Чувствуя непонятные движения в небе, главный жрец впервые взошел на вершину Каменного Пальца ночью. Ему захотелось взглянуть вблизи на ставшие яркими к осени звезды, способные поведать о многом.

Закрытое темя тревожили смутные звуки, плывущие в выси. Напряженно вслушиваясь в прозрачное дыхание ночи, жрец тщился понять, эхо ли крутило и перекатывало шелестящий шепот долины в своем бездонном горле, или мигающие светила испускали таинственные сигналы, невнятные слабому человеческому уху. Никогда не заходящие звезды Арангаса вслед за Колодой поворачивались в извечном осуохае вокруг восьмилучистой Северной Чаши. Нескончаемо сыпались в прозрачную Коновязь Времен невидимые хвоинки времени с кроны Ал-Кудук. На месте их безостановочно вырастали новые… Но что это? Круг Воителя словно расколол небо на две половины! Крылатая Иллэ сияющей пылью развеяла между Арангасом и Колодой свой вьющийся хвост. Смотрящий Эксэкю побледнел и стал едва заметным!

Сандал застыл в испуге, заметив, что демоница Чолбона, которая обычно убегает ночью на колдовские гульбища, светит ярко и воинственно. Сластолюбивый лик ее угрожающе приблизился к Земле, соперничая со светом Северной Чаши. Почудилось, что семизвездный Юргэ́л[12], возлюбленный демоницы, устремил к ней трескучие ледяные пальцы. Глянешь – и мертвенный холод прокатывается в крови!

У звезд скорое время. Человеческий год равен для них двенадцати щелчкам пальцами. Через три двадцатки звездных щелчков, то есть примерно через пять земных весен, Чолбона соединится с Юргэлом. А лишь только это случится – не миновать беды! На все небо вспыхнет ослепительный поцелуй звезд, вызывающий длительное затмение Солнца и небывалое смешение стихий. Круг бытия неизбежно накренится, а то и ничтожной пылинкой сорвется в черную бездну вечности. В неисповедимом времени так, может быть, не раз происходило с подсолнечными мирами! Не потому ли последние весны неустойчивы в погодах и загадочны в событиях, будто полны смутных предчувствий? Неужто Срединную ожидает гибель?..

Остаток ночи Сандал провел в беспокойстве. В обрывках тяжелой дремы виделись целующиеся звезды, к которым он лез с топором по удлиненной до неба лестнице Каменного Пальца. Но лишь поднимал топор, намереваясь срубить бедовую голову Чолбоны, как ее лик, злорадно ухмыляясь, оборачивался хохочущим лицом девочки Илинэ. Дочь багалыка раскачивалась на лучах, словно на качелях… А в мучительном предутреннем сне на опрокинутом помосте запрыгали дети с глумливыми звездными лицами. Вращаясь на Арангасе вокруг оси Ал-Кудук, они загадочно подмигивали Сандалу и смеялись, смеялись, смеялись…

Жрец отшатнулся в ужасе, забыв о лестнице и лукавых пророчествах неба. Он ничего не видел вокруг, кроме детских лиц с блестящими от смеха щеками, и падал, переворачиваясь в черном воздухе, в живую темень неба, ощущая в груди щекотную пустоту.

Когда Сандал проснулся от раздавшегося наяву крика, не сразу понял, что кричал он сам.

Весь в холодном поту, жрец выпил чашку ледовой воды с успокоительной Каменной смолой. Лежа с закрытыми глазами в ожидании, когда угомонятся смятенные мысли и тело, призвал к внутреннему зрению верховного Ньику. Невозмутимый образ седобородого наставника иногда помогал сдерживать бешено скачущий ток крови. Может, мудрый старец, бывший Санде за отца, подскажет, как избыть насылаемую звездами напасть.

Многим помог в своей долгой жизни Ньика. Многие почитали верховного ближе родича, а себя мнили его духовными детьми… Дети, дитя. Внезапно в груди кольнуло: а что это значит – иметь дитя? Сандал с удивлением прислушался к сердцу, занывшему тонко, с неведомой доселе блаженной печалью. Не будь он жрецом, нянчил бы внуков… В голове, утихомиренной целебной силой снадобья, выплетались непривычные, гибкие думы.

Не волен человек, проникнув в прошлое, переделать собственное детство. Не может взять за руку себя, ребенка, и повести за взрослым собою, оберегая от всего, что сделало болезненной память о детских веснах.

Белый Творец недаром явил нынче небо с яркими звездами. Не зря снился сон с насмешливыми детьми. Теперь бы не опоздать, взять эленских сорванцов за руки и направить на безгрешный путь. Сандал усмехнулся, представив, как выступает по горной тропе в окружении галдящих пострелят и, минуя Каменный Палец, торжественно ведет их дальше, к заоблачному миру…

Стоит детворе разок побывать здесь, и – прощай, спокойствие! А там в жреческое селение нагрянут дотошные матери, приковыляют любопытные старухи, востроглазые девицы зачастят якобы по ягоды… Это ли не напасть?

Недавно, обходя заповедные горы, Сандал заглянул в пещеру Скалы Удаганки. И что там обнаружил! Дерзновенная дочь багалыка отважилась изобразить на левой стене крылатую кобылицу!

Смелый рисунок потряс воображение жреца. Вначале он, жутко разозленный, собрался отправиться к легкомысленной Лахсе и отчитать женщину за недосмотр за своевольным ребенком. Следовало раз и навсегда запретить нравной девчонке где бы то ни было живописать существа, имеющие души!

Мечась в ярости, Сандал надергал мха, в ручей окунул. Хотел начисто вытереть стену… Но подошел ближе и остановился.

Он долго стоял перед рисунком, рассеянно теребя клочья мокрого мха. Не заметил, что вода залила полу дохи и капает на торбаза. Гневные мысли еще продолжали вертеться в голове, а душа неожиданно бурно им возразила, искренне изумляясь и радуясь зрелому мастерству девочки. Несмотря на сошедший в горы вечер, освещенная последними лучами солнца кобылица была светла и прекрасна, как весеннее утро.

…Две белые лилии распустились нынче в озере Травянистом, когда облетела черемуха. Белизна цветов была безупречной – матовой и глубокой. В чистоте линий таилось совершенство. Точеные лепестки горели на темной глади воды, словно застывшие язычки белого пламени. Казалось, не вспыхивают они, чтобы только не испугать человека своей победной красотой…

Жрец не мог заставить себя дотронуться мхом до стены, как не мог сорвать прекрасный цветок.

Почему девочка нарисовала крылатую Иллэ? Не узрела же ее где-то въяве! Но это она, это Иллэ, предводительница табуна небесных удаганок! Иссиня-черный, выпуклый глаз кобылицы косился на жреца живо и настороженно. Сандал вгляделся внимательнее. Заметил щербинку, из которой, как из-под века, выступал круглый камешек-глаз.

Не обошлось без джогура. Кому, как не Сандалу, знать, от кого унаследовала девочка волшебный дар видеть невидимое и делать то, что недоступно другим! Незабвенная жена багалыка, нежная Нарьяна, могла вызывать небесный огонь. Ее дочери трехликий Кудай подарил великое умение живописать души… Что ж, славный и, может быть, не тщетный жребий. Рисунок Илинэ вызывал трепет и восхищение, пробуждал желание поклоняться подлинной красоте… Ах, как жаждал когда-то молодой Санда, Такой-же-как-все, живя в селенье Ньики, быть хозяином волшебного джогура! Но Сандал не завистлив. Нет, не завистлив, потому и не алчен. Он искренне рад чужому дару.

Жрец тихо попятился к валуну, не имея сил оторвать взгляд от чудесного рисунка, который нравился ему все больше и больше. Заставил себя отвернуться, обогнув камень. Непонятно отчего легкий, светлый, будто только что озаренный, поспешил к дому.

