Спускаясь с горы, Олджуна увидела кое-что интересное. Главный жрец, укрывшись за большим деревом у Травянистого озера, подглядывал за стреляющими из луков детьми. Тогда и она бесшумно приблизилась к ним, хоронясь за кустами.

Сандал почти слился с белой корой березы. Жрецы всегда одеты в белое. Будто малые дети, еще не прошедшие Посвящение в люди у священного огня на празднике Новой весны. Наверное, озаренным мнится, что белый цвет подчеркивает их праведность… Смешно!

Олджуна не верила жрецам, как не доверял им Хорсун. Она прекрасно помнила железные пальцы мерзкого старика на своем ухе, когда он поймал ее в запретном жреческом околотке. Пускай Сандал пускает пыль в глаза выжившим из ума старухам и глупым недоросткам. Других не обманешь внешней белизной. Разве безгрешные люди подслушивают чужие разговоры, хотя бы и детские?

В небе гоготнули гуси и прервали презрительные размышления Олджуны. Птицы летели красиво и громко, оставляя за собой теплый ветер и смутную печаль. Плавно снизились и опустились на озеро за еловым распадком, где выводили птенцов. И почти тут же под облаками показались беркуты! Знакомцы со слетком…

Орлы тихо закружились над Травянистым, кого-то высматривая на берегу. Олджуне ли не знать – кого… Но страшно не было. Ловко спряталась в густых кустах, не видно ни сбоку, ни сверху.

…Лето Олджуны проходило под знаками тройного круга: барлор, волки, орлы. И снова – орлы, волки, барлор. Барро был наваждением, сладким угаром, желанным безумием. Вдвоем они, обнявшись, носились, бродили, спали в лесу, как молодые красивые звери, дышали потрескивающим от зноя и ветра смолистым воздухом. Им было хорошо. Потом барлор исчезал без прощания, незаметно и резко. Кажется, только что тут сидел, еще примятые былинки не успели распрямиться, а человека уже не видно нигде.

Всякий раз Олджуна чувствовала себя отчаянно одинокой, осиротевшей, покинутой навсегда. Чудилось, что Барро нет, не было в помине. Ведь невероятно, что стража не ведает о разбойнике, что приблудился к урочищам Элен едва ли не на два лунных осуохая.

Иногда Олджуна удивлялась себе словно со стороны: ветром, что ли, желтоглазый морок ей принесло из-за Хорсуновой нелюбви? Но тотчас же ярко и живо всплывали в памяти глаза Барро, полные золотого огня, наклон высоко посаженной головы и шепот, щекочущий ухо: «Олджуна, Олджуна!» Он выучился произносить ее имя правильно. А больше так ничего и не говорил на языке саха.

С тех пор как она начала встречаться с барлором, будущее представлялось расплывчато. Даже близкое завтра, не загадывая наперед, милосердно отдалялось в туман, чтобы не загромождать голову лишними переживаниями. Олджуна жила сегодняшним днем, страшась мыслей о неизбежном уходе Барро. Предполагала, что однажды он вот так же скроется, не прощаясь, умчится в тепло своей хищной стаи. Готова была ждать его зиму, лишь бы вернулся весной…

Волков Олджуна воспринимала как дальних родничей Барро. Теперь она много знала об их жизни. Ноги ее умели плясать вьющийся волчий танец. Горло – выводить тягучие песни, которые ввергали в испуг все живое в долине. Думы о волках волновали кровь, грудь распирало гордое чувство тайного единства с ними.

Скоро, совсем скоро соберется вместе бесстрашная стая! Обычно звери не охотятся по-крупному поблизости от логова. За дальними горами у ничьих водопоев довольно добычи. Табуны и стада эленцев не должны пострадать. Угнездившиеся в долине волки не допустят к ней сторонних зверей, норовящих безобразничать в чужих владениях. Но если волчатам случится по недоразумению разодрать какого-нибудь домашнего щенка, что решит себе на беду прогуляться по лесным тропам, люди не простят. Стая может не отправиться на оленью охоту в Месяц опадания листвы, и вообще никогда. Прибылые вырастут к тому времени почти со взрослых собак. Но ума не откликнуться на обман, коварный манок с волчьим голосом, у них вряд ли достанет. Ведь не только барлор искусен выводить вой серых. Среди охотников тоже встречаются мастаки. Тут и облавы не потребуется, любопытные глупыши сами явятся на незнакомый призыв, а следом обнаружат себя старшие.

