Призванные Илинэ ботуры забрались на утес и спустили Атына из орлиного гнезда. Он был в беспамятстве, тело билось в лихорадке. Охваченная ужасом Лахса, забыв поблагодарить воинов, с бестолковыми воплями засуетилась вокруг. То кидалась растирать ледяные ноги воспитанника, то сваливала на него кучу одеял и снова их сбрасывала. Манихай носился за женой следом, роняя из рук подхваченные на бегу нужные вещи и опрокидывая другие. В шуме и суматохе Илинэ умудрилась вскипятить воду. Придя в себя, Лахса укутала ноги мальчика горячими ровдужными лоскутами, крепко растерла безжизненные руки медвежьим жиром с муравьиной кислотой. Манихай без уговоров побежал за Эмчитой.

Наконец лицо Атына покрылось потом и горячечными пятнами. Лахса разжала ножом его стиснутые зубы, влила воду в иссушенный рот. Отирая мальчику шею мягким кусочком замши, нашла заполненный чем-то твердым кошель на шнурке и замерла… Двойник! Не он ли, этот костистый злыдень, накликал нынче беду? Уселась так, чтобы не увидела Илинэ, развязала шнурок и спрятала кошель за пазухой.

Манихай привел Эмчиту. Берё в дом не зашел, присел у порога. В юрте старуха шумно вдохнула воздух:

– Пахнет сильной болезнью.

Обошла столб, словно видела его, обогнула лавку. Ощупав Атына, подняла встревоженное лицо:

– Грудное воспаление. Сильно промерз.

Лахса заломила руки:

– Как же – в такую жару! Неужели на скале продуло ветрами? Что теперь будет?

– Подождем… Илинэ, сходи-ка к Хозяйкам, попроси у них хорошей лепной глины, – распорядилась знахарка. – Принюхалась и повернулась к Лахсе: – Медвежий жир с муравьиной кислотой? Правильно, чтобы отогреть. А теперь не нужно, отмой. Кислота с потом кожу разъедают. Возьми у меня в корзине сушеный зверобой, завари побольше. Папоротник там еще. Эти травы жар помогут снизить. Одеяла одного довольно, остальные убери.

Потрогала мокрые лоскуты на ногах мальчика:

– И ровдугу тоже.

По лицу Атына побежали тени, щеки вспыхнули. Белки закаченных глаз приоткрылись, и мальчик завертелся вьюном, залился смехом, будто в щекотке.

– На пир, на пир зовем! – вскрикнул хрипло.

Тело выгнуло дугой и подбросило кверху. Голова так сильно ударилась о бревно стены, что на темени вспухла шишка. Атын забился в судорогах.

– Лови, где мышцы твердеют, – велела Эмчита Лахсе. – Щипай, растирай крепче! Не бойся, не вырвется, я крепко держу… Манихай, распрями ему ноги. Осторожнее, суставы не повреди.

Эмчита прикладывала к икрам и пяткам мальчика вбирающую жар глину. Лахса вливала в него охлажденные отвары. Становилось чуть легче, но скоро тело снова начинало изворачиваться, кататься по постели, норовя соскользнуть на пол. Атын стонал и плакал, не приходя в сознание. Его било и выкручивало всю ночь, и всю ночь никто не сомкнул глаз.

Под утро Манихая отправили за Отосутом и Нивани.

– Шаман, говорят, до осени останется у жрецов, – сказала Эмчита. – Пусть бы сделал Атыну кровопускание.

Больной затих, но тело его как-то странно закаменело и уменьшилось, словно усохло. В неуловимый судорожный миг все жилы и мышцы мертво поджались. Лахса проткнула кусок бересты двумя швейными иглами – так, чтобы острые концы выступили на полногтя. Эмчита прикладывала игольчатую бересту к телу Атына и укалывала, убирала и снова колола, вызывая боль и чувствительность в занемевшей плоти.

Явились Отосут с шаманом. В другое бы время Лахса вдосталь насмотрелась на диковинный наряд Нивани, а тут было не до того. Чародей немедленно вынул из сумы маленький топорик с узким лезвием, деревянные щипчики и коровий рог, продырявленный наподобие трубки.