– Экая птаха, – бормотал он в жалости, вспоминая первый день Илинэ на Орто. – Экая странная птаха!

Напрочь запамятовал о проверке жреческих гор. Перед глазами продолжался чудесный полет крылатой Иллэ.

Сандал никому не обмолвился ни о рисунке, ни о джогуре Илинэ. И ей ничего не сказал. Зачем? Никто, кроме него и девочки, сюда не ходит. Пусть Скала Удаганки, хранительница всяких тайн, оберегает и этот секрет.

…После тяжких снов жрец тяжело вышел навстречу восходу. Неверным шагом двинулся к Каменному Пальцу.

– Алчность – вот что губит людей, – лился шепот Сандала в уши странствующего ветра. – Благодарю Тебя, Белый Творец, за то, что Ты избавил меня от алчности и зависти. Мне ничего не нужно от людей, ничего не нужно от Тебя. Ты знаешь, я не имею в доме лишних вещей, стараюсь обойтись малым. Ем лишь столько, сколько необходимо для поддержания жизни в моем бренном теле. Единственное мое желание, которому я усердно служу и буду верен до ухода по Кругу, – чтобы люди поняли и познали Твое бесконечное величие и не мнили о себе высоко.

Губы Сандала говорили привычные слова, а в сердце густела тревога. Холодные пальцы звезд. Смеющиеся дети. Илинэ. Его вина перед багалыком и девочкой.

Утекло то время, когда Сандал не чувствовал вины за собой и был свободен. В последние годы он каждое утро выплачивал дань совести за содеянное десять весен назад. Невинные лучи озаряли открытое темя, а он не мог принадлежать небу всецело и безраздельно. Озарение, правда, все же случалось, но редко бывало ликующим и невесомым, как прежде. Сердце тяготил грех обмана. Теперь жрецу казалось, что совершил он его по наущению всезнающего духа с глазами-сосульками, который приснился в памятную ночь Осени Бури. Невозможно быть праведным, позволяя себе грешить втихомолку. Творец видит все. Творец знает, чья дочь Илинэ.

Сколько раз хотелось Сандалу признаться в истомившей его тайне на общем сходе! Сколько раз представлялось в покаянных мыслях, как поведут себя багалык, жрецы и старейшина, что скажут люди, вонзив в него копья осуждающих глаз!

Но – нет… Что хорошего принесет это запоздалое признание тем, кого умышленно или ненароком задела его трижды клятая ложь? А что станет с ним? Дрожащий, придавленный веснами, убеленный сединами, будет стоять перед рядами схода криводушный жрец, гадкий обманщик, принародно опустив повинную голову, как напроказивший мальчишка. Дескать, простите, люди добрые, я больше не буду? А после – посох в руки и снова по кругу Земли. Но уже не почитаемый человек, а всеми отринутый лжец, гонимый с насмешкою и позором. Как жить без Элен и зачем тогда, вообще, жить?!

Не было дня, чтобы он не пожалел о словах, притянутых горячей кровью гнева и высказанных Хорсуну в миг его высшей скорби. Не было вечера без раскаяния о взятом на душу грехе лжи.

…И не было ночи, чтобы та же горячая кровь не приманивала к застарелым обидам Сандала мстительного удовлетворения. Острой занозой носилось оно в его истонченных венах все десять весен. Кровь искала себе оправдания и выстукивала в висках: не зря был наказан Хорсун, живущий вопреки заветам! Может, он, главный жрец, хорошо изучивший человеческие нравы, избран быть орудием наказания надменного багалыка?

В конце концов, Сандал отомстил не за себя. Он отомстил за Белого Творца.

В полдень жрецы собрались в общей юрте у подножия утеса. После благодарения богам Сандал поведал о движениях звезд. Рассказал и о детях, смеявшихся в его сне.

