Воздушная зыбь еще подрагивала над землей, еще дымились столбы дымного света, налитые солнечной пылью, но день уже шествовал к западному небу, где высветились тонкие полосы облаков с ярко-красными околышами. В той стороне давно кружились беркуты.
Они парили над долиной, слушая, как струится и переливается песнь озерного эха. Густой дым рыбацкого костра стлался по водной глади, тщась заглушить журчащие звуки. Звонкий голос весла взлетал к вершинам деревьев и реял над тайгой вместе с орлами.
Рыба выплыла нынче из илистой глубины. Человек со спокойным лицом, сидя в лодке, выбирал карасей из тяжелой сети, один за другим вылавливая утонувшие берестяные поплавки. Мужчина знал, что обилие рыбы во время жары предвещает дождь, и, щурясь, с надеждой всматривался в разрумянившиеся от солнца облака.
А беркуты плавали в небе, как рыбы в воде. Ближний к земле пеший ярус до краев наполнился водою, но орлы не чувствовали небесной тяжести. Вот ласточки и стрижи носились низко, расправив черные рогатки хвостов, и с криком сгоняли подлетков в гнезда.
Орлы видели улыбчивую женщину во дворе с урасой. Женщина стояла у коновязного столба и следила за беспорядочными движениями ветродуя, привязанного к навершию. На лице ее сменялись радость и тревога. Пушистый беличий хвост манил западный ветер и предсказывал дождь, и это была радость. Но роща темнела, а женщина ждала с рыбалки любимого мужа – он задерживался, ждала непослушную дочку, убежавшую куда-то с утра, и это была тревога.
В другом месте зоркие глаза беркутов высмотрели хмурого мальчика. Он сидел на коленях перед приметливой елью с двумя кронами и что-то выкапывал из-под ее корней. Вынув из отрытой норы кошель из-под огнива, мальчик нетерпеливо дернул узелок и достал иссохшую куколку. В костлявых ручках идола ярко сверкнули лучи блескучего гранника. Камень смутно напомнил орлице о чем-то… Мальчик радостно вскрикнул и зашептался с камнем, с надеждой поглядывая в небо.
В горах беркуты заметили высокого старика в белой одежде. На его правой щеке некрасиво дергался косой шрам. Старик с остервенением дергал мох у ручья под деревьями. Надрал целую кучу и заскочил за валун, прикрывающий вход в пещерку под скалой с женским лицом.
Там, за валуном-стражником, на левой стене пещеры летела к выходу крылатая кобылица. Кто-то не пожалел мастерства и красок, когда рисовал ее – была как живая. Старик вроде бы собирался стереть изображение влажным мхом, но встал напротив и застыл. Стоял долго-долго. Орлам надоело ждать, что станет с рисунком.
Видели они и красивую светлоликую девушку со ртом алым, как ягода шиповника на снегу. Рядом с нею шел желтоглазый парень, ведя на поводу чалого коня.
Желтоглазый был другом орлов. Подстрелив зайца, он, бывало, оставлял под утесом с колыбелью-гнездом нежную заячью печень – угощение для орленка. А девушка… Беркуты чуяли: несчастье зрело в ней, еще когда она бегала по лесным тропам зеленой девчонкой. В ее неразвитой полудетской душе, которая все не могла догнать в росте и силе выспевшее тело, таилось зло. Ни о чем покуда не ведая, она несла беду орлам и большие неприятности высокому седому мужчине, в чьей юрте жила. Это был их человеческий родич, и птицы желали ему добра.
Орлы покинули небесные владения, когда удлинились закатные тени и последние лучи высветлили горы и взлобки. Перед тем как вернуться в гнездо и дать отдых усталому слетку, птицы сделали последний круг над долиной и узрели чумазую девочку на верхних ветвях самого высокого дерева. Подложив ладонь под смуглую щечку, она сладко спала…
И вот в огненных маках дотлело небо. В лесу вытянулся и замер каждый лист, оставив на завтра решенье оторваться от матушки-ветки и куда-нибудь улететь от беспощадного дневного зноя. Звенящее безмолвие окутало горы и Элен.