Знахарка уловила лихорадочное мельтешение хозяйки, заверила тихо:

– Рука у шамана мягкая. Я знаю его работу, вместе воинов лечили недавно. Ну, когда отравились они… Надо выпустить мальчику застоялую кровь, пока совсем не свернулась от горячки.

Нивани окурил свою жутковатую снасть и голову Атына дымком шалфея, чуткими пальцами нащупал лобную вену и защемил щипчиками. Приставив лезвие топорика там, где прихваченная вена затрепетала, прикинул точку удара… Шаман впрямь действовал невозмутимо и привычно. У измученной Лахсы хоть эту занозу отвело от сердца. Не заметила, как тюкнул по обушку топорика ножом и пробил верхнюю стенку вены. Отосут помог перевернуть больного на живот, придержал его свесившуюся с лежанки голову. Нивани закрыл кровоточащую ранку широким концом рога и втянул воздух ртом через узкое отверстие. Медленно поползла-потекла в подставленный туесок багровая кровь, слишком густая и темная, чтобы называться соком жизни.

– Закопайте туесок на задворках, – сказал Нивани, присыпая ранку пеплом. – Жидкости давайте побольше. Жар силен, а пота мало, обезвожена плоть.

– Белой полыни заварите, – добавил Отосут. – Если судороги опять начнутся, поможет. Влейте, сколько примет нутро. Шалфея не забудьте бросить в огонь – юрту очистить.

Лахса безостановочно кивала головой. Шаман и жрец внушали ей нечто между благоговением и страхом.

Тело Атына похолодело, покрылось гусиной кожей и заколотилось в ознобе. Мальчик дышал прерывисто, с хрипом и свистом, грудь то вздымалась, то опадала кузнечными мехами, зубы стучали, как маленькие молоты. Через некоторое время стук прекратился и больной резко вытянулся. Веки его сомкнулись. Рыдая, Лахса затрясла Эмчиту:

– Он умирает! Помоги же ему, он умирает!

– Выживет, – возразила старуха. Голос ее был не очень уверенным.

– Матушка, Атын ведь не умрет? – заплакала Илинэ. – Прости, прости, что я не отговорила его лезть на скалу!

Лахса рухнула в изножье постели. Знахарка похлопала женщину по плечу:

– Не каркай, как бы нечисть не услыхала. Крепись, матушка.

Днем Атын возгорелся, разметал одеяла и неожиданно закричал громко и ясно:

– Бубен и колотушка! Колотушка и бубен!

Тело подскочило, и кости с суставами затрещали, словно кто-то взялся их пересчитать.

– Бу-бу-бу, бу-бу-бу, – забубнил мальчик. Эмчита притиснула его к постели, поражаясь силе вновь охватившего жара. Опять пошли в ход отвары, растирание, глина к подошвам…

Лахса уже не плакала. У нее кончились слезы.

Бубен и колотушка. Не простой бред мучил Атына. Лахсе удалось подслушать разговор Эмчиты с шаманом.

– Мальчик переживает внешнюю болезнь, – шепнул Нивани знахарке перед уходом.

Старухино лицо вытянулось в удивлении:

– Значит, его мучает джогур?!

Нивани кивнул:

– Духи терзают. Только им известно, какую адскую боль паренек терпит внутри.

…А что – разве Лахсе неведомо было об Атыновом джогуре? Она ли не знала о рисовальном волшебстве рук его, меченных солнцем! Знать бы еще тайные тропы, ведущие к духам-мучителям, сама б к ним пришла взамен сына: «Нате, насыщайтесь мною, а его больше не троньте!»

Но почему бубен, а не наковальня? Почему колотушка, а не молот?..

Нет, не за себя болеет Атын. Чуяло сердце Лахсы – мальчик терзается чужим, навлеченным недугом. Порча, не иначе. Женщина уверилась: это близнец, проклятый дух-двойник наслал порчу на ее дитя…

Манихай беспрекословно доил коров и помогал в домашних делах. К вечеру третьего дня вконец уморился, прилег распрямить ноющую спину и захрапел. Знахарка задремала, притулившись в ногах Атына. Илинэ уснула, продолжая горько вздыхать во сне. Лишь тогда Лахса улучила время выбежать за ограду к зароду и едва нашла кошель, засунутый впопыхах в сено.

Подошел Берё, принюхался с подозрением. Лахса отвела руку с кошелем:

– Кого чуешь, четырехглазый? Отойди, не покажу. – Никакие силы теперь не заставили бы ее развязать мешочек.

– Сейчас поесть тебе вынесу, – отвлекла собаку. Ступая по юрте на цыпочках, налила в миску оставшийся от ужина суп. – На, ешь. Не гонись за мной.

Сломя голову понеслась по темени в близкую елань. Ни лопаты, ни ножа не взяла, беспамятная. О тюктюйе и вовсе не подумала. Постояла в замешательстве на приступе к леску – черно, страшно! Где-то в лесу каркнула ворона: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Чего не спится вещунье? Лахса поежилась. Может, завтра посветлу удастся отлучиться? Ох, нет, вдруг Атыну станет хуже! Теперь она была твердо убеждена: двойник навлек на него порчу. Не живое, но и не мертвое существо, злой дух, пригретый на доверчивой груди. Задумал отомстить за собственное небытие, сговорился с шаманской нечистью…

В верхушке высокой ели взвизгнул ветер. Приметливое дерево, о двух кронах, выступающих из одного ствола. Лахса обычно останавливалась отдохнуть под ним, когда ходила по ягоды. Тут и решила схоронить братца Атына.

Земля была мягкой и с кротостью поддалась торопливым рукам, но не один ноготь сломала женщина, подкапывая глубокую нору под корнями. Затолкала в нее кошель:

– Прости, задержала тебя на Орто, малыш. Не обижайся, прошу, не держи на нас зла. Когда смогу, буду носить угощение, свежим маслом, суоратом кормить стану…

Заровняла землю и стремглав кинулась обратно. Добравшись до дома, рухнула на завалинку. Ждала, когда отдышится сердце, а думы все не давали покоя, все мучили-теребили измаянную душу. Сытый Берё благодарно потерся о колено. Лахса села, почесала пса за ухом, отгоняя от себя странное желание лечь на землю. Поколебавшись, плюнула и отбросила стыд – не видит никто! – и растянулась ничком у коновязей, раскинув руки.

Берё ткнулся влажным носом в шею, понял, что женщина хочет побыть одна. Люди – странные звери. Когда Берё бывает плохо, он не может сидеть один, ему нужна хозяйка. Эмчита в юрте, а эта разлеглась тут, хотя могла лечь в ее ногах. Прижалась бы скулой к твердой, как булыжник, пятке хозяйки, дала б уняться душе.

Пес вздохнул. Он бы зашел в дом, несмотря на то что там пахнет болезнью. Примостился б где-нибудь сбоку, лишь бы видеть Эмчиту. Но она не звала. Берё отошел и лег у порога.

Лахса крепко вдохнула запах земли. Пахло молоком, по́том, квашеной рыбой и медной ржавчиной. Лахса вспомнила: так пахла она сама, когда рожала. Вот, значит, какой у земли запах. Как у рожающей женщины. Земля носит в недрах своих вечное бремя – корни трав и деревьев, зачатки гор, истоки рек и тоже страдает от хворей детей, от их несчастий. Бедная! И не отдохнуть никогда. Непреходящая тягота, беспрерывные роды, бесконечное явление в свет уязвимых живых созданий и страх за них… Так и у женщин – непрестанно, из колена в колено. А шаги злых духов вкрадчивы. Бесы жаждут тешиться горячей человеческой болью, греют в ней студеные руки с порчей в каждом когте.

Вслушиваясь в почвенные токи и нежные движения в таинственных лонах, Лахса гладила землю и неумело молилась. Не заметила, как уснула.

В ночи земля вспотела, покрылась тончайшей росной моросью. Лицо женщины овеял предутренний ветерок. Она вскочила, ошеломленно огляделась в предутренних сумерках. Отряхнув с одежды налипшие травинки, передернулась от холодка… И сердце зашлось – Атын! Без памяти бросилась к двери, аж Берё напугала. Пес отскочил и коротко взлаял.

Невозможно было поверить – мальчик спокойно спал. Ни жара, ни лихорадки, лоб сух и прохладен.

Лахса без сил свалилась на колени рядом с лежанкой. Бездумно уставилась на сиреневое в полумраке, безмятежное лицо всхрапывающего Манихая. Посапывала носом дочь, тонко посвистывала ноздрями Эмчита. Красные огоньки трепетали в очаге над угольями. Дух-хозяин огня, пламенея серебристо-рыжей бородой, дремал на пепельной шкуре. В юрте, погруженной в сон, едва слышно шептались мелкие духи. За оконной каменной водой в восходящих светцах смутно белел новый день. В голове Лахсы было легко и пусто.

Убедившись, что недуг побежден, Эмчита ушла с рассветом. Сказала, чтобы мальчик не грузил ослабший желудок. Велела наперво дать чашку карасевой ухи с молоком, а вечером нежирного бульона.

Белый квадрат солнечного света лег напротив окна. Манихай резво соскочил с постели, позабыв о спинной ломоте, – Атын позвал. Илинэ проснулась и неверяще уставилась на брата. Только Лахса знала, что сын давно пробудился и о чем-то размышляет. Она его не беспокоила. Подоив коров, буднично возилась у стола.

Манихай присел в изголовье, взял руку Атына в свою. Вид у мальчишки был – краше в колоду кладут. Под глазами темнели коричневые круги, страшная бледность разлилась поверх смуглоты, губы обметала сухотка. Но горячка прошла, а главное – вернулось сознание.

– Сколько месяцев прошло, как я болею?

– Всего три дня, – сказал Манихай и подумал, что эти три дня вымотали всех не меньше, чем месяц.

– Кто вызволил меня из подвала?

Манихай удивился:

– Из какого подвала? Воины вытащили тебя из орлиного гнезда на утесе. Угораздило же туда залезть! Хорошо хоть, птиц не было. Говорят, воительница Модун заставила плясать твоего приятеля под запасом зимних дров. А багалык пригрозил Болоту, что не станет с его Посвящением торопиться.

Атын молча переварил сообщение. Чуть погодя спросил:

– Помнишь, ты сказывал, как люди толковали о деде Торуласе: «Трижды сгинет и трижды воскреснет»?

И снова удивился Манихай:

– Не помню. Может, послышалось?

– Может, – Атын отвел глаза.

– Это бред тебя донимает. Ты много бредил в беспамятстве.

– Болтал о колотушке какой-то и бубне, – засмеялась Илинэ, заплетая косу. – Приедет Дьоллох, будет что рассказать.

Теперь можно смеяться. Брат пережил смерть.

Память медленно возвращала Атыну то, что случилось до сна. Счастьем было остаться в живых. Не сломал руки-ноги, не сверзился со скалы наземь. Орлы не прилетели, ворона не выклевала глаз. Двойник помог, не иначе. Направил упасть в гнездо, подбитое пухом… В гнезде, кажется, что-то блестело? Да, небольшое, с горсть. Сжать в руке – только этого усилия и хватило, прежде чем отключиться… Находка была неправдоподобной! Видно, пригрезилась.

Заслышав горячий молочный дух, мальчик с трудом сел. Голова кружилась, в глазах рябило. Ужасная слабость поселилась в теле. Но голодный желудок, не знавший пищи три дня, ныл и требовал: «Хочу есть, хочу есть, есть, есть!» Никогда в жизни не пил Атын такой вкусной ухи, разбавленной молоком. Прихлебывал помаленьку, и с горла спадала сухость.

– Пока хватит. – Лахса забрала чашку.

– Матушка, – шепнул Атын, ухватив ее за рукав, и заставил пригнуться. – Держал ли я что-нибудь в руке, когда воины принесли меня из подва… гнезда?

– Нет, ничего в ней не было.

– А где мой кошель?

– К-кошель? – запнулась она и отвела взгляд от его измученных глаз. – Закопала я твоего братца, сынок… Как ему и положено.

– Где?

– Надо ли о том знать? Лучше забыть о несущем порчу!

– Это не он.

– Нет, – отрезала, не дослушав, Лахса, – не пытай, не скажу.