Зачем он забрался в погреб? Сам не помнил. Надумал, спасаясь от жары, посидеть на ступеньке в прохладном притворе и нечаянно задремал? А когда проснулся, не смог открыть дверь. Ее приперли палкой снаружи.

Атын покричал немного. Человеческий голос под землею звучал глухо и страшно. Никто не откликнулся. Илинэ, наверное, куда-то убежала, а матушка Лахса думает, что он с сестрой. Придется ждать вечерней дойки, когда в погреб принесут свежее молоко.

Глаза не видели в темноте. Да и на что смотреть? Атын прекрасно знал, что на полках стоят берестяные ведра с молоком, бадьи с таром и горшок со сливками. За второй дверью на мерзлом глиняном полу лежит завернутый в бересту кусок конского мяса. Больше здесь ничего не было, кроме мглы, холода и страха. И еще – одиночества.

– Я не одинок, – прошептал мальчик трясущимися губами. – Со мною ты, Идущий впереди. Брат мой.

Перед глазами, словно следы огненных пальцев, плыли красные круги. Сдвинув колени, Атын пригнул голову, чтобы как можно дольше сохранить тепло. Обеими ладонями крест-накрест прикрыл близнеца.

…Неприятности начались с пряморогого лося, нарисованного на валуне. Дьоллох тогда велел стереть рисунок. Атын повиновался и решил никогда больше не изображать существ, имеющих души. Но потом увидел краски в пещере Скалы Удаганки и не сумел перебороть искушения. Краски, он сразу понял, оставила Илинэ. Белая кобылица из ее сна получилась как живая… Не навлек ли Атын строптивостью немилость богов?

Становилось все холоднее. Зябкая стынь медленно текла от кончиков пальцев ног вверх, в колени и живот. Только хотел Атын хорошенько размяться, как вдруг почудилось, что кошель под ладонями шевелится. Вскрикнув, мальчик в ужасе откинул руки с груди. Скользкий холодок пробежал по телу лягушачьими лапками, промозглой стужей просквозил к ногам. До изощренного боязнью слуха донеслись тихий оклик и звенящий смех. Кто-то позвал по имени. Странные звуки шли из-за двери в погреб, где никого не было. Не мог же говорить и смеяться кусок мяса, завернутый в бересту!

Сбрасывая слуховую блажь, Атын помотал головой. Прислушался: все было тихо. Крепко потер виски пальцами. Что с ним такое? Будто корова лягнула копытом по лбу!

Однако это была не блажь.

– Атын, – повторил шаловливый голос из глубины погреба. – Аты-ын!

Мальчик не решился дотронуться до кошеля, догадываясь, что в нем пусто. А голос звал…

Сердясь на себя, Атын вдохнул в грудь побольше воздуха, встал и толкнул внутреннюю дверь.

В прошитом инеем углу лежал пристывший к полу берестяной сверток с конским мясом. Больше ничего и никого. Мальчик ткнул сверток ногой и вдруг сообразил, что тьма отступила. В застоялом, пахнущем сырой глиной воздухе сквозил слабый серебристый свет. Атын с силой ущипнул себя за руку и не почувствовал боли. Тело теперь не ощущало и холода.

Сон, морок? Или… смерть?

– Где ты? – С вспыхнувшей радостью Атын отметил, что голос его ровен и невозмутим.

– Вот он – я! – весело ответил тот, кто выступил из-за откинутой двери.

Этот мальчик походил бы на Атына как вторая капля воды, если б не был таким белесым и прозрачным, словно его соткали из паутины и влажного пуха подземного грибка. В руке он держал светящийся камень, от которого, оказывается, и шел серебристый свет.

– Кто ты?

– Кто я?

– Не знаю…

– Знаешь!

– Значит, ты такой же, как я?

– Значит, ты – такой же, как я! – возразил призрак, смеясь.

Голоса у обоих были совершенно одинаковыми. Слушай их кто-нибудь со стороны, решил бы, что Атын спрашивает самого себя и самому же себе отвечает.

Внезапно покрытый инеем угол задвигался. Мерзлый дерн вспучился и начал разваливаться. Отдельные комья земли один за другим превращались в черных мохнатых зверьков со сверкающими багровыми глазками и длинными крысиными мордочками. Надо лбами у них торчали острые, загнутые, как у коров, рожки. Выпуская из красноватых ноздрей облачка морозного пара, зверьки набычились и ощерили на Атына полные игольчатых зубов пасти, но с шумом и писком поскакали не к нему, а к соседней стене. Они лезли на стену, цеплялись за неровности когтистыми лапками, ползли, барахтались и топтались друг у друга на головах. Оскальзывались, яростно визжа, и, вгрызаясь в глинистый дерн, пропадали в нем. А трещина раздвигалась шире и шире. Все новые комья оборачивались злобными грызунами и бежали к другим стенам, чтобы стать отвесной землей.

Зверьки спрыгивали и разбегались в стороны до тех пор, пока в углу не открылся проем. В него можно было свободно пройти.

– Пойдем, – сказал двойник. Призрачная ладонь обхватила руку Атына. Ему показалось, будто запястье окатила струя холодного воздуха.

– Куда?

Близнец тихо засмеялся:

– Куда-то.

И пошел впереди.

Было непонятно, то ли они вошли, то ли вышли. Озираясь во вновь павшей темноте, Атын разглядел в хмуром небе обкусанную кем-то луну.

– До встречи! – прозвучал насмешливый голос – его собственный голос. Столкнутый порывом холодного ветра, больно ударяясь о невидимые камни, Атын полетел с невидимой кручи…

Во сне, а тем более в смерти, не умирают.

Мальчик опамятовался и вспомнил странный сон. Думал, что снова проснулся в погребе, но, подняв голову, увидел то же ущербное светило. Что-то здесь было неправильно.

«Луна движется справа налево, – сообразил Атын. – А я еще сплю». Попробовал заставить себя пробудиться и не сумел.

На груди висел опустевший кошель. Идущий впереди ушел. Остался где-то сзади, обманул. Может, решил отомстить, погубить Атына, наделенного живой плотью и Сюром. Недаром матушка, опасаясь чего-то дурного, собиралась похоронить двойника в тюктюйе, как покойника.

Покаянной кровью отпечатались в сердце слова незнакомца с белыми глазами: «Ты – людоед, мой юный друг. Ты съел, сожрал, счавкал своего единственного братца. Ты не только отобрал его Сюр, но и кровь высосал, и мягкую плоть втянул в себя».

Это случилось в материнском чреве, когда Атын еще не осознавал себя по-настоящему. Он, еще не рожденный, натворил такое, не ведая, не мысля зла.

Чужеземец сказал: «…пусть бессознательное, это преступление. А любое преступление наказуемо по закону Круга жизни». Белоглазый знал об Атыне все. Даже то, чего он сам не знал о себе.

Глаза понемногу привыкали к новой тьме. Мальчик хотел подняться, но вместо этого съежился и подтянул ноги. Он сидел на небольшом округлом выступе уходящей ввысь голой скалы. Внизу, словно рыбный студень, холодно подрагивали жирные клубы землистой тучи, взбитые бесовским ытыком. Мимо нее проносились серые вихри, полные вперемешку лесного мусора и снега. Еще ниже с обеих сторон ревели, бились о каменную грудь гольца кипучие валы. На миг они застывали в воздухе, цепенели брызгами, как бы размышляя, остаться здесь или мчаться дальше. Затем, избирая каждый свой путь, неслись в противоположных направлениях.

«Не может быть, – подумал мальчик. – Волны не властны течь, как им вздумается. Видимо, я все-таки умер». Мысль поселила в душе отчаяние, перед которым померкло все другое – страшные сны, одиночество, незабываемые слова белоглазого и обман Идущего впереди.

– Матушка! – позвал мальчик сорванным голосом. – Матушка! Люди-и-и!!!

Кругом простирался враждебный мир. Никто не откликнулся ни в нем, ни извне. Плакать – единственное, что можно было здесь делать одинокому человеку-мужчине. И Атын заплакал.

Когда он, измученный слезами и воплями, выбился из сил и затих, туча внизу забурлила вскипающим варевом. Пробив ее, выпрыгнул и когтями зацепился за отвесную стену скалы не зверь, не человек. Сплошь поросшее бурой шерстью туловище страшилы, ростом с двух взрослых мужчин, напоминало человеческое. Голова была лосиной, но с рогами прямыми и длинными. Совсем как на рисунке Атына, который велел стереть Дьоллох!

Тварь запрокинула голову. Глаза отсвечивали зеленым. Разверзнутая слюнявая пасть с рядами огромных зубов издала торжествующий рев. Эхо отдалось в камне раскатистым гулом. Чудище поползло вверх. Крючья когтей, скрежеща по скале, высекали яркие искры. Атын потерял сознание. Тело смутно ощущало, что его куда-то тащили, потом оно как будто долго летело или плыло, овеваемое ветрами.

– О, древо-сосна, не отвергни его! Шаман и кузнец – из гнезда одного! – проревел зверь, прежде чем выкинуть мальчика во что-то пушистое, похожее на облако.

Мимо проскочило время варки мяса, а может, целая весна. Времени стало трудно верить. Оно потеряло устойчивость: то бежало опрометью, то влеклось лениво и невыносимо медленно. Очнувшись, Атын долго лежал с сомкнутыми веками и молился богам, чтобы страшное приключение оказалось сном. Но небесные ярусы остались глухи к мольбам. Мальчик открыл глаза и убедился, что по-прежнему находится в грезах.

Он лежал в пуху и перьях. Его странная постель была собрана в люльке-гнезде. Обхваченное железным обручем гнездо кто-то укрепил ремнями на макушке сухой великанской сосны. Сверху нависало угрюмое небо. Тучи, бултыхаясь, разбегались беспорядочным стадом.

Атын осмелился выглянуть из птичьей колыбели и отпрянул: земли не видать – так высоко. На восьми нижних ветвях висели точно такие же гнезда со спящими людьми.

Растерянный мальчик решил – пусть будет, что будет. Немного погодя он, к удивлению, почувствовал сильный голод. Рот сам собой открылся и заорал требовательно, истошно, как в предосеннюю пору вопит в лесу болотная птица.

Тотчас же послышался свист ветра. К краю гнезда на перепончатых кожистых крыльях подлетела маленькая, с ребенка-годовичка, старушка с корзинкой. Платье у нее было пестрое, волосы растрепанные. На сморщенном чумазом личике яркими каплями сверкали лютые зеленые глазки. С отвращением глянув на Атына, старушка сморщилась еще больше, выпростала тощую правую грудь и сунула ему в рот длинный коричневый сосок.

Молоко у нее было жирное, белое и вкусом напоминало сливки. Атын впопыхах глотал молоко, стараясь не захлебнуться, и с ужасом глядел в круглые птичьи глаза на морщинистой старушечьей груди. Они тоже скосились на него с веселым любопытством. А из ворота, извиваясь, выползли две другие глазастые груди-змеи. Кормилица хлопнула по ним грязной ладошкой и нежно прошамкала:

– Погодите, торопыги, ненаглядные шалуньи! Не спешите в ворот прыгать, не лупите глазки луньи! Опростаться ваш черед в гнездышках других придет!

Из левого набухшего сосца источались капли угольно-черные, из среднего – красные. Капли падали на платье, отчего оно становилось еще пестрее.

Когда мальчик напился, старушка не без труда затолкнула в ворот непокорные востроглазые груди.

Атын попытался закрыть рот и не смог. Челюсти, клацнув, снова распахнулись. Бабка покопалась в корзине. Достала из сваленных в кучу комков лягушачьей икры, бычьих мошонок и черных кровавых сгустков кусок сырого мяса. Кинула его в рот питомцу. Он с трудом сглотнул. Скрюченная старухина лапка полезла в корзину за новым куском.

– Нет-нет, я уже сыт, – поспешил отказаться Атын. – Скажи мне, что это за место и кто здесь живет?

– Ты на острове с ними и с нами, в Мерзлом море, в начале концов. Между явью, причудой и снами в самом стрежне Реки Мертвецов, – неприязненно проскрипела старушка. – Быть шаманом – великое счастье, но не слишком тебе повезло: ты находишься в северной части, где добро – одновременно – зло. Спишь в гнезде чудотворного древа на высоком девятом суку, где питают шаманские чрева, а людские потом иссекут. Перекроют в тебе человечье и кузнечную тягу твою, поменяют рассудок и речи… После я тебя вновь сотворю.

Презрительно сплюнув, она проворчала:

– На весах то одно, то другое, то шаман победит, то коваль… Ох, мое молоко дорогое на такого волшебника жаль!

– Я буду волшебником? – прошептал Атын, испытывая враз изумление, восторг и страх.

– Кузнецом… тьфу, шаманом ты станешь, – поправила себя старуха. – Ведь камлать – не железо ковать… – И сердито каркнула: – Плохо кончишь, коль не перестанешь мне вопросы свои задавать!

Атын не испугался угрозы.

– А если бы я лежал в гнезде западных шаманов?

– Эти сами свой путь выбирают и обычно довольны собой, – пуще озлилась, но все-таки ответила она. – Ну, а южные лучше играют с превращеньями и ворожбой.

– Что будет со мной дальше?

– Иссеченье пройдешь, коль не треснешь. Стерпишь муку – тогда молодец. Трижды сгинешь и трижды воскреснешь, и наступит твой полный конец!

Старуха злобно захохотала, разинув рот, набитый мелкими мышиными зубками. Живые груди толкались и оттягивали пестрое платье в разные стороны.

* * *

Атын спал, просыпался, ел и опять спал, ощущая в себе тяжесть ленивого времени. Как-то, проснувшись, он по привычке разинул рот и закричал, но старуха в этот раз не примчалась на зов.

Мальчик сел, прочихался от лезущего в нос пуха и протер глаза – поблазнилось, что воздух кишит мошкой. Оказалось, небо впрямь стало черным. Несметное полчище мелких крылатых тварей роилось и неумолчно пищало над деревом. Они напомнили Атыну его нерожденного двойника – такие же костистые, лысые, обтянутые заплесневелой кожицей. Но в отличие от близнеца эти существа имели узкие, покрытые коричневым волосом крылья и голые розоватые хвосты, а лица их были толстогубы и плотоядны.

– Иссеченье, иссеченье! – разобрал мальчик в их пронзительном писке. Словно по сигналу, толпа тварей набросилась на Атына и выволокла его из гнезда.

Сон, сон, сон! Мальчик в ужасе повторял в уме это слово, будто оно было способно спасти, даровать желанное пробуждение в теплой юрте, где слышно храпение Манихая и утреннее бряцанье матушкиной посуды, а безвольное тело вертелось вьюном, хихикало, заливалось и закатывалось в изнеможении. Хвостатая нечисть, визжа, тормошила его, покусывала и щекотала…

Оглушительно прогрохотал гром. Небо надвое расколола сверкнувшая огненным острием молния. Одна небесная половина вспыхнула глубоким голубым светом, вторая затянулась дымными багровыми тучами. Затряслась земля. Подняв к небу хищные лица, облизывая оттопыренные красные губы, твари возбужденно заголосили:

Мальчика обдало смрадное дыхание. Знакомое чудище, Лось-человек, нагнуло горбатый нос и принюхалось. Атын опомниться не успел, как один из страшных рогов поддел его за живот, подкинул тело и, легко вспоров кожу, дернул снизу вверх…

Рот захлестнула горячая струя крови. Отсеченная голова, беззвучно крича и плача, покатилась по земле. Лохматая рука поймала голову и водрузила на шаткий шест. Выпученные в смертельной муке глаза Атына смотрели, как чудовище насаживает разодранные куски его мяса и внутренностей на крючья когтей. Нечисть неистово визжала и вилась вокруг. Зверь отмахивался, подносил к трепещущим ноздрям кровавые куски и глухо мычал:

– Четыре двадцатки и девять кусков на трижды и три отсужу… Достанется поровну духам даров, налитого кровью мясца! Четыре двадцатки и девять костей в отдельную кучу сложу, а сверху обильно насыплю горстей горючей земли солонца!

Из разбитой молнией небесной трещины хлынули дождь, снег и крупный град. Безумные ветра понеслись навстречу друг другу и столкнулись лбами. Опоясали остров бурями, вихрями, стеной взмывшего кверху песка и ледяной шуги.

– На пир, на пир зовем весь Нижний мир! – закричали крылатые твари и принялись точить коготки о торчащие веерами зубки. С их возгоревшихся ртов капала пена, задранные хвосты изгибались и вертелись дождевыми червями.

Лось-человек юрким языком облизал свои неуклюжие пальцы. Их словно из копыта вырубили вместе с когтями. Едва очистил от крови последний коготь, как в небе прояснело. Ветра утихли, и вихревые стены вокруг острова улеглись. Из трещины в клубах дыма, вращаясь воронкой, вырвался смерч, ринулся вниз со страшным свистом и хохотом. Нижний суженный зев воронки примерился к первой доле мяса и выпростал подвижные мокрые губы. Ловко подхватив угощение, они со смачным звуком втянулись обратно.

Следом за тем из глубины земли раздался протяжный стон. Твердь вздулась пузырем и лопнула, выплюнув из бреши вместе с облаком пыли немыслимого урода. Толстые складки усеянной волдырями кожи свисали с его шеи, живота и седалища. В середке бородавчатого лица торчал мясистый хобот. На нем трепыхались, жадно принюхиваясь, влажные валики ноздрей. Страшилище разметало хоботом нечисть-мошку, которая пыталась с лету впиться во взбухшие темной кровью волдыри. Из урчащей утробы выдралась шестипалая лапа с клыками вместо когтей, сгребла вторую кучу мяса и увлекла куда-то под хобот. Сыто рыгнув, урод заунывно взвыл, затопал тощими ногами-ходулями и провалился в земляной прорехе. Она тотчас же сомкнулась.

Летучие бесенята дождались своей очереди. Лось-человек обернулся к ним и промычал:

– Мелюзга, лети, не мешкай, да друг дружку не поешь-ка!

Как гигантские мухи, усыпали они третью кучку мяса. Свирепо вереща, рвали его отточенными коготками. Жестоко цапаясь, выдирали изо рта друг у друга лакомые кусочки. Глотали, не жуя, чавкали и хлюпали, торопясь отхватить побольше. Голова Атына, оглохшая от грома, измочаленная дождем, снегом и градом, иссушенная ветрами, в бессильной ярости продолжала следить за тем, как в ненасытных чревах исчезают последние клочки его бедной плоти.

Наевшись, вертлявые обжоры отлетали, умиротворенно поглаживая круглые брюшки. Когда ничего не осталось, самый хилый бесенок начисто выгрыз кровь с земли и, попискивая, умчался прочь за мелькающей в тучах стаей.

Лось-человек снял с шеста голову Атына, перекинул ее, будто мяч, с ладони на ладонь и взгромоздил на груду костей. Рыкнул задумчиво и устало:

– Слава хорошей еде… Матушка духов, ты где?

В небе возникла и приблизилась черная точка. Мать духов, старушка с тремя змеиными грудями, села рядом с останками Атына. Сложила перепончатые крылья и зашамкала:

– Брызну белым молоком – голова, вернись! Брызну черным молоком – с костью кость срастись! Брызну красным молоком – кожа, прилепись!

Из коричневых сосцов прыснуло разноцветное молоко. Старушка легко подняла воссозданные мощи, взлетела с ними на приступок гольца и, швырнув тело в море, запела:

– Духи-девки водяные с беспощадными глазами, рыбья кровь и злые пальцы, вас зову я, вас скликаю! Недоделанного бросьте в пламенеющую воду, в холод жаркий, зной студеный, в сердце северного ветра. Мякоть выжгите земную, все ненужные остатки, все крупицы человечьи! Напустите гадов моря с плавниками из уловок, щупальцами из уверток, пусть повяжут с хитрецою, познакомят с сетью каверз!

Девятью зелеными кругами всплыли космы-водоросли водяных девок. Вытаращились девять пар налимьих глаз. Ничего не выражали эти глаза – ни чувств, ни мыслей. Поглазев вдосталь, девки скрылись под темной водой.

Каменной твердости пальцы воткнулись в бесплотный остов, размахнулись и метнули его, как гарпун, в огнедышащую волну. Язык волны слизнул Атына в мрачно пылающую бездну. Гремучие валы катали, скручивали, выминали кости в ледяном жерле моря. Жгли хладным пламенем, вымораживали студеным огнем, сверлили глаза, уши и ноздри бешено вертящимися сосульками. Потом морские гады облепили тело щупальцами и плавниками, впрыскивая в кости таинства дьявольского лукавства и бесовских козней.

Жесткие пальцы девок выдернули иглы из кожи игольчатой рыбы, вырвали жало у морской змеи. Проткнули-ужалили во многих местах, проверяя, достаточно ли зла в Атына накачано. Кивая лягушечьими головами, посоветовались и, видимо, нашли, что не зря потрудились огненные валы и хитрые гады. Закинув мальчика на берег острова, забулькали-заговорили хором:

– Сделали немерзнущим его. Сделали неплачущим его. Легкое дыхание обрел. Получил хвост стужи и огня. Все незримое увидит он. Все неслышное услышит он. Станет чуять носом, точно зверь. Станет плотью ощущать, как дух.

– Будет ли в намерениях тверд, не шатнется ли в делах своих? – спросила старуха.

– То не наша горькая печаль, – равнодушно ответила одна из девок. Другие уже исчезли в волнах.

Мать духов повернулась на пятках и… взорвалась пестрыми брызгами! Ударяясь о землю, крупные белые, черные и красные капли превращались в крохотных косматых старух.

Старушонки тонко захихикали, показывая друг на друга пальцами. Высунув из воротов трехдольные груди, заполоскали ими по ветру, заметались по берегу и защебетали:

Как только Атын стал на вид прежним, к гомонящим старушкам подвалила черная тучка. Веселая компания дружно запрыгнула в нее и, не прощаясь, взлетела.

Лось-человек поднял мальчика и повернул его лицом к востоку:

– Сгинул ты и вновь родился. Первый круг твой завершился. Все, иди, забудь, что было!

– Кто я?.. – успел крикнуть Атын.

– Черной воли сила! – донесся до него рев пряморогого зверя.

Кругом, сколько хватало глаз, бежали крапленные льдинами волны. Берег был пустынен. На острове высились лишь скала да сухая сосна с шаманскими гнездами. Трещина в небе сгладилась. Переменчивые ветра разбрасывали по взлохмаченным небесным кромкам мерцающие угли разбитых туч.

Таинственный свет разлился в голове Атына. Тело ощущало приятные приливы бодрости, незнакомую силу и забытый покой. Уловив краем глаза, как на вершину скалы приземлился шмель, а ухом – его жужжание, мальчик понял, что зрение и слух его стали намного острее.

Все кончилось, идти было некуда. Атын лег на песок и решил вздремнуть в новой надежде на то, что проснется дома.

* * *

– Он умирает! Помоги же ему, он умирает! – кричала сквозь вой ветров матушка Лахса.

– Выживет, – не очень уверенно утешала, похоже, Эмчита. Скрипнула дверь, подал голос Манихай, но ветра завопили громче и заглушили звуки внешнего мира.

Погодя кто-то проорал:

– Эй, проснись!

Атын проснулся. Не Дьоллох ли приехал? Да конечно, он! Кто, как не брат, может нагло орать над ухом? Надо не забыть сон ему рассказать!

Не открывая глаз, Атын засмеялся. Приготовился вскочить и бросить подушку брату в лицо, но не успел. Бесцеремонный Дьоллох схватил под мышки, потряс, на ноги поставил.

…Атын уперся носом в пропахшую железом грудь рослого мужчины. Поднял голову и не сумел подавить крика: острым двойным ножом подрагивал над ним огромный железный клюв.

– Что, как резаный бычок, ты орешь-то, дурачок? – досадливо проклекотал мужчина и оттолкнул от себя насмерть перепуганного мальчишку.

Атын снова сомкнул веки.

– А ведь резаный и есть – чтоб удобней было есть, – напомнил другой гортанный голос. – Резаный, искрошенный, заново испрошенный…

– Может, вовсе он – не тот? – усомнился железоклювый. – Нас боится и орет. Не кузнец, а существо!

– Не болтай, бери его. Хоть на вид пуглив и мал, кто б еще сюда попал?

Как щенка, за шкирку схватил Атына железоклювый. Подтянул к себе, и они взлетели… Если у мужчины есть клюв, почему бы не быть крыльям?

Колючий ветер бил в ноздри, ноги болтались в воздухе. Мальчик больше всего боялся, что его нечаянно уронят. Но сильные руки держали крепко. Вскоре в холодном ветре начали струиться волны теплого течения. Воздух сделался теплее, потом жарче и, наконец стало горячо и дымно. Приближался навязчивый стук, будто кто-то непрерывно колотил железо об железо. Что бы с ним ни делали, Атын решил не открывать глаз, пока не кончится сон.

Летающий мужчина опустился мягко. Ноги мальчика встали на твердую почву, под подошвами сапог скрипнул крупнозернистый песок. Железоклювый взял за руку и повел на холмистую возвышенность, навстречу бьющим по голове звукам.

– Не запнись, здесь порог высокий, – громко предупредил из распахнутой двери хрипловатый голос, и что-то вновь равномерно застучало. Пахнуло железной гарью.

– И об меня, смотри, не споткнись, слеподырый, – сказал еще кто-то с угрюмым смешком.

Стук оборвался. Но лучше бы он длился дальше! В настороженной тишине душного, провонявшего окалиной дома раздался адский грохот. Атын съежился, присел и, прижав к ушам ладони, зажмурился еще сильнее.

– Это он? – прогромыхало, кажется, с потолка.

Страшный голос сопровождали звон и лязг. Поднялась пыль.

– Вестимо, он, – удостоверил железоклювый. – Просто спутал явь и сон.

Под чьими-то неимоверно грузными шагами затрясся пол. Мальчика обхватили и вознесли гигантские заскорузлые ладони. Что-то острое больно впилось ему в подмышку. Кажется, засохшая заусеница на великанском пальце… Руки и ноги Атына задергались сами собой. От порыва мощного дыхания волосы встали дыбом.

– Что трясешься, стрекоза? – прогремело со всех сторон. – Не дрожи, открой глаза!

Перед мальчиком возникли шесть поставленных боком белых лодок. В середку каждой были вделаны начищенные до ярчайшего блеска железные мисы с круглыми черными донцами. Лодки моргнули… это были неимоверной величины глазищи! Они принадлежали трем лицам и внимательно осматривали пленника. Атын тут же обмяк в руке великана.

– Впрямь мои ужасны лики или парень трус великий? – смущенно прогудел тот.

Мальчик не услышал. