Семья не прощалась с Атыном. Нечисть могла подумать, что он умирает, раз прощаются-то, обрадовалась бы и забрала. Дети смирились с неизбежностью его ухода. Но куда денешь печаль?

И вот мальчик покинул родные стены. Юрта сразу будто бы опустела. Все слонялись неприкаянные, точно и впрямь кто-то умер. Дьоллох к тому же мучился зубной болью. Эмчита дала истолченный клык лесного деда, велела присыпать ноющий зуб этим порошком и приложить к щеке лоскут сырой заячьей шкуры. Парень так и сделал, но несносная боль не прекратилась.

– Бе-едный, – жалела Илинэ, гладя старшего брата по плечу. – Червяк у тебя в зубе завелся. Надо бы достать его из дупла клювом дятла.

– М-м-м, уйди! – Дьоллох выпятил щеку под повязкой, пропустил воздух сквозь зубы. Советы и утешения его только пуще раздражали.

– Может, к Атыну сходишь? Он запросто клещами зуб выдернет или почистит и серебром дырку замажет. Атын ведь девятый кузнец рода.

– Не лезь! – вспылил Дьоллох. И все-таки отправился к братишке.

Илинэ присела рядом с матушкой, скоблившей у окна испод заячьей шкуры. Лахса полюбовалась светлым лицом девочки, глазами ее нездешними, прозрачно-карими. Не выдержала, прижала голову дочери к груди:

– Луноликая моя, – сжалась на миг в боязни сглаза, плюнула влево – прочь, нежить, прочь!

– Матушка, а правду говорят, что дева Луна забрала к себе девочку, которую злая мачеха отправила ночью за водой?

– То сказка. Девочка с ведрами видна при полной луне. Сейчас-то луна в ущербе.

Лахсе сказка со злой мачехой была не по сердцу.

– А есть сказка про ущербную луну?

– Есть.

– Расскажи!

– Вот пристала, чисто репей…

Лахса думала об Атыне и не хотела отвлекаться. Но недовольно вздохнув, начала:

– Ну, слушай… Ехали чужеземцы, отец с сыном, на конях с востока в наши края. В пути старый отец помер. Перед смертью наказал сыну найти добрый аймак, поселиться в нем и взять себе девушку в жены. А выбрать ее сын должен был по двум приметам. Во-первых, если девушка, вертя ытык, держит пальцы вместе, не отставляя мизинцев, во-вторых, если мочится громко и с шапкою пены.

– Как это – с шапкою пены? – простодушно спросила Илинэ.

– В сказке так говорится, – смутилась Лахса. – Верно, старик имел в виду крупное и здоровое женское чрево, годное выносить много детей… Вот, похоронив отца, парень отправился дальше и нашел аймак, где ему понравилось. Там в одной славной семье были на выданье две девушки – родная и приемная.

Лахса резко закашлялась. Ах, что ты будешь делать с этими сказками! То сироты в них со злыми мачехами, то приемные дочери… Не затеребить бы больное!

Но Илинэ сидела спокойно. Продолженья ждала.

– К родной дочке-красавице старики относились так, будто им сквозь нее солнце светило. Приемную же, дурнушку, еле выносили. Парню поначалу тоже первая глянулась, однако не забыл отцова наказа, улучил время подсмотреть за девицами. Приметил, что красавица мочится тихо и каплями, а дурнушка с шумом и кипящею пеной. Посватался ко второй. Стали молодые жить-поживать, наплодили кучу детей. Чужеземец научил людей саха кое-чему из того, что умело его восточное племя. И сам здесь разному хорошему научился.

– А с красавицей что потом было?

– Отвергнутая дочь сказала родителям: «Постройте мне дом на сваях. Буду жить одна». Сладили ей такую юрту. Носили туда пищу, а девушка и не выходила наружу. Зимою, в Месяце кричащих коновязей, когда луна была на ущербе, заметили стариковские работники черного человека, что забирался по лестнице в дом на сваях. Во дворе у коновязи обнаружили коня пепельной масти с лысиной на лбу. А наутро красавица исчезла. Осталась ее юрта, как пустой арангас. Видно, взял себе девушку демон. С тех пор люди саха не играют свадеб при ущербной луне. Дурным знаком считается. В такое время всегда что-то не так…

Стукнула дверь. Дьоллох вернулся.