Между ночью и рассветом прозрачные слои тишины взорвал женский смех. На восьмигранную поляну у Горячего Ручья, держась за руки, скользнули проворные тени. Воздух тотчас загустел от резкого аромата потревоженных трав и взлетевших кверху облачков пыльцы. Резвые босые ноги заплясали неистовый танец у торопливо разведенного костра. Рдяно-золотые сполохи пламени озарили белозубые лица юных девушек и молодых женщин, их яркие глаза, полыхающие мятежным весельем. По ветру, поднятому пляской, летели распущенные косы, подолы тонких платьев бесстыдно взвихрились едва ль не до бедер. Единственный здесь мужчина – серебристобородый дух-хозяин огня, потрескивая плутовато, стрелял в воздух ослепительными искрами. Буйный хоровод, кружащийся вокруг него подобно стайке безумных мотыльков, распался, рассыпался по сторонам. Девушки принялись гоняться друг за другом, дыша напряженно и громко. Вдруг они разом закричали – некоторые тонко и пронзительно, как чайки, другие воркующе, как вяхири, третьи затявкали и заверещали всполошенными зверьками.
В чашечках бледных цветов встрепенулись ворсистые брюшки шмелей, суетливо закопошились в норках домовитые мыши. Проснулся, сонно потягиваясь лапами, предрассветный лес.
Одна из девушек заржала страстно, свирепо, словно жеребец, узревший кобылицу. Все разом скинули платья, задышали еще глубже и пали наземь на спины, пятная себя травяным соком. Руки в мольбе вскинулись кверху, землю покрыли черные сети волос. Девушки затанцевали на мелкотравчатом ложе в первозданной наготе, справляя обряд вызова земной силы.
Снова раздался надрывный горловой всхрап жеребца. Дробно зацокали языки – казалось, будто капли дождя или медные копыта барабанят по обморочно застывшей тверди. Россыпь звонких звуков сменили ахающие стоны и перестук зубов.
В прерывистом огненном свете смуглой бронзой вспыхивали, выхватываясь из белесой пелены тумана, опрокинутые чаши трепещущих грудей. Чоронами выгибались нежные чрева, молочными грядами взблескивали подъятые колени. Казалось, не плясуньи, а сами восставшие из тленной обители корни трав и деревьев издают глубинные стоны и вздохи, призывая из сокровенного лона почв спящую материнскую суть. Только она могла спасти землю от засухи и притянуть отцовское существо неба к любви и дождю.
Обтекаемые жидкой понизовой дымкой, девушки танцевали на грани земли и неба, ночи и утра, страсти и нежности, любовного трепета и целомудрия. А еще – на пределе бытия и вечно шныряющей рядом Ёлю, которая, может быть, подстережет кого-то из них голодной зимой.
И гулкий, раскатистый ток пронизал долину! Встрепенулись ближние луга и аласы. Взгорки вспухли от ринувшихся изнутри животворящих соков. Содрогнулась земля-женщина, стряхнула слой пыли, который слишком уж по-хозяйски лег на травяные одежды. Небо порозовело за восточной грядой. В воздухе пахнуло свежестью небесных рос. Так пахнет в расколах порушенный грозою меловый камень в горах…
Великая лиственница, встопорщив душистые нежные иглы, качнула зеленым подолом с подвесками. Из пробужденных волоконец выцедился смолистый сок жизни, весело побежал от исподних корней к мохнатой кроне.
В то время, когда Айана, поплевав на ладони, приступила к штурму священного дерева, с неба лился дымчатый предвечерний свет. Матушка, должно быть, уже тревожилась, но девочка предполагала, что успеет домой к ужину. Не будет же долго рассиживаться на вершине, немного полюбуется на пестрые одежды долины, и все.
Айана не ожидала, что подъем окажется таким трудным, а высота столь головокружительной. Пока лезла, не раз срывалась и падала на мягко пружинящие нижние ветки. Ну ничего, может, спускаться будет легче. Лишь бы матушка с отцом не вызнали, где она пропадает. Айана очень надеялась, что родители не вздумают послать за ней близнецов к Хозяйкам. Только б самой нечаянно не проговориться Чиргэлу или Чэбдику, а то потом неприятностей не оберешься. Братья непременно пожалуются матушке. Как же, сестренке удалось добраться почти до неба! Они-то нипочем бы не залезли даже до середины дерева. А Айана сумела до верхушки. Она ловкая, цепкая, будто белка или бурундучок. Легкая… Девочка была очень горда и жалела, что похвастаться некому.
Настоянная в ветвях древесная молвь – тонкий шепот запахов – волновал ноздри. Уши полнились обрывками звуков из аймака. Иногда чудилось, будто люди сидели на соседнем суку, такими ясными были их голоса. Айана протянула руку, и аймак свободно поместился на ладони. Она с изумлением разглядывала смешные коробочки юрт и серебристые колпаки урас. Будто рассыпанные кем-то, темно-синие бусы озер влажно поблескивали перед широкой лентой Большой Реки. Лоскутная тайга и склоны лесистых гор напоминали залатанные колени бедняков, присевших на корточки. Маленькой была Элен, не больше горстки, а вокруг от горизонта до горизонта простирался неизвестный огромный мир.