– Я тоже заметил, что Круг Воителя небывало ясен в последнее время, – молвил старший жрец Эсере́кх, – но нет у нас звездных пастухов, чтобы звезды над Элен паслись спокойно, подобно коровам на аласе. Тут не помогут и бесконечные обряды отвода зла. Придется смириться, ждать и верить, что Белый Творец вмешается в провидение. А вот дети, скажу я вам, и меня беспокоят. Все чаще стали рождаться в долине необычные чада. Разве не удивительно, что доныне безгласный девятивёсный Билэр, сын старца Мохсогола вдруг заговорил чисто, бойко и сплошь какими-то загадками? Или, опять-таки, Айана, младшая дочка нашего старейшины Силиса. Недавно я посещал свою престарелую матушку, так она сообщила мне, что своими глазами видела, как девочка залезла на макушку Матери Листвени!

– Не может быть, – усомнился Сандал. – Это дерево слишком высокое. Я не знаю человека, который мог бы похвастать, что когда-то добрался до его вершины.

– Матушка моя стара, но на зрение не жалуется, и с головою у нее все в порядке, – возразил Эсерекх. – И это не все из слышанного мною о странностях теперешних детей. Говорят, сын воительницы Модун Болот легко поднимает над головой осеннего теленка, хотя мальчишке всего двенадцать весен! А горбун Дьоллох с его рано вызревшим джогуром певца-хомусчита? Слушая его, в оторопь входишь…

«Птаха, – подумал Сандал, – никто не знает о ее джогуре!»

– Родственница просила меня обезопасить ее сына Кинтея от кузнецова отпрыска, – вспомнил Абрыр. – Все уши прожужжала, что мальчишка без всякой причины преследует парня.

– Наследник Тимира? – удивился Эсерекх. – Преследует? Верно люди говорят: «Если птица откладывает одно яйцо, оно чаще всего оказывается болтуном».

– Колдуном, колдуном, – закивал Абрыр, недослышав из-за того, что Отосут рядом скрипнул лавкой. – Вскормыш Лахсы едва не убил моего племянника Кинтея – плюнул в лицо ему ядом. Друг племянника Топпот сказывал, будто заметил во рту мальчишки жало змеи! А Кинтей вроде бы видел, что сын кузнеца таскает в кошеле на груди мощи какого-то бесенка…

Обычно спокойный и сдержанный Отосут резко вздернулся:

– Злобные, глупые враки! Я знаю Атына и его друзей. Они ничем не хуже остальных, а в чем-то гораздо лучше.

– Однако ребятишки-то не такие, как все, – проговорил Эсерекх, сокрушенно покачивая головой. – Странные чада… И ходят почему-то вместе. Я часто их вижу.

Абрыр с едкой усмешкой глянул на травника:

– Кто их не видел! Вся компания в сборе, если в ней еще эта слепая лечея Эмчита. Колдунья, которую Отосут так почитает, что готов пропустить ради нее вечернюю молитву, как было вчера!

Отосут промолчал. На днях он получил очередную отповедь за встречи с Эмчитой. Сандал кинул на Абрыра хмурый взгляд. Не по душе пришлось замечание костоправа, похожее на донос… Чуть повысил голос:

– Появление в долине детей с сомнительными шаманскими наклонностями, бесспорно, дурной знак иного мира. Похоже, бесы насаждают в детях темное волшебство.

– Скорее, Белый Творец пытается оградить шаткое бытие рождением лучших людей, – пробормотал строптивый травник.

– С Осени Бури тянутся смятые весны, – обронил малоречивый жрец Намыче́й.

– Тогда были торжища. Нынче они прошли спокойно, а следующий торговый год обещает стать особенным. Ведь он из тех, что чуть длиннее обычных весен, – вздохнул опасливый Эсерекх. – А тут как раз началась какая-то возня сверху и снизу. Не намереваются ли ближайшие миры к той поре сразиться на Орто?

– Воительница Модун вздумала учить мальчиков ратному искусству, – ввернул Абрыр. – Кое-кто уже и настоящие мечи ковалям заказал.

