«Первую жену человек-мужчина берет по родительскому сговору, вторую – по любви, третью – ради потомства», – говорят в народе саха. Число жен у богачей порою доходит до семи, а то и до девяти. Выгода в том немалая – не надо нанимать работников со стороны. Жены и сыновья присматривают за обширным хозяйством, множеством сенокосных и пастбищных угодий, разбросанных по разным местам. Хозяин распоряжается имуществом единолично, выдает дочерей замуж по своей воле и властвует над сыновьями до их зрелых весен.

Есть, конечно, такие мужи, кто, не имея хорошего достатка, не прочь жениться во второй раз и третий. Но кто отдаст дочь за бедняка? Из чего он соберет калым, будет содержать большую семью? Надо, чтобы мужчина, желающий умножить род не с одною женой, был способен справить разорительные свадьбы, а после не стыдился, что вынужден держать своих баджей на пустой заболоневой похлебке.

Сговаривать невесту Тимиру условились отправиться к багалыку молотобоец Бытык, старый коваль Балтысыт и старейшина Силис.

– Пора воинам породниться с кузнецами! – молвил довольный Бытык, седлая коня.

Вечернее солнце опрокинуло красное небо в студеную воду озер. Алые лодочки облаков закачались над темной глубью, ворожа жухлым берегам скорый иней. Закат четко вырезал тени всадников на высокой сопке. Двое, молодой и старый, ехали, весело переговариваясь. Третий чуть приотстал.

Силис был растерян. Кто-кто, а уж он-то, наперекор годам крепкий и дюжий, и теперь мог взять столько молоденьких жен, к скольким сумел бы обернуться за месяц. В состоянии был каждый аймак Великого леса-тайги осчастливить славой рачительного и щедрого рода. Но Силис не понимал, как мужу любить нескольких, когда глаза смотрят лишь на одну-единственную, в которой для него сияет солнце. Разве много у неба солнц?

Однолюб Силис, который ставил Эдэринку выше всякого имущества, собственной жизни и даже детей, жалел Урану. В душе он осуждал Тимира, вздумавшего жениться едва ли не на другой день после возвращения сына. Но стать сватом, не без труда переварив кузнецову просьбу, все же согласился. Язык не повернулся отказать уважаемому аймачному старшине, лучшему кузнецу долины и просто хорошему приятелю.

Оставив коней оседланными, гости степенно вошли в юрту и не сняли шапок. Красноречивыми взглядами проводили порхнувшую за занавеску длинную косу приемной дочери багалыка. Коротко выложив мелкие новости, сообщили главную: табун Тимира нуждается в племенной кобылице.

Хорсун ахнул про себя, не веря ушам. Что стало с кузнецом? Неужто бесы любострастных соблазнов все еще щекочут и не дают покоя его подержанным жизнью ребрам?

– Садитесь, поговорим, хороша ли нынче погода разводить яловых, – ответил уклончиво.

– На погоду грех жаловаться, – весело сказал Бытык, по привычке подергивая короткий ус. – Дичь в теле, зверь в шкуре, в лесу – золото, в доме – серебро. Табун готов принять кобылицу через три дня.

– Луна на ущербе, – напомнил Хорсун, мрачнея.

– Что с того! – беспечно махнул рукой молотобоец. – Не будем же верить досужим сказкам!

Молния-шрам хмуро задвигался на правой щеке воина:

– Если не станем чтить древних запретов, будем ли продвигаться по Великому лесу, как по гладкому ворсу?

– В первый раз слышу речи об исполнении стародавних наказов из достойных уст багалыка, – поддел Бытык, ухмыльнувшись. – Никак, усилия долгополого Сандала, озаренного запретами с гривы до пяток, увенчались-таки успехом в отважной заставе?