Олджуна очень желала волчатам дожить до той великой охоты, когда каждый завалит своего первого ветвисторогого. И пусть третьей зрелой весной извечный зов продолжения рода ворвется в их молодые сердца, чтобы стали они зачинателями новых стай в других, чужедальних местах.

Хищные звери приводили Олджуну в восхищение и почтительный трепет. Но хищные птицы, такие же златоглазые, как барлор и волки, мешали ей. Проклятые беркуты просто бесили! Они часто парили неподалеку втроем, с набирающим силу слетком. Гулять по долине стало опасно.

Не смысля в языке барлоров, Олджуна не могла пожаловаться Барро на орлов. Да и не сумела бы объяснить, почему много весен назад беркут едва не унес ее куда-то на глазах у людей. Она и сама постоянно ломала над этим голову. Олджуна не сказала бы барлору о преследовании орлов еще и потому, что он был с ними заодно. Хищники всегда хорошо понимают друг друга. Барро горд и неустрашим, но осторожен, как всякий зверь. Непостижимая ненависть орлов к Олджуне способна встревожить, внушить ему худые думы, а то, чего доброго, и отвращение… Порою она видела, что он чем-то озабочен, и ловила его рассеянный взгляд. О чем думал златоглазый? Об их неопределенном будущем или о красивых девушках лесного разбойного племени, к которым потянулось вдруг заскучавшее сердце? Тоска начинала крушить Олджуну. Уйдет барлор, оставит ее орлам. Злые птицы, видно, собрались перезимовать.

Лучше бы она родилась по-настоящему зверем. Лосихой, рысью или той же волчицей. Тогда в ее голове не пускали бы корни тягомотные человечьи мысли, вечно полные неясной вины. Все знакомые звери любили Олджуну. Но прозорливые орлы чуяли в ней врага, а она, хоть и не сделала им ничего дурного, невольно чувствовала себя в чем-то неправой. Это было несправедливее всего! Исподволь пришло убеждение, что и Хорсун всегда подозревал в ней какой-то изъян из-за того случая с беркутом. Не зря же небесный родич, сын божественного Эксэкю, невзлюбил падчерицу багалыка.

Орлы – вот кто отвернул от нее любовь Хорсуна, сделал пыткой их совместную жизнь. Вот кто породил в душе Олджуны мятущийся страх и несвободу!

Мысль о безосновательном вреде, нанесенном ей орлами, незаметно заплодоносила в Олджуне встречной злобой. В печени скопилось и вскипело горючее желание мести. Понемногу укрепилось решение досадить лютым птицам так, чтобы сполна вернуть им долг – жестокую душевную боль, которую они ей причинили. Вот и теперь, сидя в укромных кустах, Олджуна аж затряслась от гнева. Легко орлам рыскать сверху, понуждать в прятки играть, слетка натаскивать на нее, будто пса на зверюшку!

Чуть не забыла о Сандале, который скрывался неподалеку. Пропустила миг, когда чуткие дети его засекли. Жрец поприветствовал ребят и, как ни в чем не бывало, беседу с ними завел.

Ох, наконец-то беркуты, нарезав несколько медленных кругов над Травянистым, улетели к гусиному озеру. Знать, выполнили на сегодня слежку, отдали долг своей ненависти к Олджуне. Есть мучителям тоже надо. До ночи будут парить над стаей высоко и неподвижно. Глупые гуси вначале поволнуются, а потом напрочь забудут об опасности. Загалдит-загогочет озеро, как многоречивый базар. Самый удобный миг для промыслового урока слетку – рушиться с неба тяжелым камнем. И со смертным криком забьется в безжалостных когтях орленка опрометчивый первогодок-ровесник…

Старикашка Сандал лопотал о чем-то. Олджуна не слышала. Взгляд ее приарканился к луку и колчану Болота. Снасть висела на ветке совсем недалеко.

