Когда Айана родилась, на землю с неба упала яркая звездочка, нечаянно шлепнулась ей на лоб и погасла. Так рассказывала матушка. В середке лба появилась темная родинка – ожог от звезды-непоседы. Вот почему Айана не могла долго усидеть на одном месте в любой мороз и жару. Пятки горели, призывая к бегу, голова дымилась от множества вопросов. Хотелось узнать много-много всего, стать мудрой, как Хозяйки Круга, чьим человеческим знаниям нет берегов.

Священное глиняное ремесло самое древнее и ближе всего к духам предков, поэтому почтенные старухи правят воинское Посвящение и договариваются с Бай-Байанаем о доброй охоте. Хозяйки ничего не боятся. Их воздушные души могут без вреда для себя проходить даже мимо столбовой горы с девятикратным несчастьем – вотчины страшных Йор.

Все это ужасно занятно, а Айана очень любопытная. В ней, по словам матушки, сидит шустрый востроглазый зверек, которому до всего есть дело. Он заставляет лазить по деревьям, забираться в большие дупла и маленькие пещерки.

Углядев старую лисью нору, этот зверек радостно запищал: «Давай посмотрим, что там!» Пришлось сунуться вглубь. Ход был не особенно длинный и скоро закруглился. Айана понюхала воздух, пахнущий псиной и тленом. Глаза привыкли к темноте и увидели мелкие косточки, кучку свалявшейся шерстки и перышки. Наверное, матушка-лиса приносила лисятам птах.

Девочка выползла из норы, отряхнула платье и с досадой осмотрела его: опять выпачкалась. Ну никак не удается прийти домой в чистой одежде. Что за зверек в ней неугомонный! Матушка будет недовольна… А-а, пускай! Что теперь-то терять. Айана идет к Хозяйкам, а там она замарается еще больше. Ей нравится возиться с глиной – первовеществом земли.

Хозяйки обжигают необыкновенные горшки. Все, что кипит и варится в них, – целебно. Глина бывает разной, а горшечницы знают ту, в которой живет материнская суть. В этой скудели много солнца, влаги и ветра. Лишь Хозяйкам доверяет Алахчина лепить из своей сокровенной плоти.

Желтую огнеупорную глину они достают осенью из сырого лона земли и толкут в лиственничных ступах. Весной разводят суоратом и добавляют порошок, тертый из битых черепков. Долго-долго крутится в ладонях ытык, взбивая все вместе, как сливки. Вязкие слои превращаются в блестящие, плотные и гладкие круги. Прирученная скудель уже не липнет к пальцам, а ластится к ним, не клеясь, гнется гибко и мягко.

Никому нельзя смотреть, как работают Хозяйки. Не то глянет сумрачно человек с темной мыслью и начнут изделия трескаться. А Айане старухи разрешают бегать рядом сколько угодно, показывают, как сотворяется горшок. Матушка тоже умеет лепить, иногда глину помесить дает, но дома все это не так интересно. А тут каждый раз выясняется что-нибудь новое.

Если в дозволенные дни творения душа чиста, Хозяйка берет комок скудели, мнет его, катает и плющит, пока не закрутится ровная, податливая труба. Трубу горшечница насаживает на овальный камень. Легкие удары мокрой деревянной лопатки выглаживают бока снаружи, тальниковый обруч помогает вылепить отверстие. От ширины обруча зависит, каким выйдет «рот» посудки. Теперь можно вынуть камень и вылепить донце.

Горшок напоминает большое утиное яйцо с горлышком. А еще – живот невестки, которая носит в себе детку. Айана спросила у Хозяек: почему горшок, яйцо и живот беременной женщины так похожи? Третья Хозяйка ответила, что все это можно назвать одним словом «чаша».

Узоры на вид незатейные, но со всякими приговорами и оберегами. По ним люди узнают, кто горшок лепил. Три тонких венчика по кругу обозначают три мира. У Второй валики рубчатые, у Третьей – с косыми нарезками, как волосяной шнурок. Она нарочно отращивает для этого длинные ногти. Есть и подсобные палочки с серебряными бляшками на концах. Снизу выгравированы кружочки, треугольники-урасы, крестики, узлы-туомтуу и другие рисунки. Все эти знаки тоже с секретным оберегающим смыслом.

Подсушенный у печи горшок кладут в берестяную кадку с сенным гнездышком и укрывают мягкой шкуркой. Там он, подобно яйцу, сохнет и твердеет три дня. Щелкнешь по круглому боку доспевшего изделия – раздаются звонцы. Стало быть, духи-предки благосклонны к тому, кто его заказал. А если звук глухой – знать, сердятся на что-то.

