С думой о сыне Тимир дробил молотком подсушенную бурую и красную руду. Недавно он нашел камни, показывающие в проростях на серебро, и до времени их не трогал. Скоро Атын переступит порог кузни. Тогда-то и вытравит Тимир стойкую рудную скверну из крушеца дымом сильного духом растения. Потечет с воронки горна темно-серый свинцовый блеск, богатый серебром. Кричный молот выбьет из него остатки нечистоты.

Тимир взволнованно вздохнул: недалеко тот миг, когда воскурится священная ветвь под первым изделием мальчишки!

В кузнице любая работа сложна, но ответственнее всего плавильная. Опытные плавильщики, лучшие друзья кузнечного огня, играючи калили сырье. За каждым их легким движением стояли долгие весны изнурительного труда и наследное мастерство. Помощники без остановки гнали воздух в мехи. Поднимались и опускались ноздри-отверстия в мягких мешках, снятых чулком с кобыльего зада. Попеременно набухали и опадали кожаные рукава, вдувая ветер через сопло в глиняную фурму.

Сыновья кузнецов, ровесники Атына, помогали отцам. Не по возрасту были серьезны глаза мальчишек. Не по виду сильны тонкие руки, знающие, как бороть железо. В младенчестве эти ребята открытыми в миры глазами видели струи прозрачного дыхания кузни, что переливаются в мехи, лепетали-разговаривали с суровыми железоклювыми людьми-птицами. Теперь мощь древних ковалей, живущая в кузнечных снастях, отзывалась ликующим гулом крови в пальцах юных умельцев, когда они угощали маслом духов предков.

Сегодня Тимир ощущал себя так, словно кто-то зорко следил за ним. В кузне чувствовался ток необычного напряжения. Словно сам трескучий, шипящий воздух, пропахший можжевеловым дымком и летящими во все стороны искрами коржавины, торжественными волнами парил и реял в ожидании девятого кузнеца рода. Должно быть, дедовские духи готовились принять внука.

Придет время, и Атын лучше всех в Великом лесу станет делать шершавое – гладким, гладкое – острым, острое – мягким, мягкое – крепким. Мальчик непременно пройдет Посвящение трехликого Кудая. Из девяти сплавов выльет девять основных шаманских идолов, выкует девять мечей с Ёлю на остриях и девять священных колокольцев, чей звон долетает до ушей богов…

Приятные думы Тимира прервал дружный хохот. Кузнецы все еще обсуждали обращение Кирика в девицу. Жадно глотнув прохладной воды из ведра, молотобоец Бытык продолжил пропущенный Тимиром разговор:

– Кто не знает поговорки: «Старая жена – угли, молодая – пламя!»

– Если твоя Дяба – угли, то, может, я подсоблю тебе ее поворошить, вдруг да ярче разгорится? – засмеялся кто-то.

По могучей груди Бытыка текла вода, смешанная с потом. Молотобойцу не понравилась шутка. Лицо его скривилось в яростной белозубой усмешке. Пальцы, крепко охватившие рукоять двуручного боевого молота, побелели.

– Попробуй! Если окажется Дяба мне неверна, узнаешь, хорошо ли железу под моим боем, а любовь черноглазой женки вместе отпоем в небо!

Старый коваль Балтысыт, хозяин двух жен, нежно любящий обеих (что нередко было предметом не менее жарких обсуждений), примирительно проворчал:

– Ну-ну, начали смехом, кончили угрозой… Да, вот так, э-э-э. Давайте-ка лучше к работе. Ну да, к работе, э-э-э, вот так.

Невозможно было представать кузню без старого Балтысыта и его усеянной ненужными словечками корявой речи.

Отбив глиняную замазку с нижней двери печного жерла, мастера вынули клещами крицу. Вновь засыпали древесного угля и издробленное сырье в горло горна, охваченное воротником глинобитного сруба. Запахло гарью и железным соком, жидким шлаком с едкими ржавцами. Вновь кузня наполнилась громом навесных ударов. Над раскаленным железом замелькали кувалды боевых молотов, описывая в воздухе темные круги.

