря, ее брать доведется. Может, правда, не нам с тобой, иным кому, но только тогда, когда не станет усобицы меж князьями нашими. Но пока она есть, орды татарские беды причинять нам будут. И казанцы, и крымцы, а уж Золотая Орда, не доведи Бог, двинется на земли наши русские.

Оружничий на боярина поглядел, спросил:

– Сколь же лет Орда давить нас будет?

– Давить? Да давить будет до поры. А когда дань возить перестанем, после того нам силой оружной с Ордой померяться придется. И коли не одолеем, сызнова дань платить будем. А сколько лет, ты, Гавря, спрашиваешь, так на это те не отвечу, может, пятьдесят лет, а может, и все сто. Но одно знаю, будет так, пока князья тверской и московский власть великую не поделят. А как поделят, да Тверь либо Москва княжества наши объединят, да все уделы под себя возьмут, силой против Орды выступят, тогда и дань, какую несем, скинем.

За Сурой не заметили, как конные ордынцы отстали. Боярин заметил:

– По всему, нашим, российским, землям начало.

Вскоре повстречали первый дозор из владимирских служивых людей.

* * *

Никто в Твери и не помыслил, что так, враз, отъехал в Москву боярин Морозов Парамон.

Ведь не из худородных бояр был он и среди тверских не последний. Князьями не обижен, жаловали они Морозовых землями, привечали. Но вот в одночасье снялся Парамон и с чадами и домочадцами, с дворовыми перебрался в княжество Московское.

Переезду Морозова в Москве возрадовались, Василий его принял, обласкал. А Софья Витовтовна вела с боярином разговор долгий. Потом сказала сыну:

– Переезд Парамона – знак добрый. Настанет час, когда из Твери бояре побегут, как крысы, а Москва вознесется как княжество великое на веки вечные. Ты только, сыне, будь с ними ласковее.

Морозов в Китай-городе хоромы возвел и у великого князя в любимцах стал хаживать.

Тверской князь Борис недоумевал, в чем причина отъезда боярина? Да и сам Морозов не ответил бы на этот вопрос. В Москве, как и в Твери, бояре бородатые меж собой грызутся, речи те же ведут, высокоумничают. Однако перебрался Морозов в Московское княжество, видать, почуял, время Москвы настало, звезда московская всходит, а тверская к закату движется. А может, уловил он момент, когда в многолетней борьбе между звенигородским князем Юрием Дмитриевичем и великим князем московским Василием должен он, Морозов, свое место занять?

* * *

От Зубцева, если податься на северо-запад, попадешь в ярмарочный городок Ржев. С виду он мал, людом не богат, но осенью и зимой здесь собираются шумные ярмарки со многих земель русских. Съезжаются гости торговые из Новгорода и Пскова, из Смоленска и Твери, из Москвы и Ростова, да из иных городов. Бывают во Ржеве гости из Речи Посполитой и Литвы. Всем надо зерно закупать. А еще во Ржеве торг бойкий не только хлебом ведут, но и пенькой, и медом, и воском…

Но если из Зубцева взять на юго-запад и переправиться через Днепр, можно попасть в Смоленск, давно уже захваченный ляхами и литвой. Потому и развевается на одной из башен флаг Речи Посполитой.

Ворочаясь из Вильно, давно это было, князь тверской проезжал через Смоленск. Не мог Борис признать, что ляхи и литва владеют этим городом по праву сильного. Тверской князь уверен, настанет такой час, когда над Смоленском русские дружины поднимут свой стяг. Но за этот город еще предстоит сразиться.

Борис едет в Тверь. Мягко стучат копыта коней его полусотни гридней по едва подсохшей от недавних дождей дороге. Пряди паутин плыли в теплом воздухе. Было то время, какое издревле русичи именовали бабьим летом.

Такую пору года Борис любил. Любил, когда в ночи курлыкали, протали журавли, готовясь в дальний перелет, когда быстрыми стрижами проносились утки и ввыси кричали гусиные стаи.

Днями эти стаи падали на плесы рек или на озера, наедали жир, чтобы в ночь продолжать свой путь…

Тверской князь слышал, как стучат копыта коней его дружины, как бьется, екая, селезенка его коня. Дышалось легко и уходили тревоги.