Девочка приготовилась к спуску. Но как же она утомилась! Отдохнуть бы чуть-чуть. Склонила голову набок, ненадолго притулилась к ветвям. Сонливые глаза сомкнуло дремой… Тотчас же дерево сверху донизу вспыхнуло дрожащим зеленым огнем. Снизу летели, карабкались, лезли духи трав и цветов Эреке-джереке.
– Хозяйка-девочка, – кричали они ломкими сухими голосками. – Хозяйка-девочка! Не допусти несчастья, ливень вызови!
Сердце Айаны едва не задохнулось и смятенно застучало в грудь жалостливым кулачком. Детки выглядели изможденными и больными. Прозрачные крылышки многих погнулись или вовсе сломались, крошечные пыльные лица кривились в плаче. Кто-то свалился в изнеможении и остался лежать неподвижно…
Она теперь знала, что Матерь Листвень – ось Вселенной Ал-Кудук, по которой можно подняться в небо. Мощные ветви вокруг вздымались гигантской чашей. Сук, на котором сидела девочка, соприкасался с небом. Совсем близко, в углу созвездия Колоды, сияла самая яркая звезда неба с восемью лучами – Северная Чаша.
Айана встала, вцепилась в кору пальцами босых ног и почувствовала, что створки темени распахиваются, а плоть всеми порами открывается навстречу небу. Припомнив, как отец благодарил духов, сложила ладони в молитвенном жесте, и сами полились певучие слова:
– О, госпожа моя восьмилучистая! От жажды умирают детки малые! Грудь матушки Земли иссохла, сморщилась без влаги дождевой, воды улыбчивой! Прошу тебя, моя звезда прекрасная, рога луны вниз наклони, пожалуйста, вели небесным росам ливнем вылиться!
– Что дорогого дашь за это, девочка? – раздался вдруг громкий холодный голос.
Айана задумалась. Она-то ведь хотела попросить, и все. Дальше небо и звезды сами должны были что-нибудь сделать, как обычно всегда поступают взрослые. А дорогое… Что у нее есть такого, чем она дорожит больше всего?
– Спаси, Хозяйка! Без воды увяли мы…
Скорбный писк крошек становился все тише. Гасли огоньки; то один, то другой потухший комочек скатывался с игл. Ветви усеялись мертвыми светлячками.
– Есть у меня джогура крылья белые, – голос девочки дрогнул. – Они как журавлиные… Красивые…
– Язык наш слышишь, говорить научена, – длинный луч звезды простерся к Айане. – Что ж, я согласна, милая заступница. Как только ты свои отдашь мне крылышки, я тучам вынуть прикажу немедленно из бурдюков дождливых втулки плотные.
Девочка напряглась, высвобождая крылья из зачесавшихся лопаток. Наверное, ломать их будет больно… Глаза наткнулись на сгорбленного малютку духа. Фигурка его напомнила Дьоллоха – такие же сутулые плечи и продолговатые худенькие ноги. Человечек мигнул слабеющим светом, притворил мерклые, почти уже потусторонние глазки, и упал навзничь, раскинув сбитые крылышки.
– Ну помоги же мне, восьмилучистая!.. – Айана едва не расплакалась. Сердясь на звезду, в отчаянии дергала перья. Кости лопаток крепко срослись хрящами в соединении с крыльями. Самой не справиться.
– Ох, неумеха ты нерасторопная, – проворчала звезда.
Гибкие студеные пальцы забрались под ворот, скользнули к лопаткам… И Айана во сне провалилась в еще более глубокий сон.
– О, Мать горшечниц, все, что было задано, я, как могла, старательно исполнила, – сказала кому-то звезда.
Из перевернутого над Элен созвездия Арангаса поднялась голова древней старухи, окутанная пушистым венчиком белых волос. В глубоких веках под черными, как уголь, бровями мерцали живые пронзительные глаза.
– Прошла девчонка с блеском испытание, – доложила восьмилучистая.
– Пусть отдохнет теперь моя хорошая. Не надо больше беспокоить попусту, – молвила старуха, зазвенев колокольцами, и снова улеглась в Арангас.
Коротко взблеснула Крылатая Иллэ, Круг Воителя очертил в небе туманную полосу. Видения потускнели. Густые лапы ветвей склонились над девочкой непроницаемым шатром. Крылья джогура вновь вобрались в лопатки до последнего перышка, уютно сложились в спине девочки так, что от них не осталось и следа.
Спокойно и крепко, без грез и морока спала маленькая Айана на макушке великой лиственницы. А внизу у подножия, рядом с небрежно брошенными торбазами девочки, стоял Дьоллох. Он ждал большую северную девушку, чей серебристый смех и грудной голос мог выделить из уймы смеха и голосов.
Парень только что вернулся из поездки Кый и торопился домой, но вдруг услышал, как на поляне у Горячего Ручья кто-то пылко стонет, вздыхает и ржет жеребцом. А потом и увидел…
Остановив коня, Дьоллох привязал его к ветви Матери Листвени, а сам прислонился к шершавой коре с запрокинутой головой и гулким сердцем. То, от чего он пытался сбежать, тщился схоронить в себе вместе с невыносимой смесью благоговения, страсти и зависти, рухнуло в него с новой сокрушительной силой.
Долгунча-Волнующая! Красавица-северянка и думать не думала, какую бурю спутанных чувств взметает одно лишь ее имя в бедном сердце певца-недоростка. Одно лишь имя… А тут! А тут, умиротворенный дальним походом, спокойный и тихий, он случайно подсмотрел запретную пляску предутренних дев, и если первобытный танец сумел пробудить в земле материнскую суть, то в мальчишке проснулся человек-мужчина со всеми присущими мужчине желаниями, которые вполне естественно возникают при виде обнаженного женского тела.
Первой, кого он узрел в брезжащих сумерках на поляне, была она, Долгунча, вздумавшая как раз привстать на колени. Долгунча в темном ореоле взлохмаченных волос, с прекрасным сумасшедшим лицом и высоко торчащими рыльцами лилейной груди.
Дьоллох зажмурился и привалился к дереву. Не потому, что больше не возникало этой стыдной мужской тяги. Просто чего смотреть-то, когда и перед сомкнутыми глазами топорщится ослепительная грудь… Он не заметил, как синева вытеснила полумрак, как побледнела демоническая красавица Чолбона и чреватая солнцем заря заулыбалась в глади озерных вод. Стайки чинно ступающих девушек с заплетенными косами, ясными свежеумытыми лицами, негромко переговариваясь, потянулись по тропам в аймаки. Никто бы не заподозрил в них тех неукротимых удаганок, что всего полварки мяса назад исступленно сотрясались в неистовом танце вызова земной силы на пышных ложах из собственных волос и перистой травы. Кончилась ночь вызова любви, смеющаяся, как белизна нежной плоти.
Большая девушка шла позади, опустив голову и задумчиво перебирая косу.
– Долгунча, – окликнул Дьоллох надтреснутым от волнения шепотом.
– Кто здесь? – певуче спросила она и оглянулась. – А-а, это ты, – засмеялась серебристо, – это ты, мальчик.
– Подожди, не уходи, – взмолился Дьоллох, выходя из укрытия, и девушка остановилась. – Мне нужно поговорить с тобой. Я согласен брать у тебя уроки игры на хомусе… Если ты согласишься…
Он сбился и замолчал.
– Старейшина Силис просил за тебя, – усмехнулась она лукаво. – После сказал, что ты не желаешь учиться. Ты отказался тогда, а теперь вдруг стал нуждаться в моих уроках?
– Да, – выдохнул Дьоллох. – Да… Мне необходимы твои уроки.
Она подумала, потупив глаза. На щеках играли смешливые ямочки.
– Нет, я не стану учить. Ты сам хорошо поешь и играешь.
– Значит, не хочешь?
Долгунча снова помедлила. Теперь и глаза заиграли, заискрились весело:
– Прости, не могу. Ты слишком молод.
– Я взрослый. Правда. Совсем уже. То есть почти, – отрывисто пробормотал Дьоллох. Он хотел еще что-то добавить, но голос сломался, как высохшая камышинка на сгибе.
Девушка приглушила смешок:
– Ты мне нравишься, мальчик. Но мне много весен. Я гожусь тебе в матери.
– В матери!.. – вскрикнул Дьоллох, отшатнувшись. От смущения и отчаяния его прорвало: – О нет, нет, Долгунча! Ты – самая юная из всех, кого я когда-либо видел. Самая красивая, лучшая… Но если б ты действительно была старой… Пусть тебе даже двадцать… и еще десять весен, хотя этого не может быть, я все равно… Я думал бы точно так же!
Она откровенно расхохоталась и утерла глаза кончиком косы:
– Ты угадал! Вчера мне исполнилось столько. – Смеющиеся глаза ее погрустнели: – Да, столько. И еще одна весна… Мальчик, ты опоздал родиться. А дать больше в хомусной игре, чем ты сам умеешь, я не смогу. Ты добьешься всего без чьих-то уроков. У тебя сильный джогур.