До ночи будет петь кузня свою громовую песнь, до ночи будет гореть горн. Пламя и угли, угли и пламя…

Мысли Тимира пошли по другому кругу. Поглядел в сторону своего двора: еще не скоро завершится женская гулянка. Можно успеть наведаться к Хорсуну в заставу. Кажется, тот заикался недавно о новом мече. Надо бы спросить, каким багалык видит новое оружие.

Кузнец помешкал. Не выходила у него из головы дочь багалыка. Приемная дочь. Красивая девушка с черными дугами бровей, со ртом ярким и пухлым, как ягода шиповника на снегу.

Повременив еще немного, Тимир сдался. Плеснул в лицо холодной водой и снял кожаный фартук.

– К Хорсуну я, – сказал работникам. – Скоро вернусь.

Не стал тревожить коня, тут и пешком недалеко. Быстро зашагал вверх по крутой горной тропе, а затем по тихой тропке печально облетающего леса.

Осень-искусница броскими красками расцветила осинник. Убрала позолотой березовую поросль опушек, легкую и голубоватую в комлях. Над красными брусничными полянами, над дымными буклями ягеля, встречь бледным осенним лучам расправили ветви солнцелюбивые сосны, вбирая тепло каждой томной иглой.

Стоящее наособицу дерево с искрошенной корой привлекло внимание Тимира. Сел рядом на окладистый пень, рассматривая сосну. Выдранные белые щепы торчали высоко. Не иначе лось пробовал на ее крепком стволе силу новых рогов, вычесывал из пологого лба остатнюю щекотливую боль. Когда слетят последние золотые листья, бык поднимет голову, украшенную молодыми рогами, и затрубит на весь лес гордую песнь, вызывая лосей-соперников на бой. Противники скрестят могучие рога, точно диковинные кудрявые мечи, за благосклонность подруг. А лосихи будут поодаль обрывать рыжие рябиновые кисти мягкими губами, будто их вовсе не касаются свирепые поединки…

Начался спуск к хмурому еловому лесу, прячущему осторожных зверей. Огибая заставу, ельник темным языком сползал ниже, выходя перемеженными грядами к закраинам тоскливых пойм. В просвете тропы мелькнула стройная девичья фигурка. Сердце кузнеца заколотилось звонким маленьким молотом. Неужто вот так сразу повезло встретить Олджуну?

Да, это была она. Оглянулась на хруст ветки, повернулась полубоком, сторожко пятясь. Узнала – обрадовалась. Встала в солнечном прогале точеным чороном, узкопоясным и в меру крутобоким. Тимир едва не задохнулся от восхищения: ай, хороша девка! Белолицая, веселая, зубы как литое сверкающее серебро… Случайная встреча показалась счастливым знамением.

– Есть новости? – спросил, кое-как унимая учащенное дыхание. Жадно разглядывал зардевшееся лицо, любовался точеной шеей.

– Нет известий, заслуживающих твой интерес, – ответила она, опустив дрожащие ресницы. – А у тебя?

– Завтра днем сын ко мне… к нам с женою вернется, – сказал он о том, что жгло сердце счастьем и несоразмерно выше было как этой встречи, так и подспудно текущих желаний. Нечего скрывать, ни для кого в долине не было секретом, что в семье Лахсы и Манихая воспитывается его сын.

– Ой, как хорошо! – прониклась участьем славная девушка. – Урана твоя, наверное, на девятом ярусе неба от радости. Она ведь так этого ждала!

– Ты знаешь мою жену?

Олджуна подняла на него сияющие глаза:

– Да, я познакомилась с ней давно. Еще когда она ходила к дядьке Сордонгу, что у Диринга отшельником жил.

Тимир насторожился. Невнятная мысль темной ночной бабочкой закружилась в голове, трепеща мохнатыми крыльями…

– Когда ты ее там видела?

– Примерно двенадцать весен назад, – беспечно махнула рукой девушка. – Я тогда ягоды собирала в лесу. Встретила Урану, вот и познакомились. Она заблудилась, разыскивая дядькино жилье. Не первый раз вроде ходила, а все равно заплутала. Немудрено: в тамошних местах все тропинки перепутанные. Урана попросила отвести ее к нему, я и отвела.

Из горла кузнеца вырвался странный клокочущий звук. Стараясь не выдать нахлынувшего гнева, Тимир прислонился к дереву. Затылок сжало и стиснуло, словно кто-то натягивал на голову твердый обод. Жаркие пятна выступили на скулах.

– Что моя жена там делала, о чем они говорили?

Олджуна пожала плечом:

– Откуда ж я знаю? Не ходила за ней. Зачем? Может, секретный был у них разговор. Потом еще раз видела Урану в том лесу зимой. Не стала окликать. Нужную тропу она к тому времени, наверное, хорошо вызнала, да и торопилась сильно.

Тимир помолчал. Побледнели скулы, занявшиеся было алыми зарницами. По загорелому лицу будто разлилось белое молоко.

– Ладно, – сказал угрюмо, глядя в землю. – Пойду я, пожалуй, домой.

Длинные ресницы Олджуны огорченно затрепетали:

– А к Хорсуну? Мы ведь почти дошли!

– Поздно уже. Просто напомни ему – он, кажется, новый меч заказывать собирался.

Кузнец резко развернулся и, не простившись, двинулся вверх по усыпанной хвоей тропе.

…Глаза Тимира слепо скользили по осенним деревьям, уже не видя золота листьев. Казалось, тело стало маленьким, съежилось и затерялось в пылающей туче гнева. Утреннее счастье потухло, словно в жаркую радость плеснули помои. То ли туман, то ли горячий пар поднимался перед лицом, обжигая веки.

Он столько весен мечтал о сыне! Он тайком от Ураны, от всех, до смерти стыдясь изобличения, прокрадывался вечерами во двор кормилицы Лахсы и подсматривал в замызганные окна… Исподтишка выглядывал мальчика на праздниках, искал сходства с собою в его красивом лице… И всегда находил! Правда, преследуемый духами ребенок родился слабым, не в крепкую кузнецову родову. На уйму мелких недугов, что мучили сына в младенчестве, жаловалась Лахса…

Оглохший, незрячий брел Тимир, спотыкаясь, по ставшей зыбкой тропе. Чуть не врезался в одиноко стоящее дерево и тяжело отшатнулся. Собрав глаза в кучку, пристальнее вгляделся в преграду и снова увидел расцарапанный лосиными рогами ствол.

Неожиданно кузнеца сотряс неистовый, до брызнувших слез и спазм в подреберье, хохот. Немудрено, что раз за разом с отчетливой насмешкой возникает перед ним эта ободранная лесина, настойчиво предлагая всласть почесать лоб, украшенный кучерявыми рогами. Поди, не меньшими, чем у лося!

Когда успела жена снюхаться с мерзким стариком? В разгоряченную голову тюкнуло: чего гадать – когда якобы бегала в лес по ягоды! Ходила одна, без подруг, отлучалась надолго, опаздывая на вечернюю дойку. Возвращалась не в себе и не обращала внимания на мужнее недовольство… Ага! Вот почему женщина без спросу таскалась провожать черного колдуна… отщепенца рода вонючих щук… своего полюбовника… в последний путь к зловонным болотам Жабына!

В бессильной злобе Тимир заскрежетал зубами. В голове, как в тигле, плавились и опадали страшные мысли. Сжатые кулаки налились буйной булыжной силой. Хотелось зареветь дико, громко, как раненый бык, ворваться в дом смертельным вихрем, размазать неверную жену по стене… Уничтожить, стереть из памяти измену Ураны и саму ее, родившую недоноска от подлого шамана!

Кузнец с силой пнул ногой соседний пень, вывернув его с корнем, и сам с яростным воплем рухнул на землю. Ягодная поляна взлетела дыбом, вспыхнула в глазах кровавыми брызгами переспевшей брусники. Пальцы ноги облило палящим огнем.