В голове раздался голос, будто вселенный кем-то извне, еще и шепелявый. Так было, когда Олджуна решила отравить воинов, чтобы досадить Хорсуну. Этот же голос подучил ее тогда собрать зеленые грибы-мухоловки, высушить их и подсыпать в напиток. «Ты ведь знаеш-шь, ботуры не умрут, – ползучими змеями шипели мысли в мозгу, – они прос-сто понедуж-жат немного. Никто на тебя не подумает, никто не улич-чит. Давно пора проуч-чить багалыка. Притворис-сь больной. Поглядиш-шь, как отнес-сетс-ся равнодуш-шный к тому, что ты тож-же отравилас-сь…»

После Олджуна ругала себя за ужасный поступок, жалела воинов и Хорсуна. Но тут она обо всем забыла. Шепот вился вокруг головы, обволакивал ее изнутри, внушал страшную мысль, от которой тело бросило в жар… А спустя несколько мгновений мысль уже не показалась столь уж страшной.

Болот, кажется, принес снаряженье для Илинэ. Для той самой девчонки с кудрявыми косичками, на которую Кинтей, добытчик воспрещенного рога Водяного быка, так удачно свалил отравление воинов. Разговор, судя по всему, обещал быть долгим. Ни дети, ни жрец не замечали ничего вокруг. С нечеловеческой быстротой Олджуна скользнула к снасти, схватила лук и выдернула из колчана стрелу. Теперь к гусиному озеру и обратно. Орлы увлечены охотой, навряд ли догадаются, что кусты шевелит не ветер, а меткая и непреклонная рука мстящей Олджуны.

Она кралась, прижимаясь к кустам и елям, пачкая платье липкой смолой, бежала, перепрыгивая через овражки. Лишь бы дети не хватились лука. Оружие окажется на прежнем месте через четверть варки мяса. Ну, может, через треть…

Олджуна сделает то, о чем помышляла еще в детстве, в день нападения беркута, слизывая кровь с раны, оставленной его режущими когтями. Пришла пора отдать долг.

* * *

Солнце в полнеба еще было в румяной силе, а уже серебристое сияние разлилось вокруг ранних рогов луны, по-коровьи загнутых вверх. Стемнеет, и станут рога задорными, крепкими, хоть полное молока ведро на нижний вешай. Добрая примета: не дождливыми будут предосенние дни.

Хорсун отправился обследовать тайные тропы в горах и все не возвращался. Тревожно вглядываясь в сиреневую даль, Олджуна то без толку крутилась в доме у окон, то выбегала во двор. В панике швыряла землей в ворону, примостившуюся на коновязи. Птица не думала улетать. Отряхивалась небрежно, сидела себе дальше и, кося глазком-бусинкой, торжествующе каркала: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Словно поощряла: «Пр-равильно ты сделала, пр-равильно!»

Черная вещунья страшила Олджуну. Хорсун, подъезжая, непременно услышит ворону, которая во все горло расхваливает его приемную дочь. Но лишь на дороге появился всадник, хозяйка обмерла с захолонувшим сердцем, а птица спокойно слетела и пропала за ближними елями. Переведя дух, Олджуна стремглав побежала открывать ворота. Едва на изгородь не налетела в усердной прыти. Незнакомый раскатистый хохоток отрезвил, заставил поднять глаза на спешившегося человека. Кузнец Тимир из Крылатой Лощины облокотился о верхнюю жердь:

– Видно, великие новости дали тебе разгону, коль с воротами бодаешься!

Щеки расстроенной Олджуны полыхнули ало. Не нашлась с резвым ответом. Тимир спросил Хорсуна. Пояснил, что приехал проверить воинское хозяйство, пока не смерклось. Мастера торопились с починкой снаряжения, боялись опоздать с охотой. Утки нынче рано собрались с озер.

– Что ж, если нет его, с утра наведаюсь, – Тимир отвязал упряжь лошади от колышка изгороди.