На пламенных углях горшок сидит и дышит, покуда не станет пунцовым. Для пущей прочности и глянца его несколько раз поливают горячим суоратом с озерной щелочью и вновь калят, пока глиняная плоть вдосталь не нальется огненной силой. Поставишь новорожденный горшок ближе к окну и диву даешься, любуясь солнцем, просвечивающим в боках.

Во дворе Хозяек, волнуясь, прохаживался молодой дядька из кузнечного аймака. Рассеянно спросил новостей, но не дослушал ответа, повернулся к открывшейся двери. Вышла Вторая с горшком в руках.

– Ну как?! – воскликнул гость.

– Без шероховатостей, – торжественно возгласила она. – Справный мальчик.

– Ох, слава Творцу, – с облегчением вздохнул мужчина и вытер лицо рукавом.

Айана поняла: у дядьки в семье появилось дитя. По тому, какой получается первая посуда нового человека, почтенные старухи определяют его будущее. Беда, если горшок расколется или треснет в очаге. А тут все хорошо. Без шероховатостей. Значит, ребеночек будет здоров.

Дома дядька перевернет посудку вверх дном, поставит рядом с люлькой сына, и духи-пожиратели детей не посмеют к нему приблизиться. Нет для чертей приметы хуже, чем перевернутая чаша. Нечистые боятся, что люди подкараулят их, поймают и заключат внутрь. Потом целую вечность бесись в заточении и жди, пока кто-нибудь не отыщет горшок в земле или воде. А посчастливится, так еще улестить попробуй нашедшего, чтобы выпустил.

Вторая Хозяйка пригласила Айану пообедать с ними. Третья, выйдя куда-то, скоро вернулась, но в каком виде! Волосы торчком, на лице темные разводы, будто седмицу не умывалась, руки в земле!

– Что с тобой? – испугалась Айана.

– Ничего, – пожала плечами старуха.

– Почему ты такая грязная?

– Ты же ходишь грязная, и никто не удивляется, – зевнула Третья. – А мне что – нельзя?

Опустив голову, Айана вышла из-за стола. Опять ее, как маленькую, проучили. Они с Третьей вымылись, почистили платья, привели в порядок волосы. Лишь тогда снова молча сели за стол и молча же начали есть.

Девочка знала: на самом деле Хозяйки сейчас болтают вовсю. Для разговора им не нужно трудить рты. Старухи думали, что Айана не слышит их перекрестных мыслей. А она давно научилась открывать створки темени и прекрасно все слышала.

Разговоры Хозяек были большей частью скучными и непонятными. Но в этот раз девочка насторожилась: старухи говорили о ней. «Капелька» – так они называли Айану в своих мысленных беседах.

«Капелька уже вошла в возраст Шагающей любознательности и прошла первое Посвящение, – сказала Третья. – Как мы просили, Эдэринка поила ее во время болезни только водой. Тело девочки три дня лежало в беспамятстве. В последнюю ночь она бредила».

«Значит, ее души познакомились с другими мирами! – обрадовалась Вторая, и забеспокоилась: – Капелька светла, она многого ждет и много обещает, но джогур еще так неустойчив! Сможет ли она пройти Посвящение Кёс через три весны, в возрасте Спорящего сознания? Не нарушим ли мы закона Круга, посвятив в святая святых дитя, которое едва ступило в постижение миров и носит в себе сотни сложных вопросов? Без того все идет не по правилам. Нас осталось двое вместо обязательных трех. В Хозяйки собираемся посвятить девочку, в лоне которой скоро начнет кровиться сок рода, открывающий врата миров!»

«А не пора ли нам перестать опасаться отворенных врат? Мы несправедливы к другим мирам. В них тоже живут те, кому нужна помощь, а они, в свой черед, могли бы в чем-то помочь нам. Ты считаешь правильным, что женщина становится Хозяйкой Круга, когда и женщиной-то быть перестает?»

«Так велели предки. Ключ рода, падающий каждый месяц…»

Третья перебила:

«Это веление тех, кто не ведает ключа! Кто видит в нем лишь стыд, опасность и нечистоту! Что понимают в нашем исконном земном ремесле горшечниц мужчины – носители драчливого и заносчивого духа? В деле, где нужны глубинные и постоянные сила и храбрость, а не воинственные порывы, любезные одному только Илбису? Ведь даже хозяйство мужчин, что ниже пояса, хвастливо торчит наружу, крича об их поверхностном смысле!»

Вторая закаменела лицом:

«Прости, если обижу, но тебе ли, женщине, которая не имела сына… знала троих мужей и ни одного доброго среди них… судить о настоящих мужчинах? Лучше бы нам не касаться извечно глупого спора, кто на Земле главнее».

Уголки рта Третьей угрюмо опустились.

«Может, посвятить Капельку в возрасте Впередсмотрящей мечты? – примирительно проронила Вторая. – Самые подходящие весны, когда у человека сильно желание согревать других… Ведь до зрелости девочки мы с тобой просто не доживем».

Айана не выдержала и сказала вслух:

– А моя бабушка Главная жила очень долго. Она ушла по Кругу, когда сама захотела!

Обе почтенные старухи уставились на нее и громко спросили:

– Откуда ты знаешь?

– Матушка говорила.

– Но почему ты вдруг вспомнила бабушку? – вкрадчиво поинтересовалась Третья.

– Потому что посмотрела на эту круглую посуду, – схватив обеими руками мису с остатками вкуснейшего супа, Айана мигом облизала ее, – и вдруг подумала о вечном Круге. Мне бы, конечно, хотелось поскорее встретиться с бабушкой, ведь она ушла до моего рождения, но вряд ли это случится. Уж я-то умереть никогда не захочу!

Старухи многозначительно переглянулись, забыв сделать девочке замечание за ужасное поведение за столом. Айана на это и надеялась.

– А если я все-таки когда-нибудь умру, – добавила она, – то вернусь обратно. Недаром же мое имя означает Путь. Тот, кто идет долго, непременно возвращается.

Пользуясь новым замешательством Хозяек, Айана облизала мису из-под сливок.

Так вот что называется Посвящением!

Странный, короткий и яркий недуг девочка пережила после праздника Новой весны. Вначале все кости страшно ломило и выкручивало. В горле вздулся душный крик, но рот не открывался, и веки были крепко затворены. Айану будто замкнуло внутри себя, как пойманного в горшок и безнадежно беснующегося в темноте чертенка. Она плакала, дрыгала ногами, изо всех сил била кулаками о стену, но все это мысленно. Снаружи тело не повиновалось даже кашлю, который скопился в горле.

Вечер и утро, и еще утро и вечер… Девочке чудилось, что она умерла. Слышалось, как матушка отдает братьям вполне обыденные приказы принести то, сделать это, и душу царапала обида. Время от времени отец поил Айану водой, но легчало ненадолго.

Целебная дрема пришла в первую ночь полнолуния. Девочка уснула не глубоко. Ее воздушная душа словно раздвоилась, и то отдалялась от неподвижного тела, то снова стригла у лица сквозистыми стрекозьими крылышками. Чуть позже лопатки странно вспухли и защекотались. Почесаться Айана не могла – руки лежали по бокам совершенно безучастно.

Вскоре в спине засвербело так, будто муравьи забегали под кожей, намереваясь воздвигнуть в оцепенелой плоти свои хлопотливые урасы. Безумный зуд и бессильная ярость доводили до пунцового жара. Еще немного, и Айана треснула бы, как перекаленный горшок! Но тут вздутая буграми кожа на лопатках впрямь лопнула с бабахнувшим звуком. Показалось, что кто-то наступил на связку рыбных пузырей… и вдруг из прорех выпростались крылья! Они медленно расправились, приподнимая тело над постелью, – большие, белые, с черными отметинами на маховых перьях.

Не успевая удивляться, Айана прокружилась под потолком, глянула на усталую матушку, спящую на отцовской груди, и тихо вылетела в открытую дверь.

Прохладный ветер тугой струей сдул со лба налипшие пряди, огладил уставшие без движения плечи. Айана покачалась в свежих приливах, ощущая звонкую дрожь каждой косточки и ток сердца, распираемого упоением и восторгом. Тело очистилось от кашля и хрипа, стало невесомым и начало излучать млечный свет.

Распахнув объятия, небо притянуло к себе летающую девочку. Паря над своим аймаком, Айана окунулась в очески дыма вечерних костров, чихнула и взлетела к звездам, как белокрылый журавль стерх.

Она никогда не видела Землю сверху. Это было красиво, весело и немножко печально. Залитый лунным сиянием лес напоминал залатанную одежду бедняка. Мрачно темнели клоки ельников, на взгорьях выделялись рыжевато-зеленые лоскуты соснового бора, пестрыми подолами махрились по краям аласов березовые рощи. Бурые, серые, охристые утесы дыбились над долиной выше леса, резко очерчивая по небесному закраю ломаную линию. Над ними возносился вечно поучающий кого-то Каменный Палец. Из глубинного жерла Большой Реки выкатывалась вороненое серебро волн. К противоположному берегу бежала лунная дорожка – ни дать ни взять присыпанная речным песком тропа приглашает пробежаться до Эрги-Эн.

Померещилось, что в кроне Матери Листвени поблескивают мелкие зеленые огоньки. Айана приблизилась к великому дереву и увидела в его куще густой рой светлячков. Спустилась ниже и ахнула: ветви лиственницы были усеяны крохотными светящимися человечками! Малютки махали ей прозрачными крылышками и ручками тонкими, как былинки. Это были Эреке-джереке, духи трав и цветов.

– Какие нынче радостные новости! – зашумела Матерь Листвень мягкой игольчатой листвой. – Давно ждала тебя, моя Хозяюшка, и на крылах джогура прилетела ты!

– Значит, джогур подарил мне крылья?

– До сей поры пускали корни крылышки, с джогуром вместе зрея в теле маленьком…

– Я не знала, что у меня есть джогур!

– Так знай, Хозяйка, – ветви говорящего дерева встряхнулись в улыбке. – Ты вернулась сызнова.

– Я не Хозяйка. Я – Айана!

Лиственница торжественно качнулась:

– Да, имя твое значит «Путь во времени». Твой жребий – возвращаться в бесконечности и помогать земле в ее усилиях исполнить в мире Божье повеление.

Айана собралась сесть на верхнюю ветвь и уже почти сложила крылья, но внезапно поняла, что вот-вот проснется.

– Хозяйка-девочка, пути счастливого! – закричали, стремительно отдаляясь, серебристые игрушечные голоса.

Очнувшись, Айана испытала такой бурный восторг, что едва не взорвалась. Все в ней ликовало, качалось, плыло мелкими воздушными волнами и полыхало веселым огнем. Немедленно захотелось поделиться кипучей радостью со всеми. Радость пела в горле, плясала на кончике языка, ее было так много, что хватило бы на десять человек!

Но матушка откуда-то знала о полете и строго-настрого наказала никому о нем не говорить… Только Хозяйкам. А потом заставила выпить горькое снадобье. Огневая радость сразу присмирела, сузилась и потухла.

* * *

После заявления Айаны о ждущем ее пути Хозяйки еще о чем-то болтали без умолку, если так можно сказать о мысленном разговоре. Девочка нетерпеливо вертелась за столом и все не могла вклиниться в перестрелку их неслышимых слов.

– Я летала! – выпалила Айана, когда почтенные старухи, наконец, заткнули свои болтливые головы. – Я теперь всегда буду летать?

Она умышленно не добавила «во сне».

Проницательная Вторая изрекла:

– Только в грезах. Человек – дитя земное и, к сожалению, летать не может.

– А я буду, – заупрямилась Айана. – Зачем мне тогда крылья джогура?

– Крылья джогура? – переспросила Третья.

– Да, большие, белые. Я же была стерхом на Посвящении, – объяснила девочка.

«Странно», – подумали почтенные старухи, но ничего не сказали. Айана с некоторым разочарованием отметила, что они почти перестали удивляться.

– Пойдем, Айана, – Вторая бросила в корзину круглую деревянную лопатку, – проведаем землю Элен.

– Плохо ей нынче без воды, – вздохнула Третья. – Дождливые тучи далеко умчались, не идут на наш зов. Так хотя бы посочувствуем землице, смягчим ее ожидание.

Хозяйки вызнали о летнем бездождии еще в Месяце рождения, в дни солнечно-лунного стояния, когда тень от растущей во дворе рябины сравнялась с высотой ее кроны. В этот раз тень, отброшенная деревцем от солнца, была намного длиннее, чем от луны, и предсказывала жестокую засуху. Не зря ковш Сандала лег на празднике Новой весны чашею набок.

Суховеи надолго закрывали солнце многослойным рваньем облаков, нагнетая пыльные бури. Долгая жара вызвала сухие туманы, а они напустили на аласы сизую мглу. Ночью обескровленная трава напрасно открывалась порами в надежде на росы. По утрам солнце еле просвечивало сквозь седую дымку, как давно не чищенная медная миса. Лишь к полудню пелена рассеивалась, поднимаясь к заскорузлым небесным ярусам пепельными клоками, и огнедышащее светило опоясывало землю вервием раскаленных лучей. Людей Элен грызла тревога: травы гибли, скоту грозила зимняя бескормица.

Совершая круг по долине, Хозяйки вначале отправились к Большой Реке. Айана бежала по лугам, закрыв ладонями уши, и все равно слышала слабые стоны трав и цветов. Их пожухшие от жары, стиснутые в кулачки листья еле шевелились в дрожащем мареве. Девочка вдруг вспомнила, что в прошлом году луга были наполнены душистым воздухом и пестры от обилия цветов, как дорогое шелковое полотно, которое нельгезиды в этом году привезли в Эрги-Эн. Подошвы торбазов размягчались от клейкого сока растений, будто только что вымятые… А нынче пестрела только ночь. Яркие лучи звезд легко протыкали знойную дымку.

Почтенные старухи с тревогой поглядывали на мреющее небо и едва поспевали за резвой Айаной. На супесях сосновых увалов виднелись мшистые брусничные островки, поддымленные ягелем, белым изголуба. Хозяйки привычно подмечали, какое дерево упадет в следующий бурелом. Придирчиво осматривали тела сосен, с которых люди весной брали заболонь. Смолистые слезы, залившие ободранные места, успели ороговеть и схватиться новой нежной корой.

Поверх волн Большой Реки разливалась серебряная кровь солнца. Камни на берегу были горячими, как плавленое железо. Раскаленный добела песок жег ноги сквозь обувь, аж глаза на лоб лезли. Не в силах терпеть, Айана побежала к воде. А у Хозяек пятки, видно, непробиваемые. Порыскав вдоль воды, старухи нашли в гальке мелкотравчатый бугорок и послали друг другу быстрые стрелы мыслей. Потом зачем-то принялись рыться в красном суглинке деревянными лопатками. Хозяйки никогда не пользуются железными мотыжками, чтобы не ранить земную плоть.

В обратном подходе к долине Айана заметила, что почва здесь под обесцвеченным слоем темно-серого цвета, и травы везде растут разные. Южные откосы сухих пригорков оплешивели и покрылись болезненным загаром со струпьями солонца. Понизу стлался вялый пырей – коровья отрада. Ослабевшие стебли растений из последних силенок удерживали скупую влагу. В аласах поднимались изморенные хвосты мятлика, любимый сусликами горошек, курчавые головки выцветшего чернобыльника и белой полыни. Из ее мучнистых семян люди варят горьковатую кашу на заправке-таре, особенно вкусную зимой, как напоминание о лете…

За ерником у болот топорщилась наливная болотная трава, высокомерная в своей победной зелени. Смачно чмокала под ногами топкая грязь, от тяжких испарений разило тухлой рыбой. «А бедным цветочкам воды недостает. Почему так несправедливо?» – печально думала Айана, бродя в сырых поймах и собирая с Хозяйками в кучи искромсанный плавник, годный для кормления очагов.

Трепещущую тишь, разлитую в знойной долине, прошивали отчаянные крики о помощи. Звуки были тоньше паучьих нитей. Айана отдирала с нижних веток елей нанесенные весенним разливом мочалки высохших водорослей и помогала Хозяйкам подвязывать расколотую в развилке двуствольную пихту. Деревья благодарили низкими, густо пахнущими хвоей голосами.

Вторая Хозяйка отправила мысленно:

«Капелька слышит».

«Вижу», – ответила Третья.

Они вздрогнули, когда Айана, рассматривая жука-древоточца на гладкой коре спасенной пихты, спросила:

– Я уберу его?

– Он не один. Пихта сама справится.

– Как она достанет жуков ветками?

– Дерево может позвать на помощь. Ты ведь догадалась, что у растений есть собственный язык? Они умеют общаться запахами. Душистая молвь понятна всем насекомым, многим животным и птицам, а ночью говорящие запахи еще и светятся, как лучи. Вот мы уйдем, дерево пожалуется воздуху леса, и на летучий зов прилетит птица, стучащая носом. Короеды и личинки, которые для деревьев все равно что для людей злые духи, – его пища.

Айане трудно было поверить:

– Выходит, растения разумны?

Третья возмущенно приподняла брови домиком:

– А ты думала, они безмозглы и бесчувственны?

Вторая мягко сказала:

– Растения ощущают много из того, что чувствует человек. Они и живут как люди – рождаются, напитываются земными соками, дают жизнь семенам-детям. Пытаются оберечься от своих бесов, стареют и отправляются по Кругу.

– Это люди часто слепы и глухи к земле и живым существам вокруг, – проворчала Третья.

– Не всем дано видеть невидимое и слышать неслышимое, – заступилась Вторая. – Не будь так строга. Главная бы не одобрила.

Обе они внимательно посмотрели на Айану, и Третья опустила глаза.

Девочке давно хотелось задать один вопрос, но все не решалась. А тут, кажется, самое время.

– Зачем нужны Хозяйки Круга?

Старухи в который раз за сегодняшний день загадочно переглянулись.

– Мы помогаем великой праматери Алахчине. Тебе надо знать подробно или ты просто так спросила?

– Подробно, – обрадовалась новым объяснениям Айана.

Вторая начала:

– Аласы, деревья, камни – все сущее, с чем мы, люди, разделяем жизнь на земле, имеет свои души.

– И все это связано поводьями Сюра с небесным Отцом, а незримой пуповиной – с матерью землей, – подхватила Третья. – Но еще в начале создания в людях обнаружилась жажда главенства. Это оказалось хорошо, потому что человек начал больше думать собственным умом и развился лучше. Но и плохо – ведь он, отделяясь от подобных себе, стал терять единство с ними. Человек отошел от земли, полагая себя самостоятельным. А вскоре возомнил о своем величии… Так вот, Хозяйки нужны, чтобы помнить и напоминать: сначала земля, а потом уже люди среди всего сущего.

Вторая вздохнула:

– За короткий срок жизни людям надо достойно пройти человеческий Круг Разума. Кроме того, они пекутся о своих семьях и хозяйствах. Времени радеть о матушке земле им не хватает. Поэтому в меру дозволенных сил служим ей мы, Хозяйки. А основная наша забота – следить за соблюдением Круга священных заповедей, от которых зависит мир и спокойствие на Орто. Этот Круг включает в себя девять законов бытия, которые перетекают из одного в другое.

– Первый закон придерживает гордыню. Человек должен помнить, что он – дитя земное, и что его разум не совершеннее разума других созданий, живущих по своим законам.

– Второй закон не дает брать что-нибудь без спроса из принадлежащего чужим душам. Велит человеку просить дозволения у духа дерева, прежде чем срубить его, у аласа, когда приходит время косить траву. Если поступишь иначе, это будет воровством, а воровство, сама знаешь, мерзкий и всегда наказуемый грех.

– Третий закон – брать по нужде, не более того. Не ранить соседних корешков, выкапывая съедобные, не ломать юную поросль, пробираясь к заманчивым ягодным кустам. Возьмешь даров сверх потребы – осквернишь место грехом алчности.

– Ты, наверное, видела в тайге деревья, вокруг которых много следов, а лишь подойдешь – с ветвей срываются стайки птиц. Мудрые охотники далеко стороною обходят эти священные дерева, чтобы не спугнуть их малых и больших гостей. Даже если это ветвисторогие. Четвертый закон делает человека чутким к другим, не позволяет гневить лес безучастным к нему отношением, порожденным грехом равнодушия.

– Пятый закон упреждает о сроках охоты на птицу и зверя. На первый взгляд этот закон обычен, но заповедь его вовсе не столь проста. У каждого животного свое время любви и рождения деток, покоя и страха. Смена их знакома зверью с сотворения мира, как звенья в цепи бытия. Если человек тайно начнет охотиться, когда не подошло время зверю бояться людей, – к примеру, во время беременности самок, сокрушительный испуг вольется в зародышей через материнскую кровь. Для потомства, которое познало ужас еще в утробе, страх станет главнее всего. К вырождению звериных аймаков ведет человеческая жестокость, к вседозволенности – самого человека. Душа его, теряя добросердечие, незаметно слабнет во всем остальном.

– Человек со слабой душой пресмыкается перед теми, кто превосходит его умом и духом, и ненавидит, пресмыкаясь… Из раболепия растет грех зависти, жгучий, как солонцовая земля на открытой ране. Он заставляет завистников плести заговоры и придумывать каверзы. Поэтому шестой закон наказывает блюсти здоровье душ.

– Седьмой наказывает помогать живым существам, попавшим в беду.

– Как мы сегодня помогли расколотому деревцу? – спросила Айана.

– Да, – улыбнулась Третья. – Помогать искренне, не держа задней мысли, что вот, мол, какой я молодец, без всякой выгоды пособил другому.

– Восьмой, – продолжила Вторая, – гласит: будь честен с другими. Погляди, истинен ли ты в собственной семье. Признайся – не лжешь ли себе самому? Грех неправды рано или поздно возвращается жечь и язвить душу.

– Девятый – закон ытыка. Ты, наверное, обращала внимание: когда взбиваешь скудель, чтобы сделать ее цельной, ытык перемещается кругами. Поднимает глиняные слои снизу вверх, опускает сверху вниз, крутит слева направо и наоборот. Вот так же движутся круги жизни: большое растет из малого, великое – из простого, будущее – из прошлого. Человек обретает равновесие, если не забывает о предках, заботится о старцах и печется о детях.

– Равновесие человека подвигается к цельности в племени. Цельность в племени ведет к совершенству земного бытия. Совершенство земного бытия приближается к гармонии во Вселенной. Гармония во Вселенной вселяет в людей уверенность в жизни. Уверенность в жизни помогает человеку обрести равновесие.

– Это – Круг и, возвращаясь к первой заповеди, человек должен помнить: он – не единственное любимое дитя матушки Алахчины и не выше других ее детей, что живут по своим законам…

Так Хозяйки по очереди объясняли перетекающие из одного в другой законы и думали, что теперь отдохнут от вопросов, но не тут-то было. Девочка забежала вперед:

– Почему человек забывает все, что знал до рождения?

– Потому что каждый раз, замыкая Круг, человек очищается от прошлого груза, – терпеливо ответила Вторая.

– А я не хочу так, я хочу помнить! – заявила Айана.

Третья Хозяйка грустно покачала головой:

– Когда-то я была такой же норовистой, как ты. Пока не поняла, что жизнь человека складывается не из «хочу не хочу», а из «нельзя» и «можно».

– Почему?

– Потому что «хочу» – почти всегда то, чего нельзя, маленькая почемучка! – засмеялась старуха.

– Значит, мне всю жизнь придется тащиться в Кругу, как в плену?

– Ты хочешь быть Хозяйкой?

– Да.

– Так вот, если собрать в кучу все «хочу», которые мне пришлось подавить в себе, чтобы стать Хозяйкой, получится утес выше Каменного Пальца.

– И ты всю жизнь соблюдала одни только запреты?!

Хозяйки улыбнулись, и Третья, забывшись, вслух назвала Айану Капелькой:

– Ах, Ка-апелька, – нараспев сказала она. – Тебе будет легче и легче, когда ты начнешь постигать смысл законов бытия. Труден путь к равновесию, но, лишь обретя его, ты получишь настоящую свободу, о коей не могла и мечтать. Потому что равновесие и есть свобода.

– В этом, знаешь ли, особая мудрость Круга, – примолвила Вторая.

– И легкость, – засмеялась Третья. – Ни с чем не сравнимая легкость!

Айана что-то поняла, а что-то нет, уж больно мудреными показались сегодняшние разговоры. Но решила: если Круг заповедей поможет ей научиться летать наяву, она, так уж и быть, станет следовать ему беспрекословно.

* * *

Над незнакомым аласом в низине носилась ворона. К аласу сбегала старая, заросшая травою тропа. Айана приметила размытую красную линию поперек тропы. Копнув рядом землю лопаткой, Вторая Хозяйка вздохнула створками темени:

«Проклятие в силе. Надо обновить остерегающую черту».

Третья достала из корзины узелок с красной охрой, наново присыпала тропу и тревожно нахмурила брови:

«Обойдем место подальше, девочке незачем знать».

Но в прогале березовой рощи Айана успела заметить следы пепелищ. Они темными пятнами просвечивали в квелой траве аласа сквозь лохмотья призрачной дымки… И вдруг в голове заклубился туман. Что-то черное шевельнулось слева в лесу. Взгляд против желания скользнул за красную черту на тропе, нырнул в кусты и, лавируя между деревьями, врезался в разрушенную временем юрту.

Поросшие мхом развалины вздыбили вверх лапы трухлявых бревен, распростерли их над бугром из лома и дерна. Бугор напоминал раненого зверя, готового прыгнуть. Взгляд девочки снова, противясь воле, устремился внутрь, где под обломком щелястой стены раздвинулся угол с остатками лежанки. Там поверх слоев грязи и мышиного помета, обмотанные пыльными сетями паутины, шевелились тонкие березовые ветки, похожие на пальцы. Или то были пальцы, похожие на ветки?.. В рассохе между ними, как на ладонях, лежал батас в чехле из узорчатой кожи. Длинный нож – боевое полукопье из тех, что воины носят в ножнах, закрепленных слева на поясе к ремешку.

Батас требовал взять его отсюда. Айане живо представилось, как она залезает под хищные матицы-крылья и приближается к притаившимся, растресканным пальцам, лишенным ногтей… От ужаса свело нутро, горькая тошнота подступила к горлу. А батас звал и бесился, сверкал серебряными насечками и кричал в тумане Айаниной головы. Он вопил целую вечность, втиснутую в несколько мгновений, и всю эту вечность девочка боролась с собой. Шаг… Шаг и еще два коротких шажка – так стучало испуганное сердце.

– Можно я пойду туда? – спросила она хриплым шепотом. Ее неудержимо влекло за красную черту.

– Нет, – отрезала Третья Хозяйка. Стрельнула сторожким взором влево и, что-то сообразив, крепко схватила за руку. – В брошенное, а тем более разрушенное жилье запрещено заглядывать.

– Там лежит одна красивая вещь, – пискнула Айана.

В проницательных глазах старух вспыхнула паника.

– Даже если какая-то вещь привлекла здесь твое внимание, нельзя подходить близко, касаться ее и тем более брать с собой, – сердито буркнула Третья.

– В ней может прятаться злой дух, – добавила Вторая.

Как только она это сказала, непослушные ноги Айаны наконец тронулись за Хозяйками. Троица отдалилась от страшного места и отправилась мимо холма за березовой рощей.

Хозяйки далеко обогнули шаманский столб с птицами и, верно, полагали, что на этом опасные земли кончились. Но Айана чуть приотстала и, потянув воздух носом, почуяла новую угрозу.

Лес возле холма встретил угрюмым шелестом. Вздетая в испуге рука наткнулась на огромную подвижную тень и по локоть утопла в полумраке, словно в липучей грязи. Возникая из ниоткуда, эта сумеречная полоса нависала с холма и утекала за Диринг. Знойная марь над нею подрагивала, но была пуста. Предмета, который отбрасывал гигантскую тень, не существовало в вещественном мире Срединной земли, однако воздух вокруг шипел и трещал.

До Айаны донеслось чье-то тяжкое дыхание, и она увидела то, чего не узрел бы обычный человек. В тумане сумеречной полосы плавали икринки Сюров. Несчастные Сюры не были ни живыми, ни мертвыми. Они болтались между жизнью и смертью и жаждали умереть по-настоящему. Какой-то шаман начинил Сюрами стрелу и навострил как самострел. Стрела была орудием черной мести и караулила определенного мужчину. Только убив этого мужчину или кровного его родственника, Сюры могли освободиться от полубытия. И они ждали.

Ни в кого другого не попадет гибельная стрела. Ничье другое волшебство не в силах разрядить колдовской самострел. А лишь случится выстрел, душа черного шамана, поставившего насторожку, вернется на Орто.

Все это промелькнуло в голове Айаны быстрее молнии. Девочка снова мало что поняла, но сообразила: рассказывать Хозяйкам ни о чем не стоит. Чего доброго, больше не возьмут с собой. Они все равно ничего не изменят, да и поверят вряд ли. Хищная тень их не коснулась, сама отлилась вбок, будто бегучая ртуть.

Сухое лежачее дерево, вовлеченное во мглу и похожее на человеческий скелет, с жутким стоном протянуло скрюченную ветвь. Девочка выдернула руку из тягучих сумерек, нагнулась и проскочила под тенью. Лес сразу приветливо зашумел, защебетал птичьими голосами. Побледневшая тень тонко подрагивала позади, отсыхая в воздухе зеленоватой слизью. Словно великан раздавил и размазал ногой громадного кузнечика…

Айана догнала почтенных старух и пошла посередке. Она молчала долго-долго, и Вторая Хозяйка ласково спросила:

– Умаялась?

Девочка подняла пытливые глаза:

– Чем питаются злые духи?

– Бедами и страхами живых существ. – Вторая придержала усталый вздох. – Бесы нарочно подстрекают людей делать дурное. Изобретают для каждого человека особые пути греха, чтобы потом питаться виной, раскаянием и страданиями. Человеческая боль для бесов точно вкусное мясо. Угрызения нечистой совести они глодают, как сладкие косточки, страхи поглощают, будто жирную налимью печень-максу, смакуют печаль, как масло…

– А бывает, что люди живьем попадают в Преисподнюю?

– Говорят, шаманам случается очутиться там или в других мирах, где небезопасно бывать человеку. А порой существа из запредельных краев по ошибке или нарочно залетают на Орто. Вселенная необъятна, никто не способен до конца познать ее тайн.

– Даже вы?

– Даже мы, – улыбнулась Вторая. – Ты же не все говоришь о себе, что-то держишь в тайне. Так и Вселенная.

Впереди показалось священное дерево. Матерь Листвень придвигалась все ближе и ближе. Казалось, не Хозяйки с Айаной шагают к ней, а она идет навстречу. Весело подрагивали нижние ветви, увитые пестрыми жертвенными веревками с колечками, бусами, берестяными игрушками. У девочки дух захватило, так сильно захотелось забраться на самую верхушку, размытую в дрожащей ряби зноя, словно отражение в речной мели.

Лиственницы не любят большую воду, поэтому стоят дальше от рек. Зато за солнечным песчаным увалом, где зеленеет лиственничный колок, с горы бежит ручей с самой чистой и горячей на свете водой, которая не замерзает в мороз. А немного поодаль ярко сверкает окошками юрта почтенных горшечниц.

– Слава тебе, земная пуповина, связующая миры, – сказала Вторая Хозяйка, и старухи согнулись в поклоне.

Айана остановилась, переживая открытие. Пуповина находится в середине… Вот как! Значит, Матерь Листвень – середка земли, и Орто прикреплена к дереву?

– Середка может быть в любом месте, ведь как Круг ни возьми, середины на нем не найдешь, – с досадой отозвалась Третья, до которой донеслись мысли девочки. – Ось сама вольна выбирать себе место в любом мире и времени, но только там, где есть перекрестья живых путей.

Вторая тоже сочла нужным ответить:

– Скорее всего, ты права, Айана, и Орто висит между мирами на Ал-Кудук. То есть на нашей Матери Листвени.

– Как на волоске! – фыркнула Третья.

Вторая не пожелала услышать, продолжила:

– Раньше, Айана, каждая семья по велению Хозяек имела несколько отгонных пастбищ за горами и меньше загрязняла здешние земли. После аймаки разрослись, утяжелили долину. Но люди любили и любят Элен, кого погонишь отсюда?

– Потому-то, сердясь на людскую скученность, боги и не дают пролиться дождю. Даже когда жрецы молят о нем небеса.

Третья не просто так это сказала. Под деревом, размахивая дэйбирем и поглядывая вверх, расхаживал главный жрец Сандал.