– Вот как? Багалыку о том известно?

– Он и дозволил.

– Женщина возжелала стать наставницей ботуров, – приподнял брови Сандал. – Добро… Почему бы и нет, если она, говорят, не хуже военного человека-мужчины владеет мастерством сражений. К тому же сам багалык не против, чтобы руки мальчишек до Посвящения познали мужескую сладость оружейного звона…

Изумленные непривычными для главного речами, жрецы помалкивали. А он продолжал, задумчиво глядя в окно и не замечая, что похрустывает пальцами по недавно закравшейся привычке:

– Вода нежна, но в половодье сметает все на своем пути. Огонь дружелюбен, но может спалить лес. Дети слабы, но, повзрослев, способны разрушить мир… Неприметен шаг, ведущий к кривой дорожке. Избранные искушаемы сильнее других. Пока странные чада не созрели, не поздно проследить за ними, научить избегать ловушек. Смирение подготовит их к назначенному жребию.

– Противостояние искусам приходит с опытом, – тихо сказал Отосут. – А можно ли научить опыту? Он неповторим.

Сандал отмахнулся:

– Ребята уже прошли три начальных витка девятиободного Круга Разума: Наследство предков, Открытые окна и Шагающую любознательность. Теперь они находятся в витке Спорящего сознания, в поиске истины и себя в ней. Этот возраст пока что гибок и восприимчив. Вот и надо подвести неопытные души к правильной вере. Повзрослев, в веснах следующих витков – Впередсмотрящей мечты и Творения жизни – они будут меньше ошибаться. Если дети, от которых, судя по всему, зависит грядущее, не справятся с бременем джогуров и поддадутся искушениям, демоны хлынут на Срединную.

– А если не поддадутся?

– Тогда эти избранные, возможно, спасут Орто и жизнь, – буркнул главный жрец.

Эсерекх закатил умильные глазки:

– При добром исходе, чего мы все искренне желаем нашим маленьким волшебникам, у них самих появится возможность, пройдя шесть оборотов разума, перейти к седьмому – витку Вдумчивой мысли, а затем и к восьмому – Мудрого созерцания.

– Вы назвали восемь витков девятиободного Круга Разума, – подсчитал Абрыр. – А как называется девятый?

Сандал потер шрам на щеке:

– По-разному. Одни говорят, что это виток Высшего духа. Другие называют его Божественным смыслом, третьи – Совершенством великих. Но настоящее имя девятого витка никому не известно. Я не слышал о смертном, достигшем его.

Перед выходом главный жрец обернулся:

– Как только стада покинут летние пастбища и народ вернется на зимники, соберем детей и побеседуем с ними.

– Сумеем ли вызнать всех отмеченных? – засомневался Эсерекх.

– Сумеем.

– Где станем разговаривать со странными чадами?

Сандал замешкался. Видно, еще не думал об этом.

– Мало ли где! – Лицо его вспыхнуло и правое опущенное веко затрепыхалось. – Здесь, – буркнул сердито, словно кто-то его разозлил.

* * *

Верхушки жердей урасы – хорошие пометки для ночных наблюдений за движением луны и звезд, а берестяной дом Силиса самый высокий. Торопясь к летнику старейшины, Сандал издалека приметил у озера Травянистого вооруженных луками детей. О них он с сегодняшнего дня думал не иначе как о «странных». Сам не зная зачем, жрец подкрался ближе и спрятался за большой березой. Береза белая, и он в белом – незаметно. К тому же маленькие лучники повернулись к озеру, где на мелкоте плавал сосновый чурбачок с нарисованной углем мишенью.

Рослый рыжий мальчишка Болот учил Илинэ стрельбе. Рядом крутились младшая дочка Силиса, Атын, кузнецовский взращенец Лахсы, и худенький малец с всклокоченными волосами – последыш старого табунщика Мохсогола. Билэр – кажется, так зовут ребенка, если верить сегодняшнему жужжанью Эсерекха. Вместо того чтобы играть птичками и зверями, вырезанными из тальниковых веток, как обычные дети их возраста, эти своенравные чада предпочли взрослые забавы, таящие в своей сути жестокость.