– Подожди, багалык вот-вот приедет, – отважилась Олджуна. Робким жестом пригласила в юрту. Сил не было оставаться одной. Усадила негаданного гостя к столу, накрытому в ожидании хозяина. Захлопотала, подбрасывая в топку дровец, подвесила к огню горшок с жирным мясом – подогреть.

В привычных движениях отошло, успокоилось сердце. Язык развязался, бойко залопотал досужие, ни к чему не обязывающие слова о погоде, охоте, приметах, что ворожили не теплую зиму… Но образумленная голова Олджуны соображала совсем другое. Памятным ветром ворвалось в нее одно полузабытое воспоминание.

…На женке кузнеца Уране, тогда еще молодой и красивой, ловко сидела длинная нарядная доха. С черной волосяной шапки на лицо спадала тоненькая сетка от мошки. Из-за этой сетки женщина поначалу показалась Олджуне лесным духом с темным и клетчатым, как у гигантской стрекозы, лицом. Урана объяснила, что шла к отшельнику за снадобьем для ребенка и заблудилась. Олджуна вывела ее к тордоху дядьки на берегу Диринга. Дома рассказала о встрече матери Кэнгисе. Матушка, поджав губы, заявила, что Урана соврала. Нет у них с кузнецом никаких детей.

Олджуна мимолетно удивилась: зачем было женщине врать? И тут же забыла. А спустя какое-то время подслушала разговор взрослых о том, что Урана после долгих бесплодных весен опросталась первенцем. Ради обмана бесов новорожденного будто бы отдали многодетной Лахсе на прикорм за целый котлище мяса…

После Олджуна не раз видела кузнечиху на праздниках и сходах. В этом году встречала в Эрги-Эн. Не обратила бы внимания на подурневшую, подержанную годами кузнечиху, не сияй в ее ушах небывало красивые серебряные серьги с синими звездчатыми бусинами. Подобные, но куда хуже и мельче, были и у других эленских молодок.

Олджуна давно мечтала о серьгах с небесными каплями-камушками. Все не решалась подступить к Хорсуну с просьбой, чтобы он заказал их Тимиру. Ах, как бы чудесно подошли такие серьги к воздушному платью из дорогого синего шелка, выменянного у нельгезидов в Эрги-Эн за полторы двадцатки отборных собольих шкурок!

Вовсе уже не пригожа, как раньше, была Урана, солгавшая когда-то об еще не рожденном ребенке. А в степенном Тимире мужская привлекательность сохранилась в полной мере. Зрелые весны припорошили виски белым инеем, но статью и могучим ростом кузнец не уступал багалыку. Руки, все в мелких ожогах, на вид были даже крупнее и крепче, чем у Хорсуна. Ни кувалду из мощных пальцев не упустят, ни стан мимолетной зазнобушки на кумысных гуляньях… Темные глаза прямы и простосердечны, но блестят весело, с искристым задором в наметанном на женщин прищуре. Ничего общего с бесхитростными глазами барлора, в которых действие отражается прежде того, чем он его совершит.

Олджуна внезапно подумала: а что ей до желтоглазого Барро? Пора наконец о себе подумать. Не станет же от весны к весне ждать волчьего ветра! Вот если б такой видный мужчина, как этот богач и красавец Тимир, посватался вдруг, она бы, может, не отказала. Жена его стара и невзрачна, а кузнец в самой силе, и ему нужны новые дети…

Невзначай приголубив в себе безудержную мечту, Олджуна погрузилась в нее с головой, будто в водоворот. Позабыла о покаянных метаниях. Бросила на Тимира выразительный взгляд и радостно отметила, как он встрепенулся и окинул ее недоверчивым взором: али померещилось, что хозяйка дарит бо́льшим вниманием, нежели того заслуживает обычный гость? А она уже поворотилась к посудной полке за понадобившейся зачем-то глиняной мисой.