Силис забеспокоился, досадуя на молотобойца, поторопился замять насмешку:

– Чего годить? Не на восемь дней пира рассчитываем, всего на три. Жеребец многотравен, не какой-нибудь стригунок…

– Жеребчики, рано начавшие крыть кобыл, в зрелые весны не дают справного приплода, – обронил Хорсун вполголоса, опуская глаза.

Над сговорным столом повисла неловкая пауза. Старый Балтысыт нарушил ее кряхтеньем, не найдя ничего лучшего. Бытык проговорил воинственно:

– У немолодого, но опытного жеребца острое зрение, хороший слух и вкус к красоте. Добро ли, когда на свет является много никчемного, от рождения худородного приплода? Пусть лучше будет меньше жеребят, да таких, какими можно гордиться!

– Ну, так, – сказал Балтысыт. – Да, гордиться, э-э. Вот так. Да… ну и ну.

Старик был косноязычен, зато славился тем, что приносил удачу в сговорах. Силис без слов бросил на стол пробную плату – связку из девяти темных собольих шкур, и мужчины вышли.

Хорсун вопросительно глянул на занавеску, зная, что Олджуна слышала разговор:

– Что скажешь?

– Согласна, – донесся тихий голос.

– Не слыхал я, чтобы после сговора на третий день свадьбу играли. К чему этакая спешка?

– Замуж пора мне, – выдавила Олджуна. – Пока берут.

– Малочаден Тимир. От Ураны у него только сын.

– Я – не Урана.

– Да уж… Не она, – тяжко молвил багалык и пасмурно уставился на роскошную меховую связку, вспыхнувшую при свете очага нежными волосинками-блестками.

– Согласна, так убери соболей, – проворчал, погодя. – Вари-грей, тащи на стол все, что есть вкусного в доме!

Вернувшись, сваты радостно переглянулись. Теперь можно снять шапки-дохи и, с полным правом наслаждаясь горячим ужином, обговорить условия сделки.

– Табун в тридцать три головы даем за девушку, – известил Бытык, рубанув воздух рукой. – Покажется мало – за доплатой не постоим! Сверх калыма доставим столько конских голов, сколько ты покажешь недоуздков.

– Ага, так, ну да, так, – подхватил старый Балтысыт, обгладывая гусиную лопатку. – Доставим, э-э-э.

– Половина забоя скота на угощение – наша, – примолвил Силис.

– Добро, – дрогнул губами Хорсун, не поднимая головы.

– Был камень, на котором жили родовичи невесты, серым, стал красным, а теперь остался один пепел, с которого нечего взять, – горестно вздохнул молотобоец.

Багалык вздернул затяжелевший подбородок:

– За приданое не волнуйтесь. Все, что имею, готов отдать за приемной дочерью.

– Зачем все, зачем все! – Силис затряс выставленными вперед ладонями. – Договоримся полюбовно, по размеру калыма, не больше.

– Постель, семейный полог, домашнюю утварь, одежку свадебную и остальную, – перечислял Бытык, загибая пальцы, – упряжь, по белой кобылице каждой коновязи в жениховом дворе, бурдюки с кумысом, сколько с лета осталось… Пять коровьих стегон и шесть кобыльих, чаны с топленым маслом…

– Нам троим, э-э-э, новые дохи, – вставил старый Балтысыт. – В подарок за ладный сговор… Ну да, вот так, да, э!

Ударив с приемным отцом невесты по рукам, сваты умчались вскачь радовать Тимира согласием.

* * *

Первый свадебный день справляли в доме Хорсуна. Воины с женами в ожидании гостей высыпали во двор в два ряда. Мужчины, как водится, справа. Нарядный багалык в лисьей шубе, подпоясанной богато украшенным поясом, встал у коновязей, возвышаясь между столбами, как еще одна коновязь. Высеребренную сединой голову покрывала старая бобровая шапка с медным кругом-солнцем на тулье, с вышитыми на боках, чуть ниже солнца, яркими глазами. Хорсун только в особых случаях надевал бережно хранимую шапку, когда-то пошитую покойной женою Нарьяной.