Сандала неприятно поразила куча поверженных птиц – крякв, чирков, шилохвостей у ног рыжего сына Модун. Вид безжизненно опавших утиных головок и крыльев, недавно звеняще-упругих, а теперь некрасиво откинутых по бокам, был жалостен и одновременно отвратен. Так всегда жалок и омерзителен облик извечной добытчицы Ёлю… Знать, паренек с утра прошвырнулся по утиным озерам. Не привыкать ему проделывать бреши в стаях для стола в Двенадцатистолбовой. Добро еще, что из шалости не набил кукушек и воронов – зловредных птиц, в которых вселяются шаманские духи.

По всему было видно, что Илинэ не особенно нравилось стрелять. С трудом удерживала на весу тяжеловатое оружие. Рыжий помогал, стоя позади. На голове девочки красовался пышный венок из поздних одуванчиков. Илинэ сняла его и нацепила на куст шиповника, чтобы не мешал целиться. Оснащена она была отлично: рогатый двухслойный лук, берестяное налучье, стрелы с орлиным опереньем в узорном колчане. Откуда взялось столь роскошное снаряженье?

Сын Модун показывал, как удобнее ставить ноги, до каких пор оттягивать тетиву, чтобы стрела не улетела далеко. Луки имелись у всех, кроме смуглой, вертлявой дочери Силиса. Но ее это вовсе не печалило. Она бурно радовалась всякому попаданию. Если кто-нибудь давал промашку, бросалась к воде доставать копьецо. Наконечники тянули стрелы ко дну. Шаря крючковатой палкой по травянистому мелководью, девочка ловко их добывала. Ни разу не ошиблась, где нырнуло маленькое орудие.

Илинэ промахивалась чаще мальчишек и виновато говорила:

– Перья остались, мясо улетело…

Проследив за ее напряженным взглядом, Сандал понял: жалеет уток, убитых рыжим.

Жрец оказался не единственным, кто разгадал терзания девочки.

– Неслучайно попадание стрелы, – сказал Болот. – Значит, эти птицы были ленивы или неосторожны. Они бы все равно погибли в пути.

– У птиц, как у людей, что ли, нрав разный? – спросил Билэр.

– Конечно, разный. – Болот взял лук у Илинэ, вложил его в налучье и повесил на ветку вместе с колчаном.

Ребята тоже отставили луки. Подтягивая палкой к берегу чурбачок, мальчишка продолжил вполголоса, чтобы не потревожить духов птиц, еще витающих рядом:

– У всех свое – нрав, голос, озера, еда, полет. Гуси летают углом, лебеди – парами, утки – как копье с тупым наконечником, а кулики – как осиный рой. Осенью птичья стража суровее, чем весной. Подлетков берегут. Для них первый год погони за убегающим теплом самый трудный… Мясо уток по осени разное. Шилохвостей, что сидят на низком озере, заросшем поверху травой с колосистыми цветочками, лучше не бить. От луковиц этой травы мясо уток становится с неприятным душком. Наш мясовар Асчит учил меня определять по вкусу дичи, в каком из озер долины утка чаще всего паслась. Мясо вбирает дух воды и растений. Потому я стороной обхожу озера с ряской, даже если уток там завались. Только нырков в любом месте стреляю. Вкус их нежной плоти не перешибает и трясинная гниль.

Сандал покрутил головой, дивясь охотничьим познаниям парнишки и дерзкому перечислению имен птиц. И тут закурлыкали гуси. Дети возвели взоры к небу. Четкий клин пронзил поблекшее предосеннее небо. Рыжелапчатые дружно поднялись на крыло. Стаи, навостренные к долгой дороге, проверяли летные навыки первогодков.