Мелкие женские уловки были прекрасно известны Олджуне с малых весен. Нарочно чуть привстала ногой на перекладину скамьи, будто ей трудно добраться до высокой полки. Пусть полюбуется коваль, знаток красоты, гибкой точеной спиной, чоронными бедрами и сильными округлыми икрами, мелькающими из-под опушенного бобровым мехом подола! Хорошо, что переоделась в это нарядное платье вместо запачканного землей в слежке за хитрым Сандалом, смолой в беге к гусиному озеру…

Кто сказал, что младшей жене не заступить главное место в мужском переменчивом сердце вместо первой супружницы, обветшалой и вряд ли еще пригодной рожать? Кроме долгожданных детей, молодая, здоровая баджа способна подарить стареющему человеку-мужчине подзабытую телесную радость, дать свежий приток вдохновения мастерству! Любимая женщина именитого кузнеца могла бы иметь такие красивые серьги, каких нет ни у кого в Элен и Великом лесу-тайге!

Достав мису, Олджуна соблазнительно развернулась приподнятой грудью и поймала возгоревшийся вожделением взгляд Тимира. Он поспешно отвел глаза. Она сделала вид, что ничего не заметила. Ни разу так не смотрел на нее Хорсун. За все десять весен не примечал в ней буйно расцветающей женской прелести. А барлор… Ой, да полно! Барро скоро унесется к своему волчьему гнезду. Через год, верно, и не вспомнит о сорванном мимоходом эленском цветке… У Олджуны невольно занялось дыхание и щеки запунцовели.

– Э-э, быстро выросла ты, – протянул Тимир. – Невестой стала. А я ведь помню тебя совсем девчонкой.

– Ох уж, невестой, – потупилась Олджуна. – Никто не сватается ко мне. Пока дождусь жениха, люди назовут перестаркой. Да и дождусь ли? Все боятся Хорсуна. Не отдаст же меня за кого попало.

– Ну, если напрочь будет пусто с женихами, мне шепни. Я найду достойного парня среди моих мастеров, – засмеялся Тимир, подмигнув с запалом. – Не откажет багалык, если приду просить твоей руки для хорошего человека!

Только хотела Олджуна ответить смелою шуткой, что если ей ждать сватов, то от лучшего из мастеров, как узрела в окне расседланного Аргыса. Подосадовала: не вовремя Хорсун явился. Прервал разговор с гостем на самом интересном месте.

Тимир тоже увидел хозяйского коня. Выбрался из-за стола встретить багалыка. Олджуна с лучистой улыбкой открыла дверь. Выбежала… и словно налетела на невидимую преграду.

За изгородью, объясняя что-то Хорсуну жестами, стоял барлор. Оба они повернули головы к Олджуне. Барро смотрел на нее мгновенье, затем перевел взгляд на кузнеца. Этого было достаточно, чтобы она поняла – случилось непоправимое. Гневом, болью и сокрушающим презрением сверкнули волчьи глаза. Олджуна увидела в руках у багалыка убитого орленка и помертвела от страха. В спине птенца торчало можжевеловое древко, оснащенное, как нарочно, орлиным пером…

Кивнув багалыку, барлор резко развернул чалого и канул в лесу. Будто не за деревьями скрылся, а провалился в пропасть. Хорсун озадаченно погодил у ворот. Тимир, подойдя, воскликнул:

– Ох, беда! Кто же посмел поднять руку на твоего родича?

Лицо багалыка, когда он глянул на приемную дочь, побледнело от ярости. Желваки на скулах заходили ходуном, двигая белый шрам-зигзаг.

Олджуна вихрем унеслась в юрту. Забилась за ровдугу на левой половине, затаила всполошенное дыхание. Провалиться бы куда угодно, лишь бы не видеть страшного лица Хорсуна! Все сторонние мысли-мыслишки выскочили из Олджуны. Ни о чем не могла больше думать, кроме того, что надо бы ей умчаться подальше от заставы. В лес, за горы, вообще от людей… Страх разоблачения стучал в виски, дрожал в каждой косточке, горячим ужасом разрастался и разбухал в крови, тесня сердце к горлу!

Зажмурив глаза, вцепилась в край нар так сильно, что собственными ногтями пригвоздила себя к поддавшейся древесине. Дернулась, дурная, и очухалась от рези в содранных до мяса ногтях.