– Разве какие-то дурацкие весны причиной тому, что ты отворачиваешься от меня? – Из горла Дьоллоха вырвался обрывок яростного рыдания. – Я мал ростом… некрасив… и я… горбат!
Долгунча присела под деревом на траву, натянула подол на подобранные колени. Бездумно взяла в руки сапог-торбазок Айаны и подвесила на ветку рядом с вышитым игрушечным туеском.
– Ты очень красив, Дьоллох, – сказала серьезно. – Я не ошиблась, правильно назвала твое имя? Дьоллох – Счастливый… Ты не представляешь, как красив. Красивее каждого мужчины из тех, какие у меня были, и всех их, вместе взятых. Поверь, я не лгу. Твоя красота истинна, глубинна и потрясающа. В этом причина того, почему я не возьму тебя в ученики. Потому что когда-нибудь ты меня превзойдешь.
В горле Дьоллоха першило.
– Я умру без тебя, – прошептал он.
– Не умрешь! – снова засмеялась она. – Ты просто играешь в любовь перед тем, как полюбить по-настоящему.
Они помолчали. Дьоллох не стал садиться рядом. Приткнулся плечом к дереву, сложив узлом руки. Его трясло.
– У каждого джогура есть своя матица, – тихо проговорила Долгунча. – Мастера идут к ней по-разному. Кто – стремительно, кто – рывками, а кто – медленным шагом, трудно и упорно. Но достигнет человек назначенной ему границы и сколько б потом ни бился – выше не прыгнет. Я добралась до своей матицы, Дьоллох. А у тебя она еще очень высока. Достигнуть верха… больно. Человек бьется, колотится об него и может сокрушить душу, как если бы, стучась о балку в юрте, разбил голову. И я чуть не расшиблась о свою матицу. А после смирилась и возблагодарила Кудая за его чудесный подарок. Хотя поняла, что дальше мне дорога закрыта, что я под потолком – под своим потолком. Мой джогур не мал, однако не настолько велик, насколько мечталось, когда я не знала о его пределе и была счастлива.
– А теперь? Несчастлива?
Долгунча прикусила травинку:
– Несколько известных мне мастеров, чья матица выше моей, тоже не особенно счастливы. Но ты – будешь.
– Скажи, что такое джогур?
– Мне кажется, джогур – особое чувство. Очень редкое и самое большое из всех, что даны человеку на Орто. Чувство, вспыхивающее зарницей в миг, когда дыхание перехватывают восторг и высокая любовь. Это сродни… как бы тебе объяснить? Ну, потом поймешь… Так вот, это подобно вершине слияния с любимым человеком, только в двадцатки раз мощнее. И не телом ощущается потрясение. Я думаю, это похоже на полет, но еще глубже, еще ярче. Как слияние с самим небом. Пою я или играю на хомусе, в какой-то миг на меня вдруг рушится весь скопом восторг ночей с мужчинами, которых я любила… Можешь себе такое представить?!
Дьоллох не мог. Руки невольно стиснулись в кулаки. Ему хотелось убить этих мужчин. Всех скопом. А заодно и Долгунчу.
Она вздохнула:
– Хочешь, сыграю тебе?
Открыла ворот и, вынув кошель из мягкой кожи, достала свой двуязычковый хомус, согретый теплом ослепительной (Дьоллох снова содрогнулся) груди. Песнь началась приглушенно и расширялась медленно, раздвигая розовые слои новорожденного утра. Поплыла чистая, обнаженная, как золотисто-смуглая девушка в парном озере. Воспарила высоко-высоко, заполнив собою тени под каждым деревом и кустом, каждую осиянную восходящим солнцем иголочку Матери Листвени.
Слабо раскрылись темечки в недозревших бутонах цветов. Остатние пелены вчерашнего зноя, изнемогающие в неподвижном воздухе лесные ароматы, истонченная пыльца ласкались и нежились в хрустальных струях звуков. Дьоллоху казалось, что его заворожили – пальцем двинуть не мог. Вечность был слушать готов печально-радостную песнь.
«Возвращаю твои нечаянно вынутые сердце и печень, – пел-говорил ему волшебный хомус. – Укрощаю невольно нанесенную боль. Забудь девушку с севера, ее душа ранена и скорбит… Когда-нибудь к тебе придет настоящая большая любовь. Ты будешь счастлив. Ведь всё, что ты любишь – любит тебя, и все, кого ты любишь – любят тебя».