Утро наступало раннее, и где-то далеко-далеко на востоке начинался день. За лесами краем выползало солнце, а вскоре свет дня разлился по земле, по лесам, по привядшим травам.

Еще не закончилось время покоса, на лугах еще оставалась привяленная трава, а во встречных деревеньках крестьяне уже складывали копенки, и были они подобны богатырским шлемам.

К полудню Борис велел сделать привал, расседлать коней. Гридни разожгли костер, принялись варить мясо вепря.

Князь ел грудину и думал, что хорошо, когда нет больших забот, а мелкие решаются по ходу.

Вот воротился из казанской неволи дворецкий Семен, спокойно и среди удельных тверских князей, никто из них не претендует на великое княжение тверское, как в княжестве Московском. И даже то, что из Твери отъехал боярин Морозов, Бориса уже перестало волновать. Отъехал, и Бог с ним.

Иногда он вдруг вспоминает, как задерживается задуманное возведение каменных стен Кремника. Возвели одну башню, под другую фундамент готовят, но встанут, встанут, Борис уверен, каменные стены.

Подошел сотник, присел.

– Что, Савва, не пора ли дружине по коням?

– Да ужо передохнули, можно и в дорогу.

Заиграла труба, и гридни, разобравшись по двое, двинулись за зачехленным стягом.

* * *

Не успел князь с коня сойти, как к нему выскочила Марья, Марьюшка, любимая дочь. Церемонно поклонилась отцу, поправила платочек на светлых волосиках.

Восьмое лето пошло Марьюшке. Великий князь всегда интересовался ее успехами в учебе. Вот и сейчас он для видимости спросил строго:

– Не бранил ли тя, Марья, учитель, дьякон Никодим?

Та зарделась, уставилась голубыми глазами в отца.

– Как можно, батюшка! Владыка Никодим хвалит меня. Я не токмо буквицы все знаю, я и читать умею. А гишторию учу. Особливо люблю древнюю.

Борис любовно погладил девочку по головке.

– Вот и ладно, Марьюшка, познавай науки, а я пойду, с дороги умоюсь. А скажи, дочь, не обижал ли тя в эти дни брат твой, Михаил?

– Нет, батюшка, он у нас добрый, меня любит.

Князь улыбнулся:

– Тя, Марьюшка, грешно обижать, у тя сердечко ласковое…

Пока князь Борис усталь отряхивал, себя в порядок приводил, в трапезной девки горничные стол накрывали, пироги с капустой и с брусникой выставили да молоко квашеное внесли и мед свежий. Вошла княгиня, перекрестилась, села за стол. Дети притихли, мать была строга с ними.

Когда в трапезной появился отец, все поднялись. Прочитав короткую молитву, принялись за еду. Ели чинно, молча. Только когда все разошлись Анастасия сказала:

– Проездом из Москвы в Галич побывал у нас Шемяка.

– Дмитрий не в Звенигород, в Галич направился? – удивился Борис. – Скажи-ка, что их всех в одном месте собрало. Видать, недоброе замысливают. Накануне к отцу прикатил Васька Косой, теперь вот Шемяка. Как, княгинюшка, свет очей моих, с добром ли съезжаются?

Анастасия плечами пожала:

– Мне ль ведать, каки мысли у них. Одно и знаю, добра великому князю Василию не желают.

– Уж точно. Эвон, накануне в Москве у Ивана Старкова съезжались. Сказывают, там и князь Можайский пировал. А уж из него злоба так и прет.

Тверской князь фыркнул, головой покрутил:

– Чую, не успокоились братья, как бы не подбивали князя Юрия Дмитриевича на старое.

Княгиня рукой махнула:

– Свара – дело московцев, была бы Тверь жива в величии.

– То так, Настенушка, ягодка моя. Только я вот, едучи домой, о Смоленске, да иных городах, какие под Литвой и Речью Посполитой, вспомнил. Нам-то их не воротить, коль русские князья порознь тянут.

Княгиня на мужа посмотрела пристально:

– Я, княже, те сказывала, у меня о Твери все думы, а у тя, улавливаю, мысли все чаще о Руси единой.

– Так, Настенушка, без этого и Твери не бывать. Подомнут нас наши супротивники…

С тем и ко сну отошел тверской князь Борис.