Получается, сегодня был повальный день слежки. Сандал следил за детьми, Олджуна следила за ним, а барлор, молча улетучившись после утра любви, следил за нею. Увидел сверху, обозревая долину с кряжа, и заинтересовался, чего это она, скаженная, с чужим луком пустилась к гусиному озеру. Знать, видел, как целилась в парящего слетка, попала в него с первого же выстрела и без памяти помчалась обратно…

О чем же думал Барро потом, когда подобрал погибшего птенца? Почему не призвал к ответу саму Олджуну, а пришел обвинить ее перед багалыком? Глаза доверчивые открыть, какую змеюку Хорсун в своей юрте пригрел, дочерью нарек? Не побоялся явить себя, чуженина, в будний, не гостевой день!

Скрипнула дверь.

– Что за незнакомец? – послышался голос Тимира.

– Не знаю, – медля, отозвался Хорсун. – На празднике Новой весны этот парень поборол нашего ботура. Тогда еще показался мне не виданным у нас чужаком. Похоже, барлор, человек волчьего ветра. Быгдай о том же сказал. Но парень был один и ничего плохого не сделал. Я только посты на всякий случай усилил в те дни. А он теперь принес подстреленного кем-то орленка. На стрелу показал. Мол, сам разберешься в людях своих, багалык.

Олджуна на грани обморока поняла, что Барро ее не выдал. Значит, грозы не будет? Хотя бы пока? А там, может, замнется, забудется потихоньку, как было уже с отравлением воинов… В тот раз кто-то для утешения Асчита придумал, будто ядовитый гриб незаметно прилип к одному из корешков сарданы и все вместе протерли в мучицу для освежающего напитка. На том домысле и успокоились. Какое счастье, что барлор не знает молви народа саха и багалык не стал его допрашивать!

– Олджуна, – окликнул Хорсун недовольно, – куда сбежала? Мясо холодное, жир застыл!

Приемная дочь вышла, виновато опустив голову:

– Лицо у тебя было сердитое. Я испугалась…

Впрямь ведь так было! Семеня ногами, спотыкаясь от страха, еще не отступившего, Олджуна вновь свалила мясо из мисы в горшок. Примостила его над горящими углями. Стрельнула глазом туда-сюда – мертвого орленка в юрте не видно. Наверное, Хорсун во дворе оставил.

– Стрела мне знакома, – багалык задумчиво повертел в пальцах можжевеловый комель копьеца. – Такие мастерит Болот, сын Модун. Неужто мальчишка убил слетка ради оперения стрел?

– Возможно, – согласился Тимир. – Асчит хвастал, что паренек стал заправским охотником и хорошо пополняет запасы дружинного ледника.

Хорсун, вздохнув, приглушил голос:

– Модун просила дозволения учить мальчишек воинскому искусству. Женщина одержима войной с демонами. Упирает на то, что звезда Смотряший Эксэкю потускнел. Это, дескать, плохой признак. Кто знает, может, и так. Я не силен в загадках звезд. Подумал, что ей полезно отвлечься, разрешил занятия. Она – дочь воителя и сама воительница, доброй будет наставницей. Сын ее мечет батасы двумя руками и оба втыкаются в мишень.

– Не иначе он сразил птенца, – кивнул Тимир нетерпеливо. – Но я еще не сказал тебе, зачем пришел.

– Олджуна, – снова кликнул багалык, не слыша кузнеца, – позови-ка Болота, если он дома!

– Потом бы разобрался, – с обидой в голосе проговорил Тимир. Но багалык, отягощенный одною думой, повернулся к приемной дочери и смерил ее хмурым взглядом:

– Ну, что стоишь? Иди!

Олджуна, сама не своя, на выходе больно стукнулась о косяк.

Когда она вернулась с Болотом, кузнеца уже не было в юрте. То ли разобиделся, то ли договорились проверить снаряжение Двенадцатистолбовой завтра.

– Оставь нас, – бросил Хорсун.

Пришлось выйти. Послонялась без дела во дворе, сызнова терзаясь страхом, не стерпела и прильнула ухом к двери.