Мыча от боли, Тимир прокатился по мягкому мху, давя брусничные гроздья. Уткнулся в землю лицом и заплакал, загребая скрюченными пальцами прохладный мох. Матушку звал, глухо взрыкивая уже не от телесной, а язвящей внутренней муки. Не зря же говорят, что материнская душа ведает слезами.

Лишь к ночи пробудился иззябший кузнец. Оказывается, незаметно уснул под меченым деревом. С трудом поднялся, цепляясь за ствол. Помотал мутной головой, и тусклым взглядом окинул неуютный, сумрачный лес. Непереносимые сполохи боли рассеивались в крови медленно текущим ядом. Пошатываясь и прихрамывая, потихоньку двинулся к дому.

Шел долго, неторопливо размышлял о правильных старинных обычаях, которые дозволяли мужу убить жену за измену. Вспоминал древние байки о том, как женщин, из-за которых начинались какие-нибудь распри между родами, выдавали противникам, крепко привязав за ноги к хвосту необъезженного жеребца. Восстанавливал в памяти виденное украдкой лицо Атына и все больше уверялся: не его это ребенок.

Шаги понемногу становились ровнее и тверже. Побитая нога почти перестала хромать. Кузнец скользом проехался под гору к ручью.

За черными, вырезными кустами боярышника в густой синеве замельтешили неяркие огоньки окон Крылатой Лощины. Где-то неподалеку послышался приглушенный мужской голос и горловой, переливчатый, как у самки вяхиря, женский смех. Так смеялась, поигрывая обольстительными ямочками на щеках, черноглазая Дяба. «Не один я рогат, – злобно усмехнулся Тимир. – Кто-то, однако, рискнул поворошить «угли» Бытыка».

В кузне уже никого не было. Затворив за собой дверь, Тимир запалил сальную плошку и сел на высокий порог. Снизу в спину поддувал осенний сквозняк, лицо жег испепеляющий жар.

…Чужого щенка послали боги вместо сына жаждущему потомства отцу. Значит, Урана была права: детей у него все-таки нет. Его семя – пустоцвет, не дающий плодов.

Кузнец вскочил, заметался по кузне, подволакивая ушибленную ногу, как зверь, попавший в западню. Сердце снова налилось злобой так, что, почудилось, вот-вот лопнет…

– Ура-ана! – вытолкнуло сжавшееся горло.

Схватив большой кричный молот с плоскими бойками, Тимир саданул им по наковальне, начал бить с безрассудной оттяжкой. С каждым ударом из натужной груди вместе с хрипом и стоном вышвыривалось ненавистное с этого дня женино имя:

– Урана, Урана, Урана!!!

Бешеная сила размаха ринула его тело через наковальню. Распластавшись на полу, Тимир с недоумением уставился на безголовую рукоять. Не сразу понял, что насад молота слетел с надежных распорок.

– О-о, трехликий Кудай! – еле выговорил враз осипший кузнец, в ужасе прикрыв рот ладонью. Вхолостую колотить по наковальне – все равно что с дурным намерением раскачивать пустую зыбку! Не иначе предки осерчали на обезумевшего коваля.

До утра сидел Тимир на лавке у двери. Ногти в отчаянии впивались в ладони преступных рук, что посмели безудержным гневом осквернить священные снасти. Молясь Кудаю, думал о тщете одиннадцативёсного ожидания и своем бесчадии. Выжигал Урану из сердца, как скверну из крушеца.

Жена и ее приблудный сын должны стать для Тимира никем. Пусть любовь к коварной женщине, ожоговой раной засевшая в нем, безвозвратно схоронится в изменчивых веснах. Теперь бы скрепиться и перемочь предстоящий день, не показать людям, какой огонь бушует в душе.

А дальше?..

