– Лови!

Модун резко повернулась и швырнула сыну кусок выхваченного из горшка дымящегося мяса. Они часто забавлялись подобными играми. Мальчишка еще на подходе матушки к камельку знал, что она это сделает, и, выдернув меч из ножен, поймал мясо на острие.

Меч может бить во все восемь сторон света, сверху вниз, снизу вверх, наискосок и наотмашь. Может вертеться кругами над головой хозяина или вместе с ним. Но у него с хозяином всего два основных задания: вымахнуть из ножен и найти сердце врага, потратив на это ровно столько времени, сколько хватает для того, чтобы высунуть язык. Такую скорость меч и воин имеют, если они слиты в одно. Каждое движение – как молния, и блеск меча как молния.

К обоим молниеносным движениям – извлечению и выпаду – Болот с мечом были готовы в любое время дня. Матушка имела обыкновение кричать свое «лови!» когда угодно. Например, во время обеда. Сын, извернувшись, чуть подпрыгивал над столом. Умудрялся не задеть края столешницы, не опрокинуть скамью. Ноги еще не касались пола, а уже на острие болталось то, что матушка бросила в этот раз.

Порой ее непредсказуемый крик настигал Болота из стремительно открывшейся двери, из-за камелька, со спины… Но никогда – врасплох. Трудно было бы противнику, которого Болот в жизни не видел, но о котором так часто и много говорила матушка, напасть на мальчишку неожиданно для него. Все, что он научился делать для боя, посвящалось цели – победить врага. Победа и была главной целью Болота, его оружия и его будущего военного мастерства. К своей цели Болот относился со всей серьезностью. С высочайшей ненавистью, какая только может гнездиться в человеческом сердце. Он, можно сказать, этой цели принадлежал. Как матушка. И, как матушка, не сомневался: враг, убивший отца и дядю, когда-нибудь вернется.

С малых весен внушала сыну Модун, что в день священной битвы бог войны и мести Илбис сбросит ему в ладони три капли багрового сока. Тогда Болот поведет свой отважный отряд туда, где тонкий свист стрел сливается с тяжким стуком клинков, несущих на остриях Ёлю. Друзья будут биться с противниками плечом к плечу до тех пор, пока в сером и розовом от крови дыме не покажется человек с глазами белыми, как лед, в одежде черной, как ночь. Болот сразится с ним один на один.

Дума о черном человеке давно стала общей и главной у Болота с матушкой. Кровь начинала кипеть при одном упоминании о нем. Отправляясь спать, маленький мститель привык вешать лук на колышек над постелью. Укладывал меч в ножнах под подушку, а нож-батас – под нижнюю волосяную подстилку у правого бока, чтобы снились победные сны.

Мальчишка не расставался с батасом. А в юрте и во дворе, когда не было чужих, – с мечом. Матушка подарила Болоту добрый меч. Его сработал наследный кузнец в далеком аймаке, где она родилась. Заказала и подарила, несмотря на то что непосвященному запрещено иметь что-либо военное, что может принести кому-то вред. Дед Бэргэн, багалык тамошней дружины, привез меч, приехав однажды погостить.

У деда была куча дочерей и ни одного сына. Из многочисленных внуков только Болот собирался стать ботуром. Когда дед приготовится уходить по Кругу, его меч достанется Болоту. Перед смертью он откроет внуку тайное имя меча. Если, конечно, не посчастливится погибнуть в бою… Так сказал дед Бэргэн.

Болот не стал говорить, что не хочет чужого оружия. Даже дедовского. Собственный меч он полюбил сразу и навсегда, как друга и брата. Обоюдоострый клинок матушкиного меча закруглялся неколющим краем, а этот был однолезвийный, обрывался в конце отточенным острием.

Ратники народа саха считают округлую верхушку рукояти меча головой, наделенной разумом. Она сдерживает опрометчивые мысли владельца. Светлое лезвие обозначает честный Круг воителя, а острие – беспощадность к недругам. Болот дал мечу тайное имя – Человек. Теперь меч и его хозяин были как бы перекрещены наречениями, ведь имя Болот значит Меч.

Пройдет много времени и, если не посчастливится погибнуть в бою, а все задуманное удастся, Болот найдет себе другую цель – мирную. У него родится сын. Будет кому передать Человека перед смертью, чтобы и у сына появилась цель – истребить врагов родной Элен.

Наследник воинов, мальчик понимал безгласный язык и гордую душу меча, чутко спящую в ножнах. Она оживала от одного прикосновения к рукояти. Оставаясь внешне твердым и острым, Человек соглашался быть упругим и гибким, легким или увесистым. Мог поднять хозяина в прыжке за руку ввысь или, наоборот, притянуть к земле.

Грозный меч в руках умелого ботура – страшное оружие. Гораздо страшнее, чем батасы в руках двадцатки необученных. Матушка научила в размахе трех локтей от тела отбивать клинком летящие ножи. Болот отшибал их от себя легко, будто кожаные мячи палкой в игре. Эх, как славно можно было поиграть с друзьями! Но мальчик не подводил мать и деда – они велели никому не говорить о мече. Болот не показывал Человека друзьям. Ни слова о нем не сказал, хотя так хотелось, что язык страдал и жегся. Вне дома, будто пятивёсный малыш, носил остро отточенный деревянный меч. Пусть смеются! Уйдя подальше, Болот, как все молниеносные ботуры Элен, молился Илбису, до середины воткнув деревянное орудие в ржавь болотных лывиц. Так он угрожал черной крови врагов и демонам Нижнего мира. Только после этого начиналось сражение.

Болот бился с кустами и кочками не на жизнь, а на смерть! Только-только один из неприятельской своры начинал тянуть руку к своим ножнам, как Болот рассекал его от плеча до оружейного ремня на поясе, затем и второго, едва успевшего выдвинуть рукоять из ножен. Затем поражал третьего, чей медлительный меч лишь покинул ножны. Четвертый замахивался, когда его уже сердце нанизывалось на клинок Болотова орудия. Вражье сердце еще трепетало, и за миг одного трепыханья меч отражал удар ринувшегося пятого. Выпускал на волю кишки оторопевшего шестого. Следом в продолженном движении доставал острием восьмого, который пятился в ужасе, и девятому меч не давал улизнуть.

Девять – счастливое число. Если справиться с девятерыми, дальше можно не считать.

Жаль, что столь красивая победа происходила не совсем наяву, а кочки с кустами принимали смерть с легкостью и не сопротивлялись. Лишь выброс меча из ножен всегда был послушен левой руке. Перемещение его в правую, отработанное до крохотной доли мгновения, мальчишка давно уже сам не замечал.

А еще жалел Болот о невозможности разрубить мертвых противников, положенных друг на друга. Так ботуры проверяют на войне силу клинка и десницы. Но как после подлинной битвы, мальчик проводил обряд освобождения душ. У растений не три души, а всего одна – земная. Но ведь Болот умертвил их, жестокую обиду нанес. Он верил, что этот обряд оградит его от вероятной мести. А то вроде бы ненароком споткнешься в лесу о коряжку и ногу сломаешь, мало ли… Приходилось грузить на себя вязанку «врагов» величиною с холм и тащить какой-нибудь хозяйке на корм коровам. Не пропадать же добру.

Иногда Модун разводила во дворе костер и прыгала через него. Прыгал и сын, взмахивая косицей, соперничающей рыжиной с языками огня. Пламя взмывало вверх, плевалось трескучими углями от кинутых сверху еловых веток. Прыжки становились выше и смелее. Матушка подбирала выпавший уголек и бросала в Болота, целясь в лицо. Беда, если не увернешься! В шесть-семь весен вся одежда мальчика была испещрена жжеными пятнышками. Доставалось коже лица и шеи, и рыжие волосы, бывало, вспыхивали.

Но время излечивает мелкие ожоги бесследно, а из маленьких уроков учит извлекать большие. Четыре весны ушли на сноровку легко отстраняться. Теперь никто бы не заметил скользящего движения, траченного Болотом на уклон от запущенного матушкой огненного снаряда. Уголек пролетал на расстоянии ногтя от головы.

Веселые, разгоряченные, они вскакивали на неоседланных лошадей и мчались вокруг широкого двора. Метали арканы в чурбаки, расставленные на земле и столбцах изгороди. Гибкий ремень становился продолжением руки. Словно не ремень, а чуткие пальцы накидывались на чьи-то шеи – неважно, лошадиные или вражьи.

Три барабанных стука военного табыка, бьющего на вершине горы в начале боя, равны броску аркана. Еще три стука – и заарканенный противник, извиваясь и хрипя, катится по земле. Главное в сражении – время. У ратного времени своя поступь – стук-шаг табыка, а также длинные и короткие мгновенья между шагами. Эти мгновенья ненавидят суету и любят точность. В ней они не знают расхода, а знают только скорость, навостренную воителем в долгих уроках. Уж на них время можно издерживать сколько хочешь. Сколько нужно для того, чтобы научиться не терять драгоценных мгновений, и чтобы они тоже научились упруго сжиматься-распускаться в тебе, как ветка молодого тальника, скрученная и выпущенная из руки.

Обедать шли, когда взмыленные стригуны начинали спотыкаться. Модун и Болот, как все в дружине, находились на содержании людей долины. Любили поесть вкусно и плотно. Но случись боевая тревога, их не назвали бы дармоедами. Ведь кто знает – вдруг война начнется завтра? Никто не знает. А покуда войны нет, надо быть начеку, готовиться и постигать боевое мастерство. Пытаться достичь дна его так же упорно, как, рассказывают, ныряльщики моря Ламы в поисках красного камня. Правда, военное искусство столь глубоко, что до дна его не достать и за двадцатку человеческих жизней. Впрочем, как и до дна Ламы.

Модун почти сравнялась с ботурами в ратных умениях, а в чем-то преуспела даже лучше многих мужчин. Но быть женщиной, что бы ни болтали кумушки Элен, не перестала, хотя мужа, достойного пригасить огонь памяти о Кугасе, не было с нею.

Только рядом с багалыком ощущала себя робкой и хрупкой. Он редко останавливал на ее лице свой вечно хмурый взгляд, нечасто урывал время для разговора. Если это случалось, Модун вдруг на миг хотелось забыть суровую жизнь. Хотелось готовить Хорсуну вечернюю еду и ждать его, вышивая рубахи с женским привязывающим заговором…

Мотнув головой, воительница стряхивала вкрадчивое бабье наваждение. Была б у нее жажда добиться любви Хорсуна, она бы добилась. Но женщину волновало другое желание – собрать вокруг себя верных ботуров, насмерть стоящих в борьбе против черных сил.

Модун не знала, позволит ли ей багалык учить мальчишек. Все не решалась подступить к нему с этим предложением. Однако при любом исходе переговоров она собиралась начать учения весной после ледохода. Надо было еще уговорить родителей отпускать ребят. Летом мальчишкам сложно отпроситься, ведь на их плечах чуть ли не вся работа по двору и помощь отцам в сенокосе. Зимою легче, но в неширокой юрте не развернешься, а на улице в дикую стужу неокрепшим застудиться раз плюнуть. Лишь в конце Голодного месяца, когда зашатается рог Быка Мороза, можно побегать на лыжах, пострелять и порубиться в сугробах деревянными мечами.

Модун хотела подготовить к великому бою воинов, понимающих, с кем им предстоит сразиться. Будущих соратников она подбирала исподволь, наблюдая за ребячьей игрой в орла и уток, которая требовала силы и ловкости.

Бесплодны были намерения посвятить дружину в неизбежность войны с демонами. Ни ботуры, ни сам багалык не поверят, могут и на смех поднять. А Модун предвидела, что сражение неминуемо. Знала: во главе черного воинства будет стоять странник – демон с ледяными глазами.

В полном воинском снаряжении, статная и красивая, как богиня битвы Элбиса, вышла однажды Модун к мальчишкам, собравшимся во дворе. На дудке железного восьмидольного шлема реяли пышные хвостовые перья стерха, из-под рукавов короткого платья от локтей до запястий спускались браслеты белого серебра. Серебряный пояс с ножнами и колчаном перехватывал мягкий кожаный панцирь, простеганный роговыми пластинками из точеных конских копыт. Бычий аркан висел на правом плече, а за левым возвышался рог боевого лука. В правой руке Модун был меч, левой она придерживала овальный щит, крытый дубленой кожей. Посредине в него был вклепан железный диск. Такие же, но вдвое меньше, диски окружали щит по бокам, окантованным витой медной проволокой.

Мальчишки ахнули, восхищенные. Даже знак молнии Дэсегея словно впервые увидели на правой щеке воительницы. Но вовсе не покрасоваться перед ребятами наладилась Модун. Пока они рассматривали оружие, она приметливым взором остановилась на тех, кто мог стать исполнителем ее задумки, из кого она могла создать отряд единомышленников, одержимых одной целью. Дерзкая женщина верила: сила ее юных ботуров когда-нибудь превзойдет мощь дружинных отрядов. Смелость затмит храбрость воинов багалыка…

Весь вечер просидела Модун с мальчишками у костра, рассказывая военные истории. Теперь ребята приходили вроде бы к Болоту, а на самом деле надеялись послушать старинные были.

Называя славные имена героев прошлого, воительница однажды сказала:

– Может, и ваши имена когда-нибудь вспомнят те, кто придет за вами после многих кругов жизни, чтобы поднять боевой дух народа саха. Это ль не радость?

– В Элен мирно, – заметил кто-то. – Зачем нам боевой дух?

– Мирно? – усмехнулась Модун. – Откуда знаешь? Отличишь ли шорох мыши в углу от потаенных шагов у ворот? Всегда ли сумеешь распознать ложь в лице, как будто правдивом снаружи? Боевой дух учит четко отличать одно от другого, поэтому пестовать его нужно всегда.

Она не стала рассказывать, как в год Осени Бури сама обманулась спокойствием в Элен и как жестоко за это поплатилась.

Модун понемногу объясняла ребятам основы воинской науки. Мальчишки узнали, что ратное искусство включает не только совершенное владение верховой ездой и оружием, как они думали, но и многое другое. Любая малость имела значение в этом мастерстве, и все было слито звеньями одной цепи. Модун говорила и о секретных знаниях, что удваивают силу и внимание человека. Открыв рты, огольцы впервые слушали о военном волшебстве, особых знаках, словах и молитвах. С жаром обсуждали древние приемы управления внутренним огнем, некогда влитым в воинов-предков мастером Кудаем, как плавленое железо в формы.

– Все это, – говорила Модун, – должен знать и уметь посвященный ботур. Вплоть до последней песни – подарка богине битвы Элбисе.

Для зимних вечеров воительница приготовила рассказы о правилах сражения и детальное рассмотрение оружия дальнего и близкого боя. Мальчишки горели желанием вызнать больше. Она чувствовала, что закинутое ею семя боевого духа пустило цепкие корни. Мысленным взором видела ребят возмужалыми, рослыми и красивыми в строю, складном, как щитки в броне… А покуда единственным учеником воительницы был сын.

Раз в три дня, если Модун не дежурила в дозоре, а Болот не добывал дичь по просьбе дружинного мясовара, они пешком уходили на поляну за Полем Скорби. Стражники пропускали без лишних слов, открывая тяжеленные ворота крепости утром и закрывая ночью, когда мать с сыном возвращались в заставу.

Оба они – Модун, едва вошедшая в зрелые весны, и Болот, подступивший к тринадцатой весне, были стройны и высоки. Смотрелись возле могучих кедров-братьев, единственных в долине, как две подрастающие сосны. Сдвоенная кедровая вершина маячила издалека. Деревья пели несмолкаемую колыбельную песнь могильному холму, в котором спали тела Кугаса и Дуолана. Их неупокоенные местью души прозрачной дымкой витали над головами стрелков.

Модун долго не хотела менять преданного лука. Он напоминал ей об уроке стойкого муравья. Она рассказала о храбром насекомом Болоту. Позже увидела, что все ближние муравейники обнесены жердевым частоколом. Чуткий мальчик позаботился оградить полную неустанного труда муравьиную жизнь от вторжения коров и телят.

А две весны назад, в девятый день Месяца, ломающего льды, Модун срубила на одном из кедров-братьев изогнутый сук в полторы руки для нового оружия. Второй такой же для лука сына нашелся на другом кедре. Кривули сохли на верхней полке у матицы, пока сок в них полностью не испарился. Минувшей зимой Модун заказала луки умельцу из аймака Горячий Ручей. Прочные, как ремни, кибити мастер выточил в Месяце рождения. В середине каждого рога уложил березовые клинья, снаружи оклеил полосками бересты желтым исподом кверху с узорами-оберегами. Надставные концы из черемухового дерева с зарубками для съемной тетивы обмотал коровьими сухожилиями без единой зазорины.

Тетивы воительница изготовила сама. Девять дней шнур, вырезанный из промятой конской шкуры, вымачивался в кровяной кашице. Затем Модун продела сырой ремень в отверстия палки, оттянутой книзу тяжеленным чурбаном. Скрученный шнур превратился в нить не толще жилки. Упругие тетивы Модун привязала к выемкам узлами-туомтуу. Добротный лук не узнает пустых выстрелов, рука с ним не дрогнет, и глаз не моргнет.

Стрелы мать и сын мастерили загодя, без спешки. Болот выстругивал древки можжевеловые, круглые, длиною в половину локтя. Насаживал костяные наконечники, схожие с язычками пламени. Для небольшой оттяжки лука длины таких стрел хватало. Подобными же Болот стрелял из своего первого охотничьего лука. А Модун вбивала в свои березовые, в локоть, древки широкие железные жала и стягивала расщепы клееными жильными нитками.

Комли оснащались тугими орлиными перьями. Они были более устойчивыми в полете, чем перья коршуна или гуся, а тем более дятла, и не подводили прицела. В открытом ровдужном колчане стрелы стояли комлями вверх. Там же мостился и носатый напилок для изощрения наконечников. В этот раз большой ворох орлиных маховых перьев Модун выменяла на торжищах у шаялов. В местах, где живут верзилы шаялы, водится много орлов.

Мишенью на стрельбище был столбец высотой в рост человека-мужчины с драной шапкой на макушке, и палкой, забитой крестом наподобие плеч. Столбец можно было двигать ближе и дальше. Вздев большие пальцы левых рук в роговые пластинки, защищающие кисти от ударов, лучники становились рядом.

– Черной крови черный пес! – грозно рычала Модун.

Этот возглас был сигналом. Стрелы летели, взвизгивая и жужжа, одна за другой. В полете они превращались в сверкающую нить, звонкую, как туго натянутая тетива, распростертая от стрелков до мишени.

Поначалу стрелы Болота поражали не «смертельные» места на древесной плоти, а то и вовсе ныряли в кусты. Однако весна за весной костяные жальца начали соперничать с железными за право вонзиться в сердце, нарисованное на столбце углем. Черное сердце, истерзанное, изрытое отточенными гранями тяжелых срезней Модун. Хотя женщина полагала, что у черного человека нет никакого сердца.

Воительница была уверена: странник придет на базар в Эрги-Эн. Она ждала его с таким нетерпением и пылом, с каким, кажется, никогда не ждала Кугаса с лесных боев. Чутье говорило, что белоглазый не пропустит торжищ. Но он не появился…

Вот и славно – есть время подготовиться к следующим торгам. Сын пройдет Посвящение и станет ботуром. Она успеет нацелить боевой отряд и сама еще будет в силе. Недаром же Модун полностью отдала себя искусству битвы – единственная среди женщин Элен, а может, и всего Великого леса.

Хорошо было на поляне с кедрами! В густых спутанных ветвях прятались смолистые шишки, каждая с кулак Модун. Братья-кедры угощали родных… Утомленные к вечеру, лучники еще долго сидели и толковали о разном под гудящими деревами. Щелкая чуть недозревшие орехи, разглядывали темное осеннее небо.

Модун давно пересказала сыну все воспоминания Кугаса о детстве, веснах муштры в Двенадцатистолбовой и стычках с барлорами. Рассказы постепенно обрастали новыми подробностями. Воительница уже сама нетвердо помнила, где здесь правда, а где выдумка. Сыну не надоедало слушать.

– Твой отец обладал мощью лесного деда и увертливостью змеи. Сражаясь с крылатыми демонами Ёлю, он крутил над головою сразу два меча. Поднимал ими сверкающий вихрь, ловил его гриву и связывал ветряную веревку. Потом несся по ней над огненной бездной… Однажды, когда веревка загорелась, Кугас превратился в копье и три дня летал над смертными аласами, где вместо цветов на ветру качаются сухие кости.

– Зачем он туда полетел?

– Чтобы подразнить Ёлю – обежать вокруг ее костяной ноги. Это одно из испытаний Илбиса, – пояснила Модун. – Кугас был одним из лучших воинов! Трехликий Кудай бил твоего отца молотом размером с теленка, когда закаливал его плоть в девятикратном жару священного горна. Тело Кугаса сделалось сильным, гибким и не знало усталости. А когда Посвящение кончилось, из всех углов и щелей пещеры Камня Предков раздался клич: «Уруй!» В честь нового ботура кричали души воинов, от которых он унаследовал храбрость и вкус к сражению.

– Почему же тогда отец погиб? – спросил Болот тихо.

– Потому что не ведал вероломства, – вздохнула Модун. – Чистый, открытый человек – таким я знала его, таким он остался в моем сердце. Твой дед Бэргэн был счастлив отдать меня замуж за молниеносного ботура Элен. Но прежде чем Кугасу дали согласие, он прошел положенное испытание сватовства к дочери воина. Дедушка честно пытался убить его по нашему обычаю. До этого он сильно зацепил мечом жениха одной из моих старших сестер, поэтому парни возле нас не шибко крутились. Подобное нередко случается. Значит, жених маломощен и родичи его не должны мстить за слабого человека. А Кугас оказался молодцом. С честью прошел проверку. Потом он бежал за мной – подошвы дымились! Ох, как же мы славно и долго дрались с твоим отцом!

– И чей был верх?

Болоту сложно было поверить, что кто-то, пусть даже легендарный отец, которого он помнил очень смутно, мог одолеть непобедимую матушку.

– Его верх. – Модун засмеялась, но устремленные к небу глаза оставались печальными. – Там, где Кугас и Дуолан живут сейчас, время не имеет конца. Там у времени и вещей не привычные нам, не земные формы, законы и смыслы.

На языке мальчика заплясали другие вопросы, но Модун перестала отвечать. Загляделась на звезды.

– Матушка?..

Болот всегда тонко чувствовал настроение матери и ощутил невероятное – страх. Она чего-то испугалась. Испугалась так сильно, что побледневшее лицо ее белым пятном всплыло в тени. В ошеломленных глазах плеснулся крапчатый звездный свет.

Что-то необычное творилось в верхних ярусах. Казалось, звезды сместились и начали вокруг Круга Воителя необычный хоровод. Хвост созвездия Крылатой Иллэ рассеялся, почти исчез. Смотрящий Эксэкю мерцал слабо, словно лишился крови.

Модун показалось, что холодные лучи звезд, проникнув внутрь, коснулись сердца. Их бесплотные пальцы были гибельными, как ветер подола Ёлю.

– Матушка, – повторил Болот, дрожа голосом, – почему тебе страшно?

Женщина поежилась и плотнее запахнула ворот дохи:

– В детстве мой отец Бэргэн говорил об одном древнем предсказании: «Когда потускнеет Смотрящий Эксэкю, а Круг Воителя воссияет ярче, на Орто грянет великая битва с демонами. Если они победят, Землю поглотят хаос и тьма».

Закусив губу, Модун резко поднялась:

– Теперь не я, а звезды убедят Хорсуна позволить мне начать учения.