Голос Болота звенел от возмущения:

– Да, я отдал лук Илинэ, но она не могла стрельнуть в птенца!

– Кто же тогда это сделал? Твоею стрелой?

– Не Илинэ! – крикнул мальчик со слезами. – Лучше думай плохо обо мне, а не о ней!

– Ладно, – тяжко молвил Хорсун. – Может быть, не она.

Углядев спешащую по тропе воительницу, Олджуна прянула от двери, скользнула за юрту. А лишь Модун зашла, прокралась обратно. Опять собралась приникнуть к щели, и тут из дома вылетел Болот. Стой вместо Олджуны гурьба людей, он бы и их не заметил. Щеки мальчика полыхали огнем, глаза были полны слез. Перемахнув через изгородь высоким прыжком, побежал к себе.

Не скоро решилась Олджуна приблизиться к двери, за которой ярился Хорсун:

– Оставили в тот раз все как есть, а ведь на нее люди указали! Сперва отравила воинов, теперь убила священную птицу!

– Ты ошибаешься, – заявила Модун громко, но спокойно. – Не могу представить, кто это сделал, но не эта девочка. Илинэ толком еще стрелять не умеет, а Болот не приучен лгать. Своим недоверием ты обижаешь людей, багалык.

Жаркое, словно только что добросовестно отодранное, ухо притиснулось к двери плотнее некуда. Олджуне надо было услышать все!

– Прости, – пробормотал Хорсун погодя. – Ты права. Сомнения меня донимают, вяжутся, как репей. В девочке есть что-то колдовское. В Эрги-Эн я ей поверил. У нее такие глаза…

– Я сама потолкую с Илинэ, – сказала воительница. – Хотя уверена – она ни в чем не виновата. Болот говорил тебе, что сегодня с ребятами играл и разговаривал главный жрец? Мне кажется странным, что Сандал вдруг снизошел до бесед с детьми. Может, он их отвлекал, а кто-то другой в это время, взяв оставленный ребятами лук… Не по нутру мне наговаривать на человека, тем паче на жреца, но и в тайне держать не могу. Вот о чем поразмыслил бы ты, багалык. Слышала я, что Сандал пришлый человек и о прошлом его никому не известно.

– Не он, – возразил Хорсун угрюмо. – Сандал и мне малоприятен, но тут он ни при чем.

– А не сам ли тот незнакомец, принесший слетка?

– Нет.

– Что-то больно ты тверд…

– Нет, – вновь отрезал багалык. – Глаза парня желты, как у волка, но правдивы. Я верю глазам, если посмотрю в них прямо. В его глазах стояли слезы, когда он сложил птенца в мои ладони. Подлинную скорбь трудно изобразить. Да и зачем бы парень, в таком разе, принес мне орленка? Ведь не побоялся, рискнул своей безопасностью.

– Мне сложно думать об искренности незнакомца, – уклончиво произнесла Модун и понизила голос, но Олджуна услышала. Женщина говорила о ней. – Помнишь, как твой пернатый родич поранил когда-то Олджуну?

– Не хочешь же ты сказать, что это она? – резко вопросил Хорсун.

– Нет, конечно. Но Олджуна иногда пугает меня. Нрав у твоей воспитанницы… недобрый. Почему ты не выдаешь ее замуж?

– Не сватаются больше, – буркнул багалык.

– Завтра надо схоронить твоего меньшого орлиного брата со всеми почестями, – озаботилась Модун. – Утром сруби для него арангас в лесу. Быгдай поможет замолвить слово перед высшими. Упросишь душу родича не держать зла на людей, хорошие поминки справим. Завтра же с утра обследуем берег Травянистого. Невинный лес не умеет скрывать преступления.

Дальше Олджуна не стала слушать.

* * *

Она быстро шла по лесной тропе, на ходу туго переплетая косу…

Дошлые ботуры найдут укром в кустах, отыщут заметки, о каких и не догадаешься! Нужно все до мелочей просмотреть, все следы уничтожить. Волосы могли за кусты зацепиться, к смоле прилипнуть на еловых стволах… Как в сумерках углядеть? Летела-то с луком не помня себя, напролом продиралась сквозь ерник и шиповниковые кусты. Точно ужаленная оводами телушка скакала, мало глаза ветками не побило. Не мудрено, что барлор заметил с горы!