Ну, и дальше смириться с тайным позором, чтобы никто ни о чем не догадался. Он возьмет с жены клятву ни словом подружкам не обмолвиться, а то живо распустят слух, что он бесплоден… Впрочем, она не болтлива и сумеет сдержаться. В противном случае кузнечные клещи с корнем вырвут ее лживый язык. Отныне и он, Тимир, причастен к обману Ураны.

Не будет девятого кузнеца в роду. А если в Атыне взыграет шаманское наследство, придется терпеть в доме колдуна… Тимир хрустнул зубами. Добро же, коли это случится, выродку отшельника не покажется сладко – супротив кузнеца шаман ничтожен!

Было, говорят, однажды такое, что поспорили шаман с кузнецом, кто из них сильнее. Достал чародей бубен и начал камлать, насылая на противника лютую хворь. Да не успел и духов своих вызвать, как глянул коваль на бубен, и от властного взора его в великом испуге затряслись рожки и колокольца волшебной шаманской стучалки. Поднялся в кузне ветер, раздул огонь в священном горне. Тотчас же начало тянуть и корежить жилы у шамана, тело на глазах покрылось пузырями. Не выдержал он, завопил в смертной муке: «Твоя взяла, ты сильнее!» Смягчился кузнец. Велел колдуну лечь на наковальню и хорошенько выколотил из него славным молотом боль с дурью вместе.

За что-то боги наказали Тимира. Достанет времени подумать – за что. Он понесет эту ношу. Он выдюжит, стерпит присутствие пащенка в доме. Будет терпеть до собственной смерти. Отродье черного колдуна никогда не узнает, кто на самом деле его отец. Знаменитый кузнечный род закроется на Тимире.

Но как все-таки проверить, вправду ли вотще его мужские старания? Подлинно ли семя рода покрылось неизбывной ржавью? Может, взять баджу, испытать себя снова, прильнув к молодому нетронутому телу? Вгрызться в него, забыться и забыть предательство старшей жены?..

Решение созрело мгновенно. Жениться снова, продолжить гаснущий род! На ком – не все ли равно! Только бы девка была невинна, молода и здорова. Да хотя бы на приемной дочери багалыка! Хорсун не откажет. И девушка тоже. Наверное…

Тимир вспомнил густые ресницы Олджуны, бросающие нежные тени на гладкие, без единой морщинки, подглазья. Вспомнил яркие, словно после ночи любви вспухшие губы, подвижное, гибкое тело, высвеченное закатным солнцем, как излучистый чорон. Недаром тяга к Олджуне, вначале показавшаяся мимолетной, потом так сильно взволновала и захватила его!

Жаль, луна на ущербе. В такое время свадеб не играют. Причиной тому старая побывальщина… Э-э, чего ждать, тянуть доброе соглашение из-за давно изжитых россказней! Надо отправить сватов немедля.

Тимир напряг память: в год Осени Бури был сход после странных событий, повлекших много смертей. Олджуна на том сходе высказала пожелание стать воспитанницей багалыка и молвила, сколько ей минуло весен. Вроде тринадцать? Стало быть, теперь двадцатка и три. У иных в таком возрасте юрта полна детьми, и первенцы ненамного младше Атына. Для свадебной поры Олджуна перезрела. Но, конечно, она не то, что Урана. Свежая, непочатая… Не порченная ложью и грязью красивая девушка в самом соку.

Угли и пламя… Быть еще счастью! Не стар Тимир. Олджуна будет им довольна. И пусть Урана замкнется на левой половине дома, спрячется от него и всех мужчин, зачем-либо заходящих в юрту. Пусть тоскливыми вечерами впустую высматривает мужа в отблесках камелька сквозь щель в занавеске, шурша кожемялкой в стылой полутьме, вздыхая на одинокой постели. Он к ней не подойдет!

Тимир подобрал у дверей слетевшую кувалду, поглядел на выбитую в притолоке вмятину. Спрятал вместе молот с рукоятью в темный угол – потом как-нибудь починит. На улице вылил на себя ковш студеной воды и так, с дымящейся головой, зашел в дом.