«Любит и та, которую ты не любишь», – подумала сквозь сон Айана, спящая на верхушке священного дерева, и повернулась на другой бок. Ветви лиственницы мягко качнулись под ее маленьким телом со спрятанными в лопатках крыльями.
Старейшина пришел домой поздно. Чтобы не лишить покоя довольного удачной рыбалкой мужа, Эдэринка исхитрилась не выказать перед ним страха и тревоги.
Мальчишки уже уснули. Силис думал, что дочка тоже спит. Не понравилось ему желание жены на ночь глядя отправиться к Хозяйкам, однако не возразил. Видать, что-то позарез нужно Эдэринке, коль не может подождать до завтра и молчит о своей нужде. Силис не стал допытываться. Сама скажет, когда созреет открыто поведать, о чем волнуется сердце. Жена разрешила проводить до середины пути, а дальше заартачилась:
– Сама пойду, здесь близко. К рассвету вернусь, ты спи, не волнуйся. Все хорошо, потом расскажу.
До утра искали Айану виноватые Хозяйки и взъерошенная, на себя непохожая от горя Эдэринка. Снова прошли весь вчерашний путь. Отчаянно страшась, заглянули в павшую юрту близ проклятого Сытыгана, где девочка видела какую-то вещь, заинтересовавшую ее. Во все углы-норы заглянули с горящей лучиной. Ничего там не было, обычные развалины. И Айаны нигде не было.
Возвращаясь, Эдэринка убедила себя, что дочка проснулась где-нибудь в лесу и вернулась домой. Головой потрясла недоверчиво, заслышав хомусную песнь, что лилась с поляны у великой лиственницы. Догадалась: Дьоллох приехал. «Так вот с кем гуляет непутевая дочь, возомнившая себя взрослой!» – подумалось после мгновенного облегчения. Яростный материнский гнев торкнулся в сердце взамен страха потери.
Старухи с недоумением глянули в спину потрясающей кулаками спутницы, а та уже неслась к аймаку. Поспешили за ней. Пока бежали, прозрачные хомусные звуки взмыли в небо, растворились в веселом утреннем звоне. Возле священного дерева никого уже не было.
Обессиленная Эдэринка подрубилась в коленях у подножия и готова была в голос зареветь от злой обиды на дочь, как вдруг Третья Хозяйка тихо вскрикнула. Среди жертвенных украшений на ветке обнаружился смятый Айанин торбазок. Задранный носок второго высовывался из травы, словно любопытная мордочка неведомого зверька.
– Что он с ней сотвори-ил! – взвыла Эдэринка и покачнулась от удара новой, ярко вспыхнувшей беды. Живо подскочила, опять сорвалась с ног бежать не знамо куда, искать беспутную маленькую дочку, преступного мальчишку Дьоллоха, который посмел… О-о, какие стыдные, дикие видения замелькали у матери перед глазами!
Но тут Вторая мягко тронула плечо, приставила палец к губам. Встрепанная Эдэринка, проследив за взглядом старухи, оцепенела от нового ужаса. На безумной высоте в темной зелени белели босые ножки Айаны и лицо, пригнутое набок к ветвям.
– Спит, – проговорила Третья спокойно. – Крепкие ветки надежно держат.
– Как теперь снять ее оттуда? – не скоро выдохнула женщина упавшим до шепота голосом.
Потрясений нынче хватило вдосталь, но своевольная дочь была здесь. Пусть высоко, едва ль не в облаках, да хоть на виду, и понемногу усмирялось дыхание, легчало изболевшейся душе.
– Не надо будить. Проснется – сама сойдет. Матерь Листвень не даст упасть.
Эдэринка в смятении сосредоточилась на мысли, чей хомус мог призвать ее к девочке. Не приблазнилась ли песнь ушам? Отмахнулась от досужих предположений – если и так, что с того! Пожаловалась о непреходящем беспокойстве, разбивая речью привязчивые дурные видения и мысленный говор старух:
– Лунные приступы у Айаны участились. Почти каждую ночь бродит во сне. Встает, открывает дверь и на улицу, а я за ней. Забирается на березу во дворе и начинает разговаривать с кем-то невидимым. И страха никакого не чувствует. Иногда гуляет поверх кустов. Утром ничего не помнит…
– Кудай ломает в ней простого человека, делает гибкого, легкого, – пояснила Третья Хозяйка.
– Силис знает? – спросила Вторая.
– Скрываю от него, – вздохнула Эдэринка горестно. – В первый раз в жизни что-то от него скрываю… Не моя тайна. Вдруг трехликому не понравится.
Села напротив лиственницы ждать, не отрывая от дочери напряженного взора. Опомнившись, поблагодарила Хозяек: не смела держать их дольше. А глаза просили остаться – страшно было одной.