Жрец придержал вздох. Едва ли треть доберется до теплого предела земли, где зелень круглый год, зимы нет и жить людям и птицам легко… Оставаться бы там пернатым, жировать на тучных озерах и в безмятежных укромах зачинать новых птенцов. Но так уж устроено сердце у живых существ – не нужна им благодатная земля, сколько бы ни было в ней довольства. Потому что она – чужая. Видно, потому и название у нее такое – Кытат, что значит «превозмоги». Превозмоги и вернись.

Сандал бесшумно нагнулся и захватил в ладонь горстку дерна, отдающего озерной травой и увяданием близкой осени. Земля высыпалась сквозь пальцы. В руке уютно остался лежать камешек, круглый и чуть надтреснутый сверху. Груды таких камней, прозрачно-желтых, источенных волнами и пронизанных солнцем, украшают берега Большой Реки.

Гусей в небе уже не было. Их сменили беркуты – пара и слеток. Они кружились, зависая над озером, словно кого-то высматривали. Заглядевшись на орлиный полет, Сандал покачнулся. Обнаружил себя. Дети повернулись к березе и замерли.

– Вчера ночью он следил за звездами, – привстав на цыпочки, громким шепотом сообщил лохматый Билэр в ухо рыжему.

– Да будут благословенны дни ваши, – вышел из-за дерева Сандал.

Дети знали, как отвечать, и нестройным хором поприветствовали:

– И твои, главный жрец.

Их глаза были настороженными. Сандал кивнул Билэру, чьи вихры от испуга встопорщились еще сильнее.

– Я случайно услышал твои слова, сын Мохсогола. О каких звездах ты вел речь?

– Сказал то, что пришло на ум.

– Откуда тебе известно, что я следил за ними?

– Не знаю…

– И часто приходят тебе на ум слова, которых ты не можешь объяснить?

– Он знает, что было с человеком вчера и будет завтра, – протараторила резвая дочь старейшины. Жрец заметил коричневую родинку на ее смуглом лбу. «Печать звезды» – называют такую отметину.

– Не дано мыслям человека сновать по времени, как рыбам в реке.

– А мысли Билэра – могут! – возразила девчонка.

Сандал вопросительно воззрился на Билэра:

– Это правда?

– Да. – Мальчик развел руками, показывая, что не понимает, как это получается. Глаза его были чисты и простодушны.

«Не лжет», – убедился Сандал. Взволнованному жрецу вдруг вздумалось сейчас же испытать силу детских джогуров. Он протянул вперед крепко сжатые кулаки.

– В одной моей руке что-то есть. В какой?

Угадали все, кроме Илинэ. Но Сандал не раскрыл ладони.

– Что это?

– Камешек! – не задумываясь, выкрикнула с загоревшимися глазенками дочь Силиса.

– Правильно, только договоримся: если знаете ответ, не надо кричать, просто поднимите руку. Какого цвета этот камень?

Нетерпеливая смуглянка первой вздернула ладошку кверху. Несмело подняли руки остальные.

– Говори, – велел Сандал Атыну.

– Желтый, – сказал мальчик.

– Прозрачный или нет?

– Если приставить к глазам, сквозь него видно солнце.

– А внутри камня что видно?

– Мелкие крапинки, похожие на семена.

Сандал с некоторым разочарованием отметил, что Илинэ не откликнулась ни на один вопрос. Значит, джогур птахи умеет только рисовать…

– Какой формы камешек?

– Он круглый, – поспешил ответить Билэр. – С трещинкой.

– Эй, надо руку поднимать! – возмутилась дочка старейшины.

– Где я его взял?

– Вон там, – младшие одновременно указали на землю под березой.

– Откуда вы знаете, что в кулаке у меня именно такой камень?

Билэр пожал плечами. Бойкая девчушка туманно пояснила:

– Он тебе приглянулся.

– Верно, – жрец, улыбаясь, раскрыл ладонь.

Как они, такие проницательные, не углядели его за березой? Вероятно, зрению их джогуров необходима сосредоточенность, чтобы видеть насквозь. Успеется рассказать Силису о загадках звезд. Тут дети, сами еще большие загадки.