Не к ней ли в гневе нагрянул Барро в заставу и, случайно столкнувшись у ворот с багалыком, изменил намерение выяснить все до конца? Да тут еще она сунулась в дверь с дурацкой улыбкой… И Тимир с масляно блестящими глазами выглянул сзади! Олджуна застонала от бессилия повернуть время вспять.

В лесу стремительно темнело. Ну, ничего, следы пока ясны, стереть и присыпать их землею зрения достанет. Оно у Олджуны, как у барлора, звериное… Хорсуну придется соврать, будто ходила к подружке, да загостилась. Едва ли вздумает допытываться. А ежели что, подружку можно предупредить. Сочинить ей о свидании с кем-нибудь из воинов. Поверит, не выдаст.

Чуть ниже того места, где Сандал беседовал с ребятами, в траве валялся увядший венок из одуванчиков. Олджуну осенила спасительная мысль. Управилась со следами, раскидав на пути к гусиному озеру несколько выдранных из венка цветов. Два одуванчика бросила на кусты примерно на уровне головы Илинэ. Пусть завтра потрудит мозги воительница, кто здесь пробежал!

Ах, какой же змеищей оказалась Модун! Олджуне вспомнился ее когда-то вскользь кинутый неприязненный взгляд. Но она и предположить не могла, что женщина, которая представлялась справедливой и славной, вдруг начнет поносить воспитанницу багалыка, подговаривать его избавиться от недобронравной, замуж поскорее выгнать! Корчит из себя суровую боевую бабу, а сама, видать, решила заграбастать воеводу, залучить скорбящего о покойной жене в свой вдовий дом!..

Олджуна присела на пригорок передохнуть от навалившейся злости и беготни. Вокруг густела темень. Небо над раскоряченными лапами деревьев светилось холодно и отстраненно. Луна выставила острые рога, неведомо кому угрожая. Звезды блестели как иней на черной тропе.

Подобрав колени к груди, Олджуна смотрела на высокомерные звезды и задиристую луну. Смотрела бездумно… и вдруг пронзительная мысль словно отточенным рогом поддела, облила кровью сердце.

Так вот как орлы ей отомстили! Отлучение от нее Барро – можно ли было придумать что-либо беспощаднее? Олджуна больше не прижмется к груди человека, пахнущего лесом и солнцем… Она его уже никогда не увидит. А ведь надеялась, что барлор позовет с собой! Нет, даже не так: силком усадит ее на чалого впереди себя и верный конь унесет их в дремучую глушь, в далекое волчье логово. Спустя три весны, как положено по обычаю, вернулись бы в Элен с подарками – поклониться приемному отцу Олджуны, мужней жены. Она знала: Хорсун хорошо бы их принял. Барро не виноват в разбойных делах своего беспутного рода. Разве один человек – ответчик за целое племя, и не пора ли людям Великого леса жить мирно со всеми, кто его разделяет?

Еще сегодня днем она нежила грезы вприглядку. Не позволяла им подступать близко из страха, что они не сбудутся так же, как не сбылась ни одна мечта. Суеверно отодвигала их в сторону на завтра, на завтра… А «завтра» опять обмануло. Барлор увез с собой ее последнюю девичью весну и первое пылкое лето.

Закинув голову, Олджуна взвыла высоким тоскливым голосом, будто волчица, зовущая матерого.

Никто ей не ответил. Тогда она помолчала и взголосила истошно, по-бабьи, как по всей Орто издревле кричали и кричат осиротевшие женщины.

– Как мне жить без тебя?!

Слезы-мечты прощально лились по вискам, а открытые в небо глаза видели две крылатые тени, летящие к югу. Тени плыли все выше и выше, пока не слились со слабым свечением Смотрящего Эксэкю. А лучи других звезд искрились и сверкали, отражаясь в земных водах, словно в пластинах каменной воды. Свет их был потрясающе холодным и равнодушным.