Старухи молча посоветовались о чем-то, и Третья отправила девочке мысленную стрелу. Эдэринка закрыла ладонями рот, подавляя стон: Айана пошевелилась… подняла голову… проснулась! А вместе с нею проснулись двадцатки сегодняшних вопросов и неотложных дел, сулящих удивительные открытия. Жаль только, что волшебный сон при солнечном свете показался не больше, чем сказкой.
Солнце, утро – девочка ахнула: новый день наступил! Свесив голову к земле, увидела мать и почтенных старух. Обрадовалась и одновременно сжалась в стыде.
– Какие новости? – долетел к ним ее вежливый голосок, хрипловатый от сна и смущения.
– Осторожно слезай, – велела матушка невозмутимо.
Бодрая, отлично выспавшаяся Айана цепко заскользила вниз по стволу, уже нисколько не опасаясь свалиться. Эдэринка подхватила дочь, крепко прижала к себе в полубеспамятстве, плача, целуя и обнюхивая, как звериная самка найденного детеныша.
С поздно рухнувшей жалостью девочка обвила шею матери липкими от смолы руками. Зашептала в ухо ласковые сумбурные слова, оглаживая пальцами темные круги под матушкиными глазами, осунувшееся за ночь, постаревшее лицо. И впервые со всей простой правдой донеслись до безмятежной Айаны незатейные открытия-истины, что не для нее одной существует Орто и светит солнце. Что близких людей мало – по пальцам пересчитать, и они уязвимы, как родная долина – беззащитная горсть землицы в мирах. И что матушка, одна-единственная на всю Вселенную, совсем не молода, какой всегда казалась. И даже, наверное, смертна… А она, беспечная, жестокая дочь, не бережет родную, не слушается. Только и делает, что ранит ее, будто нарочно.
Айана обулась, пряча покаянные глаза. Хозяйки обратили к ней суровые лица. Девочка послушно встала перед ними с потупленной головой, ковыряя землю носком торбазка. Эдэринка переводила взволнованный взгляд с дочки на старух, не вмешиваясь в безмолвный разговор. Вот, значит, как – Айана начала понимать мысленный язык горшечниц! Вскоре лицо непоседы жарко заполыхало, так что ринувшиеся было слезы высохли на щеках светлыми промытыми полосками. Почтенные старухи удовлетворенно кивнули, прощаясь с Эдэринкой. Повернулись как по команде и зашагали в ногу к своему колку.
Эдэринка шла за дочерью, шатаясь от усталости. Не ругала девочку. Не стала говорить, как искала ее всю долгую ночь, целую вечность… Должно быть, уже сказано Айане все, что нужно.
Они были почти уже дома, когда воздух потемнел и надулся тугой прохладой. С запада наползала, быстро увеличиваясь и нагоняя ветер, огромная туча.
Отвесные пласты дождя грузно пали на землю. Девушки босиком побежали из коровников к юртам с доильными ведрами, оскальзываясь и хохоча. «Ждали-звали меня, а как пришел – норовят спрятаться», – обидчиво думал ливень, вскипая бурунчиками пены в звонких ручьях. Но долго обижаться ему было некогда.
Земля тужилась, бродя и истекая родильными водами. Каждая ямка, расщелина, промоина, каждая щербина наполнились до краев. Влажная земная плоть, познавшая любовь неба и материнскую суть, торопилась явить миру юную жизнь. Повсюду взрастали нежные младенцы новых побегов. Все кругом двигалось, дрожало, поднималось на цыпочки, тянуло ладони кверху и дышало обновленным воздухом. В чашах цветов, пища от удовольствия, плескались Эреке-джереке. Длинные капли падали с листьев сыто и тяжко, как молоко с туесов. Жилки древесных волокон расправлялись, набухая смолистой кровью – ключами рода.
Ночи и дни сменялись то ливнем, то солнцем, отраженным в росах бесчисленными крохотными солнцами. Великий лес пел множеством птичьих горлышек. Таежный дух Бай-Байанай, счастливый радостями зеленых, шерстистых, пернатых питомцев, торжественно объезжал на великанском олене воспрянувшие владения.
Животворные потоки мягко влились в поток времен. Чьи-то зубы, когти, клювы с новой силой принялись сокрушать, рвать, жевать и проглатывать. Иногда хозяева этих зубов и клювов становились жертвой более сильных, из охотников превращались в добычу. Одни стремительно росли, старели, и, увядая, пополняли собою почву. Взамен из их созидающего праха и многоплодного тлена рождались вторые, третьи… Бесконечные числом, продолжали божественное воссоздание живых существ, перетекающее из одного в другое в едином труде сотворения земной плоти. Будто после размолвки и бурного примирения родителей, жизнь в долине ликующе зашумела, стронулась и двинулась вперед – вверх, вниз и вширь, по законам разумного бытия.
Когда пеший небесный ярус наконец иссяк водою, из-за просторной груди Большой Реки взошла радуга. Она уходила в небо высоко и круто, предвещая спокойные солнечные дни. Обретшие свежесть и цвет травы расправили листья. Цветы смыкались на ночь, храня в чашечках и купинках соцветий драгоценную влагу, а по утрам унизывались росами от корней до бутонов. Даже бородатые лишайники распышнелись на выступах скал, и никуда не годная пальчатая трава буйно взялась на солонцовых землях.
Табунщики следили за тем, чтобы лошади не переедали черного хвоща, достигшего в низких сырых местах среднего роста человека-мужчины. Не знающих меры кобылиц и жеребят могла разбить кратковременная, но злая болезнь-шатун.
А коровам хоть бы что – забредали в хвощи с головой и с утра до вечера хрустели сочными стеблями. Потом шли домой, ступая важно, сытые, тучные, с круглыми боками и распертым молоком выменем. В разные стороны топырились толстые розовые пальцы сосцов, на ходу кропя землю яркими белыми каплями.
Ветер катился по аласам, пригибая травы волна за волной, как валы на реке. Подошло сенокосное время – самое важное для народа саха. От этого времени зависит жизнь домашних животных, а значит, людей. Эленцы спешили заказать Тимиру новые сенокосные батасы-горбуши, а Силису удобные черни к ним с выглаженными выемками для пальцев и запяткой по правому боку. Правили косу оселком, затем подтачивали лезвие кремнем и совершали обряд первой прокосной дорожки, обрызгивая ее суоратом. Наперво прошлись в потных поемных местах, пока не огрубели тамошние резучие травы.
На восходе косари выпивали кумыса едва ли не по ведру и целый день ничего не ели. Лишь в ужин наедались мясом до отвала, чтобы в надсаженные мышцы вникла за ночь убывшая днем сила. Не то сдуешься к утру пустым бурдюком и вовсе не встанешь.
Нет в землях народа саха мест, какие не славились бы добрыми косарями, и в Элен их имелось в достатке. Так почему бы не посоревноваться! Любо смотреть, как сверкают на солнце слаженно взмахивающие дуги кос и, опускаясь резцами, валят траву полукругом. А то, по другому навыку, умельцы шли широко, рубя наотмашь в обе стороны. Многие старики не менее ловко и споро косили по старинке длинными костяными ножами. Больше предпочитали кость, не доверяя железу. Из плохо очищенного батаса мог выпрыгнуть вредоносный рудый дух-косец.
Случалось, говорят, такое во время состязания. Спешил, скажем, косарь впереди, предвкушая победу, и вдруг посреди поля за спиной раздавалось шумное дыхание духа. Начинало звенеть рядом незримое острие, кладущее травы не справа налево, а наоборот… Что оставалось косарю? Не показывая досады, поднимал вверх свой батас и, три раза громко стукнув точилом о лезвие, весело кричал:
– Я победил!
Догадливые соперники с улыбками вторили:
– Ты победил! Уруй, уруй, уруй!
В тот день больше не косили, а виновный батас снова тщательно очищали-окуривали. Помаявшись в скуке, рудый дух, что без приглашения вызвался посостязаться с людьми, покидал поле.
Дед Кытанах клялся, что по молодости собственными глазами видел бесовского косца. А как не верить старцу, чья память все еще свежа, как день после ливня? Того духа, рассказывал он, еле-еле выдворить удалось. Рвался помочь, мало не половину луга скосил. Аж воочию на глаза людям показался… И за всю остальную жизнь не лицезрел Кытанах такой горестно-глупой рожи, какая была у прыткого беса, когда его обошли!
Но допусти злыдня к косьбе подобру, нипочем не прознаешь, то ли он будет доволен и славно поможет, то ли, невесть на что осерчав, неприметно выржавит сено. А после выжгутся стога до гнилой черноты, несмотря на поставленные стоймя прутья-горла и ходы для сквозняков. Порченое сено превратится в негодную травяную ветошь. От нее коровы недужат, стельным совсем худо приходится. Бывает, скидывают мертвых телят, либо, еще хуже, донашивают каких-нибудь двухголовых и пятиногих уродцев…
Ох, нет, опасно связываться со злыми духами, лучше сразу обмануть их так же, как они хитрят с людьми!