* * *

Лицо Ураны сияло, заранее прощая за ночное отсутствие. Не спросила ни о чем. Вспорхнула с застеленной лежанки – печь подтопить, согреть завтрак. Весело звенькнули в ушах серьги с синими камешками. Те самые, которые Тимир спроворил к году сына… Остановилась вдруг, застопорилась на бегу. Лишь сейчас приметила тяжкий взгляд мужа сквозь пряди мокрых, капающих водою волос.

Улыбка замерзла на губах растерянной Ураны. Счастливые слова, выпестованные радостным сердцем, камнем застряли в горле. Тимир поднял руку. Сейчас ударит… Аж гул послышался в сведенных пальцах… Урана втянула шею, пошатнулась и обеими руками схватилась за ворот, словно могла так удержать себя от падения.

Не ударил. Повисла рука, кулак распрямился. Но жестокие слова хлестнули, будто кнутом по открытой ране:

– Хитрая лиса! Ты ходила к Сордонгу двенадцать весен назад? Отвечай!

Улетая сознанием далеко, Урана молчала. Потрясенная, она не понимала, что происходит.

– Онемела? – прошипел Тимир. – Значит, точно?!

Тяжелая ладонь жахнула по щеке, задев нос. Не наотмашь, в малую толику бешеной убойной мощи, да хватило, чтобы Урана подрубленным деревцем свалилась плашмя. Почувствовала, как по губам и подбородку заструилось соленое и горячее, с привкусом ржавцев. Залило рот, потекло по шее вниз, под вырез ворота.

Широко расставив ноги, набычившись, стоял над женщиной человек-мужчина – супруг, хозяин, глава семейства и рода. Сжимал дрожащие в напряжении кулаки. Было видно, что он изо всех сил усмиряет в себе желание рывком поднять жену на ноги и месить ее этими самыми кулаками до тех пор, пока из ненавистной не выпрыгнет трепещущее зернышко Сюра.

Урана съежилась, заслонила ладонями нос. Пробормотала глухо:

– Только не в лицо, прошу тебя…

Сомкнула глаза, чтобы не видеть жуткого мужнего оскала.

– Зачем ты к нему ходила? – спросил он немного погодя почти мирно. Подождал, дыша с тяжким присвистом.

Урана безмолствовала, прикрывая руками лицо. Муж больно ткнул носком сапога в запястье. Процедил сквозь зубы:

– Чего растелешилась? Я тебе не Сордонг! Вставай живо, гляди мне в глаза!

Короткими резкими звуками отчеканил слова, будто не говорил, а припечатывал жгучие тавра:

– Зачем. Ты. Ходила. К отшельнику?

– Я заблудилась…

Он желчно рассмеялся:

– Да, и блудила так долго, что наблудила щучьего выродка!

Едва не захлебнулось сердце Ураны рванувшей кровью. Выкрикнула, задыхаясь в страшной обиде:

– Это твой сын! Твой!

– Мой? – Муж надменно хохотнул. – Полно врать, женщина!

Одним духом выложила Урана запоздалую правду, удивляясь про себя, как это просто. Все рассказала вгорячах, вплоть до кражи боевого батаса. Запнулась и вспомнила вдруг о встрече с девчонкой в лесу у Диринга, полном звериных троп… И жалящей искрой вспыхнула, выстрелила догадка: Олджуна! Вот кто открыл мужу тайну! Кто, как не она, плутоватая сытыганская дочь! Она единственная знала о походе Ураны к отшельнику.

– Ловка лгать, – обронил Тимир. Тем не менее выслушал признание жены до конца. Глядел в окно, ясно видя перед собою тот давний день, когда искал потерянный заказной батас. Вспомнил, как допрашивал мальчишек, грозясь всех выгнать взашей. Как хмурились их отцы, мрачно сверля главного кузнеца недобрыми глазами, да не смея вмешаться…

Не мастерить ему теперь батасы без того, чтобы саднящая память не явила вороватую руку жены. Лицо Тимира брезгливо передернулось:

– Так ты, выходит, не только лгунья… Ты – воровка!