Захотелось взойти с ними на Каменный Палец. В конце концов, священный утес принадлежит не ему одному… Жрец прикусил язык, не понимая собственных порывов. Он ощущал, что, старый и умудренный веснами, не властен над этими маленькими людьми. Рядом с ними взыграло и возликовало его далекое детство, словно желая добрать, пережить, прочувствовать то, чего было лишено. Сандал помнил себя в малых веснах, полных непосильного труда… Но, выходит, только помнил, а не знал! Он и теперь не мог постичь сегодняшнюю свою душу.

– О чем ты думаешь? – донесся до него приглушенный голосок переставшего стесняться Билэра.

– О звездах, – мешкая, пробормотал жрец.

– Я знаю загадку о звездах, – сказал мальчик. – Белые цветы по ночам распускаются, а к утру увядают. Старик Кытанах говорит, что есть звезды, любящие ветер. А есть такие, которым нравится снег. Они движутся по Кругу, как солнце и луна, и нагоняют зиму и лето. Среди звезд у людей водятся враги и друзья.

– Это так, – вздохнул Сандал. – А еще звезды предупреждают людей о несчастьях, грозящих Орто. Для того чтобы беда не случилась, каждому человеку надо побороть свои недостатки. В нас, как в небе, тоже живут враги и друзья. Алчность воюет с щедростью, искренность – с ложью… В сердце человека – в середке, из которой исходят корни памяти и гнездятся поводья Сюра, ведут бой разные чувства.

– В середине, как на Орто между Верхним и Нижним мирами?

– Да, как на Орто.

– Белый Верхний мир дает рождение, черный Нижний – смерть… А Орто?

– Разноцветная Орто между ними есть жизнь.

– Люди живут между добрыми богами и злыми духами, – принялся рассуждать Билэр. – Богам без нас неинтересно. Кто станет хвалить их и угощать? Духи же существуют затем, чтобы помогать или вредить. Без них людям скучно. Боги, люди, духи – все нуждаются друг в друге.

Если бы эти святотатственные слова вылетели из уст взрослого человека, Сандал быстро осадил бы крамольника. Но тут говорило наивное дитя, невежественное в своих мыслях, поэтому жрец сказал:

– Белый Творец – вот кто истинно велик над всеми в мирах и не нуждается ни в ком.

Дочь старейшины тотчас же спросила:

– Разве это хорошо?

Сандал растерялся, тщась найти исчерпывающий ответ.

– Творец одинок? – подхватила Илинэ.

– Нет, ведь Он создал богов, звезды, Землю, всех нас, – запутался Сандал. – Он смотрит на нас, чувствует каждого… любит…

Вопросы странных чад приводили его в изумление и оторопь. Взрослые не пытали ни о чем подобном. Жрец со стыдом подумал, что не знает ответа. А еще впервые пришло на ум, что Белый Творец, может быть, совсем не такой, каким он Его себе представляет.

– Чувствует и любит – это хорошо, – кивнул Болот. – Значит, похож на человека.

– А какое из чувств самое плохое? – спросил Билэр.

– Думаю, алчность, – Сандал пригладил встрепанную макушку мальчика. – Алчный человек не замечает, как еда и вещи понемногу захватывают власть над ним, потому что видит мир животом.

– А умный как видит?

– Головой.

– А добрый – сердцем?

– Да.

Вопрос задала Илинэ. Коротко глянув на нее, Сандал сник, подавленный неожиданной мыслью.

Заурядное желание простого человека иметь много вещей ничто перед жаждой власти. Под ее тонким покровом кроется куда замысловатее алчность. Недаром говорят, что пестрота птицы – снаружи, а человека – внутри.

Билэр потеребил за рукав. Спохватившись, Сандал постарался вернуться к устойчивым мыслям. Не время разбираться в себе.

– Расскажи о том, что сказали тебе вчера звезды, – попросил мальчик.