Гостей и родичей понаехало навалом. Гуськом друг за другом следовали верхом семьи кузнецов. Шествие замыкал жених в зимней шапке, рысьей дохе и рукавицах, ведя на поводу лошадей, навьюченных тюками с мясом. Разукрашенный осенними золотыми венками и звонкими колокольцами кортеж остановился в воротах.

Хорсун подвел буланого старейшины к средней коновязи, придержал ему стремя. Воины помогли сойти с коней другим уважаемым гостям. За изгородью остался один жених, обращенный лицом на восток, с длинным кнутом в руках. Дружинный мясовар Асчит с помощниками подхватили тюки со стегнами, сложили у костров, над которыми уже вовсю кипели котлы.

Войдя в дом, гости сразу же принялись рассаживаться за столы. На почетных местах устроились багалык со сватами, жрецы, старцы и аймачные. На остальных – близкие со стороны жениха по степени родства, кузнецы, воины и другие. Все три свадебных дня порядок расположения пирующих останется неизменным.

Молотобоец Бытык подвел сомкнувшего веки Тимира к распахнутой настежь двери. Смешливо подмигивая молодайкам, подтянул его за кнутовище к порогу:

– Открой очи, глянь, сколько здесь людей собралось в честь лучших родов саха с солнечными улыбками и поводьями за спиной!

Пока Тимир кланялся всем столам поочередно, Бытык вскрыл тюк, приготовленный у пылающего камелька. Достал сваренную целиком конскую голову – почетную долю духам, водрузил ее на возвышение в правом углу. Глаза на морде были вытаращены, и рот радостно скалился литым частоколом желтоватых зубов. Сняв рукавицы, Тимир отколупнул из-под нижнего правого века веселой головы немного жира. Разделил на три кусочка и с тихим присловьем один за другим бросил в огонь.

Бытык снова поймал жениха за кнут:

– Теперь садись-ка сюда, лицом к стене возле двери, да в последний раз подумай, не хочешь ли сбежать, пока не поздно?

Подобные же слова молотобоец повторил, пройдя напротив к женской половине, где за ровдужной занавеской сидела невеста в зимней дорожной одежде.

Молодые ботуры поднесли высокие чороны с кумысом старейшине и багалыку. Кубки после кропления очага и сторон света, отправились в два конца по столам вкруговую. Как только закрайние гости допили остатки, жених с невестой одновременно вышли к столу. Преклонили колени перед смеющейся конской мордой.

– Крепко подумали о будущей дороге? – сурово вопросил Хорсун.

– Крепко, – кивнул головою жених.

– Крепко, – опустила невеста затрепетавшие ресницы.

Нисколько не смущаясь, Бытык выпихнул своего хозяина с Олджуной в самый дальний темный угол. Никто не называл их имен, никто на них не смотрел. Даже пищу им подавали в мелких мисах как можно незаметнее. Ели эти двое, скромно отвернувшись друг от друга и от стола. Попробуй, поешь, не снимая с рук меховых рукавиц, потея в жарких шапках и дохах!

Гости забыли о виновниках торжества. Сегодня не их день, сегодня – день рода.

Груда цельных коровьих голеней высилась перед почетными гостями. По знаку Хорсуна мужчины вынули из ножен батасы. Стройно сверкнул лес заостренных лезвий – и пошел пир! Вынутые из расколотых костей куски горячего мозга таяли во рту. Тонкая пленка матового жирка застывала на крутых краях серебряных мис. Ах, не стол это был, а широкая и привольная, как сама долина Элен, песнь мясовара Асчита! Едва ли не в четверть юрты вздымались горы курящихся белым паром коровьих и жеребячьих грудин, загорбков и окороков.

Светло-серое снаружи, чуть розоватое в разрезах, прослоенное жиром кобылье мясо было приготовлено так, как любят люди саха, – чтобы из-под зубов прыскали горячие капли сока. Нечего бояться чуток не доварить такое мясо, ведь лошади круглый год гуляют по чистым пастбищам, куда редко ступает нога человека.

Сбоку с великанских мис свешивались ворсистые и ячеистые куски рубца, толстые коровьи языки, белые и черные колбасы. Покачивались насаженные на острые палочки куски сердца, печени и почек. Даже жрецы, вскользь поглядывавшие на соблазнительные мясные блюда, пошевеливали ноздрями, с тайным вожделением вдыхая струи густого сытного духа. Впрочем, им доставало молочной и растительной пищи – прохладного суората, взбитого с ягодами керчэха, нарубленной ломтиками мороженой пенки, квашеных съедобных трав… И еда сменялась едою!

Скоро старцы, рыгая, сонно зашамкали:

– В старину богатые роды, говорят, давали полторы двадцатки обедов. Четверть их стад шагала с лугов в костер и на стол, а четверть, стегнами и вживе, уходила на подарки.

– Не калым с приданым опустошали стада и табуны, а угощение гостей…

– Да и теперь, благодарение богам, неплохо едим. Глядя на такие столы, трудно сказать, что у людей животы подвело!

Невидимые, но самые желанные гости – боги и духи – витали над свадебными столами. Им также перепало жертвенной снеди через пламя костров и очага.

Силис держал праздничное слово после Хорсуна. Обращаясь к населенному невидимой сущностью воздуху, попросил в конце речи:

– Чете помогите в их зимней дороге теплом ваших чутких, беззлобных сердец, твердынею рода кузнечного в муже, ростками во чреве красивой жены!

Силис не смотрел на Эдэринку. Жена сидела, он знал, с опущенными долу глазами. Знал также, какими мыслями занята ее голова. Эдэринка в этот миг думала об Уране. Старшая супруга кузнеца изо всех сил старалась не показать, как ей тяжко. С одеревенелой улыбкой возила ложкой в ближней мисе с взбитой похлебкой из сливок с земляникой и душистых трав. Серьги с драгоценными синими камушками подчеркивали бледность исхудалого лица, на котором не было ни злости, ни обиды, а только горькое недоумение и печаль.

Завершив речь, Силис растянул губы в кривой улыбке и сел, устало сутуля плечи.

* * *

Ранним утром, убирая невесту к главному свадебному дню, подружки пели грустную песню.

Вот и сгодился шитый с оберегами и благословениями свадебный наряд, приготовленный Олджуне заботливой Модун и женщинами заставы еще семь весен назад. Подружки с песнями поднесли натазники из белой кобыльей шкуры, шерстью внутрь, окаймленные вышивкой на проймах. Три длинных шнура свисали снизу с середины, с набором ажурных пронизок, с колокольцами на концах. Переступит девушка впервые порог жениховского дома, и честная медь колокольцев радостно растрезвонит округ, что невеста девственна. Или смолчит…

Придержав вздох, Олджуна облачилась в звенящие натазники и бело-молочное платье-безрукавку со вставками цвета сосновой коры. Спереди на платье вшита фигурка человека с реющими поводьями. На спине – две фигурки с переплетенными поводьями. По подолу – хоровод, нечетное число человечков, взявшихся за руки. Без такого платья нечего и показываться новой родне. В безрукавке особый смысл. Называется она Птицей-счастьем, или Белокрылым стерхом. Считается, что счастливые крылья супружеской жизни невеста носит в своих руках. А руки ее не оголены – почти до плеч натянуты на них витые серебряные браслеты с девятью выпуклыми опоясками и мягкой ровдугой на локтевых сгибах.

Девушки накинули на Олджуну просторную доху из меха сиводушки, формой напоминающую юрту. Тут кожаные вставки на спине были в виде трех коновязей. На широких каймах разрезов блестели медные бляшки. На груди позвякивали фигурные подвески, охраняющие от липучего огня дурных глаз. Слева проступало крашенное красной охрой сердце, чтобы меж супругами не иссякала любовь.

На голове невесты закрасовалась похожая на урасу лисья шапка. В навершии пушился белый дым – маховые лебединые перья. На третий день свадьбы, став Тимиру женой, Олджуна поменяет эту шапку на другую, соболью, с кругом-солнцем и берестяным торчком сверху, подобным камельку – очагу дома. Снаряжение невесты завершилось дэйбирем с пестрым хвостом. Подружки с плачем и жалостливыми вздохами вывели во двор уходящую в чужой род.

Теперь очередь за убранством трех белых свадебных коней. Продолжая петь, девушки надели на них узорные уздечки. Возложили чепраки, боковины и седла – верховое и два вьючных с кладью. Красива свадебная сбруя, глаз не оторвать! Накладки лук верхового седла обрамлены медными валиками с чеканкой. Выемки заполнены гравированными завитками и дугами. Частая вышивка в середках чепраков предвещает богатство. Поле между верхней каймой и нижней коричневое – это матушка-земля, главный оберег от несчастий. Красная кайма вещает о росте кровной родни. Девять кистей по внешним углам – пожелание плодовитости. А вот на боковинах кистям быть не полагается, дабы не щекотали конское брюхо. Напоследок девицы надели на лодыжки коней серебряные браслеты и подали невесте плеть со скребницей.

Только кончили петь, как стоящий на крыше юрты отрядник Быгдай известил, что едет жених. Девять белых жеребят пригнал кузнец в подарок Хорсуну. Быгдай громко считал сверху:

– Первый прошел, второй идет, третий движется… Быть жеребятам началом нового табуна, быть нашей дочери началом новых людей!

Белую двухтравную кобылицу оставил жених во дворе багалыка вместо Олджуны. Не притронутся ножницы к гриве и хвосту кобылицы. Не коснется плеть белого крупа.

– Станем холить-лелеять ее так же, как ты должен нежить жену, – сказал будущему зятю Хорсун.

Лицо невесты прикрыли собольей шкуркой, чтобы не было у нее возможности оглянуться на отчий дом, не то девичье счастье задумается: не вернуться ль обратно? Свадебный поезд со стадом и табуном из приданого тронулся по кругу Элен в сопровождении веселых душ белых жеребят. Девять раз останавливался поезд в долине, и на каждой остановке мужчины забивали по тельцу, а шкуры вешали на деревья.

У кузнецовых ворот Олджуне было велено открыть лицо. Трижды по ходу солнца объехала она коновязи. Жених принял ее с коня на руки, поставил у входа в юрту. Галдящие гости притихли. Невеста переступила порог…

Находчивый Отосут поспешил громко воскликнуть, опережая нежеланные возгласы и замешательство:

– Священный дух-хозяин звонковзрывчатый! Хозяйка новая пришла огонь зажечь! Так будь в серебряном гнезде отзывчивым и от напастей постарайся уберечь!

На скулах Олджуны полыхнули алые пятна, глаза заблестели предательской влагой… Под прокатившийся по рядам шепоток встала у камелька на левое колено, угостила духа-хозяина привезенными из отцовского дома яствами. Еле слышно проговорила невестину просьбу-мольбу.

«Кто-то допрежь срока открыл щеколду с подвала невесты», – полетит теперь слух. Преградить путь молве труднее, чем перекрыть русло весенней воде. Люди без того потихоньку осуждали Тимира. Знать, не зря торопился справить свадьбу в луну на ущербе. Жрецы, говорят, поминали старую, известную всем легенду. Уговаривали не спешить, да разве покорятся ковали, издревле почитающие себя выше жрецов и воинов! Сын к главному кузнецу вернулся, удалось обмануть злых духов, чего, мол, бояться…

Снова был пир, снова текли реки кумыса и дымились горы мяса. Гости налегали на блюда с отборной рыбой, не обходили топленое масло в громадных чанах с ковшами обочь. Пей, ешь, сколько захочешь и сможешь!

В доме не умолкали заздравные речи и песни хомуса. Во дворе шли состязания. Могучие шеи силачей сгибались под тяжестью связанных вместе конских туш. Кожа ладоней перетягивающих палку лопалась, взрываясь кровью. Одни бойцы выходили изрядно помятыми из кулачного круга, другие праздновали победу во славу Тимира и Олджуны. Старцы, как всегда, совали носы повсюду. Советовали и судили, поздравляя удачливых и утешая невезучих:

– Э-э, не плачет бык от рогов, собака от зубов, драчун от кулаков!

Все с нетерпением ждали родовых игрищ. Кто быстрее и больше выпьет кумыса с меньшим числом передышек, ни разу не поперхнувшись, – люди со стороны жениха или невесты?

Тут не простое состязание, а борьба за благоденствие аймака. Поражение предвещает роду нещедрый год. Со счастливым придыханием рассказывали старцы о случаях, когда кумысная битва, шутливая на первый взгляд, достигала такой страсти, что гости и впрямь лезли стенка на стенку! Бывало, под шумок подмешивали в чороны соперников мелко рубленый конский волос… Но в этот раз воины и кузнецы показали ничью и на радостях осушили братину сверх состязательной.

Потом женихова родня отнимала у невестиной скользкую коровью голень – игровой знак счастья. Ох и визг же поднялся, ох и галдеж! Не одно нарядное платье изодралось в куче-мале, не одни штаны лопнули по швам! Беспорядочный вал разве что изгородь не снес. Сшибленные с орясин туеса, путаясь под ногами, вместе с толпой выкатились за ворота – тесно стало во дворе игрецам!

Долго не сойдут теперь у кого-то под глазами прилетевшие с неведомым кулаком синяки. Не скоро кому-то доведется грызть мозглявые кости – попробуй, шаткими-то зубами! Но разве обходится добрая свадьба без потасовки, пусть и полупритворной?!

К вечеру установили новую коновязь.

Стояки коновязей водружаются в родовом дворе в дни рождения человека-мужчины, свадьбы его и смерти. Если в усадьбе с несколькими женами число столбов четное, люди говорят, что это нехорошо. А молотобоец Бытык со старым Балтысытом все-таки заказали Силису четвертый в честь новой женитьбы Тимира. Место не было родовым. Принадлежало когда-то светлому шаману Сарэлу, как самая старая из трех коновязей. К тому же, шутили кузнецы, может, Тимир, войдя во вкус, третью жену возьмет. Тогда и встанет посреди двора пятая, нечетная надолба.

Силис сладил добрый лиственничный столб с резной головою коня в навершии. С тремя, как положено, узорными кольцевыми канавками сверху, посередине и снизу – чтобы жители всех трех миров могли лошадей привязывать.

Сандал запел:

– В святое земное лоно мы вставили ось надежды. Творец, прими благосклонно чету в ее жизни нежной! Богиня с узлами, ныне развязанными на бедрах, вели: пусть любовь не стынет, меж ними пребудет бодрой! И ты, бог-загадка меткий, пластину рожденья-входа означь не однажды меткой – тамгой продолженья рода!

– Уруй, уруй, уруй! – закричали люди хором, поднимая к небу чороны.

…Пока свадьба гуляла во дворе, Олджуна готовила поющую постель к первой ночи с Тимиром. Постлала на лежанку супружеское приданое: полосатые циновки, медвежью шкуру, белую конскую шкуру с черной дорожкой по краям. Сложила подушки с бубенчиками на углах, одеяло из песцовых хвостов и лапок. Опустила с колец звонкоголосый полог с серебряными колокольцами в два ряда…

Сердце невесты огненной белкой билось и царапалось в груди от страха. Ох, вероломные колокольца, вот где обожглась! А ведь надеялась – зазвенят. Колени под широким нарядом ниже согнула, бедрами над порогом колыхнулась – все ухищрения зря!

В доме приемного отца, в изголовье одинокой постели на левой половине, остался припрятанный с утра рыбий пузырь. Налитая в него кобылья кровь должна была удостоверить жениха в невинности избранницы. Не успела Олджуна взять заготовленную обманку, не смогла улучить мгновенье, когда б ее перестали пестовать-стеречь. Может, нарочно по лукавому обряду так полагается?

Едва осталась одна в жениховой юрте, туда-сюда кинулась, а все уже вынесли, вымели дочиста. Не было ничего, похожего на свежую кровь… Не порезать ли палец? Ох, нет! О таких-то хитростях Тимир, поди, слышал. Подметит, спрашивать начнет, заподозрит…

«Авось пронесет», – мелькали утешающие мысли.

«Не надейся», – встревали упреждающие.

После осуохая одаренные скотом и мясом почетные гости троекратно проехали вокруг коновязей, отпивая кумыс после каждого круга. Остатки вылили на гривы своих лошадей.

* * *

Тимир проснулся под утро с тяжелой головой. Слишком часто вчера подзывала к нему невеста парня, разливающего хмельный кумыс…

Открытый и прямой, кузнец не умел держать в себе больное, гневное слово. Да не особо и старался, полагая, что любая правда дороже многозначащего молчания. Еще не открыв глаза, положил на плечо Олджуны каменную длань, на которой мозоли были словно кувалдой набиты. Спросил громким от сдерживаемой злости шепотом:

– Кто же был у тебя первым, баджа?

Плечо молодой жены задрожало. Не дождавшись ответа, Тимир сел на постели, помотал всклокоченными волосами. В голове гудело и стучало, как на сопке с военным табыком. Резким движеньем откинул звонко откликнувшийся полог.

– Так кто же оказался тем счастливцем?

– Багалык, – заплакала Олджуна.

Вне себя от ярости и потрясения кузнец накрутил на кулак волосы недостойной, развернул к себе:

– Врешь!

– Однажды в праздник Хорсун перепил кумыса и силой овладел мною во сне, – забормотала Олджуна, судорожно всхлипывая. – Не помнил ни себя, ни меня, все имя жены повторял: «Нарьяна, Нарьяна…» Он все ночи тоскует по ней… Спутал меня с покойной в хмельном бреду… Это было давно и больше никогда не повторялось. Я… я не смогла сказать ему ни о чем.

Олджуна не смотрела на мужа. Глядела сквозь ладони на полку Ураны, где стояли туески с красителями. Впереди, насмешничая, алели подтеки на посудинке с красной, как кровь, охрой. Обняла Тимира, обвила шею мягкими руками. Заговорила глухо, спрятав лицо на его бурно вздымающейся груди:

– Прости Хорсуна… Он ни о чем не знает, не помнит. Прошу, не говори ему ничего, ты разобьешь его сердце… Прости багалыка и меня прости, муж мой любимый, единственный… На мне нет вины…

Хрупнув зубами, кузнец грубо оттолкнул женщину. Встал, подошел к окну, за которым в предутреннем полумраке бледнела ущербная луна, и мерцали холодные звезды.

Двое прошагали по двору из соседней юрты молотобойца Бытыка. Лунный свет заиграл сгорбленными тенями. Урану с сыном приютила на ночь черноглазая Дяба. Балтысыт шепнул вчера, что его старухи собираются туда посумерничать, научить старшую жену мирному житью в одном доме с баджей. Должно быть, научили уже, к себе пошли.

Тимир горько усмехнулся:

– Угли и пламя… Изрядно ж Дилга позабавился, творя из меня укладку для женских тайн!

Прошел и третий свадебный день, так же полный яств и богатых подарков. Гости хвалили Тимира за щедрость, гости были довольны.