«Воровка!» – кричали, кренясь на Урану, стены. «Воровка!» – бурлил кипяток в подвешенном к огню горшке. Голова шла кругом, и везде, куда ни глянь, вещи шептали, шипели, вызвякивали слово, позорнее которого нет.

Кузнец перешагнул через жену. Лежанка жалобно скрипнула под увесистым телом. Буркнул злобно:

– Посплю. Разбудишь через варку мяса.

Повернулся лицом к стене.

Урана тихо встала. Стараясь все делать бесшумно, не всхлипывать, не дышать, занесла с лабаза мясо, сунула дровец в очаг…

Побои жены – обычное дело для многих мужчин. Урана, бывало, видела над собой занесенный кулак Тимира, но ударил он ее впервые за все прожитые вместе весны. Что ж, наверное, прав суровый муж. За обман женщину следует наказывать крепко.

Душа исходила горючей тоской – а ведь желанный день наступил. День, ради которого они оба одиннадцать весен держали сердца крепко связанными в узлы-туомтуу. День, увенчавший годы их ежедневных молитв и чаяний о грядущем счастье. Семижильным терпением вырвали они оба драгоценного сына из навостренных когтей недремлющих духов… И что? Отчаянно труся, замкнувшись в мучительной тайне, Урана провинилась не только перед мужем. Она еще до рождения Атына нечестно поступила и с ним! Ребенок вначале появился у нее в голове, а потом уже в чреве. Обман же, рожденный прежде сына, обогнал его и вырос до невероятных размеров. Не подумала себялюбивая женщина, что будет с мальчиком, если гнев ревнивого отца падет и на его невинное темя. О, есть ли на свете слова, что могли бы все это исправить?..

Больно боги наказывают за ложь! Кривда гнала и гнала заплутавшую Урану сбивчивой тропой, словно по путаному лесу у мрачного озера, гнала и гнала. И настигла-таки, стукнула в спину дальнобойным камнем извета лукавой девчонки Олджуны, вцепилась сзади в плечо крючьями мертвых Сордонговых пальцев!

Тайна, бывало, снилась по ночам, превращаясь в тягучую реку. Урана барахталась в вязких волнах, с головой уходила под черную воду. Выныривая снова, хватала колючий воздух раздирающими горло хлебками. Огромная щучья пасть надвигалась медленно, безысходно. Захлопывалась и, как кожемялка, мнущая жесткую шкуру, нескончаемо жевала-пережевывала живое тело Ураны. Все не могла заглотить. Но время пришло – не поперхнулась, умяла сына и мать.

Она содрогнулась, невольно вздернула руки к лицу: Тимир, без сна ворочавшийся на постели, рывком опустил ноги на пол. Обогнул жену взглядом, будто пустое место. Завозился в правом углу, где на колышках висели охотничьи и рыбачьи снасти. Повернулся с охапкой снаряжения в руках. Невидяще уставился в мису с дымно парящим мясом и проговорил с хрипотцой:

– Скажешь этим, что приведут твоего сына, будто я ушел на рыбалку.

– Куда ты? – осмелилась Урана.

– А и впрямь порыбачу. Знатно нынче крупных щук… выплыло из глубей. Скажешь, вернется, мол, не скоро. Не привыкать тебе враки плести.

Мешкая, усмехнулся люто.

– Если проговоришься кому, что родила мальчишку от сытыганского колдуна, живьем шкуру спущу. Не совсем ты, надеюсь, дура. Твоему же исчадью от болтовни не станет добра.

– Тимир…

– Был Тимир, да весь для тебя вышел. Не трясись, не уйду. Буду жить с вами в одном доме. Буду, хотя подобная жизнь для меня, сама понимаешь, пытка. Любому на моем месте не шибко понравилось бы каждый день видеть в своей юрте распутную бабу и нагулянного ею щуренка. Хорошо, что раньше узнал, не успел привыкнуть к нему… А теперь и не надо.