– Ну что? – кинулась к нему Илинэ. – Подлечил тебе зуб Атын?

Брат удрученно покачал головой:

– Забыл я про него.

– Про Атына забыл? – удивилась девочка.

– Про зуб. – Дьоллох покосился на Лахсу. – Уже не болит…

Подмигнул сестренке – пойдем, мол, что-то скажу. Слух у Лахсы тонкий, перестала шкуру скрести, посунулась ближе к занавеске.

– …и предупредил, чтобы мы больше к нему не приходили, – шептал Дьоллох за ровдугой. – Даже за порог Атына не выпустил.

– Почему?

– Не знаю.

Подслушивающая Лахса неловко дернулась. Полоснула острой зазубриной скребка повдоль мездры и порвала тонкую шкуру.

Вот оно, что чуяло сердце! С утра изводилось-маялось, ожидая чего-то подобного… И словно в бегучую реку погрузилась женщина во вчерашний день, о котором всю ночь передумала. Каждую мелочь из корней памяти вынула, вертела события дня так и этак, а ничегошеньки не понимала.

…Вчера Лахса хотела высказать Уране выстраданное. Не сразу, конечно, после угощения, после всего. Молвить как бы между прочим, веско, значительно, в глаза глядя, чтобы гвоздями вбились в голову кузнецовой женки горькие слова: «Ну что, Урана. Не я родила Атына с болью и кровью. Но поймешь ли, с какою болью и кровью отдираю его от себя? Будто собственной печени кусок. Ведь мальчик-то мне, Урана, больше сын, чем тебе».

Пока Лахса, держа Атына за руку, шла ко двору ковалей, запальчивость ее достигла остервенения и вскипела пузырями, как суп в забытом над огнем котелке. Пуще всего в бурливых мыслях страстно лелеялась блажь круто развернуться и бежать обратно домой. А там собраться резво, да и махнуть всей семьею подальше от Элен. Исчезнуть с глаз долой, и чтоб ни слуху ни духу… Вместо этого Лахса, еле стреножив себя, изобразила радость перед выбежавшей навстречу хозяйкой. До ушей растянула диковатую, должно быть, улыбку.

Тут-то и началось. Первое, на что наткнулись проницательные глазки Лахсы, – кровоподтек на переносье Ураны. Искусница умело его подмазала подобранной под цвет кожи глиной, а все равно было видно. Потом Лахса забыла о своем склабящемся лице, оторопев от неожиданной худобы кузнечихи. В последний год не часто встречались, но не примечала, чтобы платье на Уране, прежде дородной и статной, висело, точно на шесте.

Но даже не это потрясло больше всего. При взгляде на сына мерклые глаза женщины ожили, вспыхнули ярко, лучисто, отощалые руки простерлись к нему, и вдруг на полпути опали бессильно, не решились обнять. Никогда не видела Лахса Урану такой жалкой и потерянной. Поэтому всякая несбыточная блажь и заготовленные веские слова лопнули в Лахсе, как те же пузыри в котелке, снятом с огня.

Атын тоже чувствовал неладное. Когда Урана сказала, что Тимир где-то рыбачит, мальчик серьезно, по-взрослому, кивнул. Не спросил ничего. Это открывшему рот Манихаю Лахса незаметно на ногу наступила, чтобы глупость не сморозил. Нечуткий, но хорошо муштрованный муж сразу испустил искусный зевок и ладонью его прихлопнул.

Лахса вспомнила, как однажды – Атыну еще года не было – узрела маячившее в окне светлое пятно. Присмотрелась и отпрянула – лицо человечье! Испугалась, принудила Манихая глянуть, кто там. Покуда муж, ворча, поднимался с лежанки да искал торбаза, человек успел скрыться. Лишь коня белой масти усмотрел Манихай в клубе пыли на дороге. На белом коне ездил Тимир…

Бывало, что и позже раза два видела Лахса знакомое пятно сбоку в оконной пластине. Знать, кузнец сильно тосковал по сыну, если отваживался на такое вопреки стыду быть уличенным и опасению привлечь за собою бесов. А главное – супротив своей гордыни, хорошо в Элен известной. Отчего же сегодня, в день долгожданный, предпочел на рыбалку уехать, будто нынче карасю последнее время настало?

Атын попотчевал огонь очага кусочками вареного мяса. Побрызгал с правой стороны топленым маслом, чтобы дом родителей его принял. Урана пригласила гостей за стол. Чего на нем только не было, а никому, кроме Манихая, кусок в горло не лез. Лахса лихорадочно соображала, о чем разговор повести. Ни одной сподручной мысли в голове. Всегда готовая к выходу говорильня истаяла на языке. Только и думалось без конца: «Что-то не так, что-то не так, что-то не та-ак…»

Урана глаз не сводила с Атына. Взгляд ее Лахсе не нравился – робкий, затравленный, как у забитой собаки, блескучий от близких слез. Губы туда-сюда кривились, выжимая улыбку, не менее притворную и безумную, чем вначале у гостьи. И такая забрала Лахсу жалость, что захотелось положить свою крепкую руку на костлявое запястье кузнечихи и шепнуть, точно малому ребенку: «Не плачь, все плохое пройдет».

Знать бы еще, что плохое должно пройти. Лахса, разумеется, ничего не сказала. Подивилась собственному состраданию и бросила. Некогда себе изумляться. Откройся Урана в сердечной тяготе – разве Лахса хоть на ноготь бы кому-то проговорилась? В ее некогда ветреной голове давно слепилось местечко, где неприкосновенными хранились свои и чужие тайны… Впрочем, помалкивание Ураны было понятно. Лахсе ли не ведать, что, если нужно, мать лучше язык себе откусит, чем выдаст касающийся ребенка секрет. А станет в том нужда – так и всю кровь детям отдаст.

Не вышло толковой беседы. Малоречиво просидели под застенчивое чавканье Манихая. Готовясь к доброму угощению, муж не ел с утра и проголодался. Не поднимая глаз от непривычного смущения, уплетал подряд все, что подвигала ему хозяйка.

С безмерным облегчением встала Лахса из-за стола. Попрощались буднично, словно люди, что просто завернули по пути обменяться новостями. Мальчик был внешне спокоен, но, ткнувшись губами в висок, женщина ощутила тревожный трепет тонкой жилки. А лишь, наконец, ступили гости на дорогу, из лесу показался Тимир на белом коне, увидел их и повернул назад.

Манихай снова рот отворил, как давеча. Хотел, видно, окликнуть. Лахса в сердцах тукнула супруга кулаком в плечо. Он дернулся, однако, против ожидания, не стал ругаться. Тронулся вперед широким сердитым шагом.

Крест-накрест сложив на груди пухлые руки, Лахса в непривычном молчании, с задумчиво наклоненной головой семенила за мужем. Незлобиво отклонялась от хлещущих из-за его спины веток, не видела мокрых седых листьев, облепивших доху. Крушилась, что не сказала Уране утешные слова, и тут же хвалила себя за это. Поругивала главного жреца за повеление вернуть мальчика родителям после Праздника ублаготворения духов. Знал ведь, при какой луне! Кто ж в такое опасное время затевает новую жизнь? А может, Сандал нарочно такое время выбрал, чтобы бесы, подняв настороженные головы, поняли тщетность злых помыслов и примирились с существованием ребенка, отвоеванного у них обманом? Или просто забыл?

Неладное вышло возвращение, ущербное…

Сквозь мешанину мыслей Лахса мучилась от привкуса невольного, невнятного предательства. Она оставила мальчика в родной семье. Да, в его настоящей семье… где что-то было не так. Где, чуяло материнское сердце Лахсы, свила гнездо беда.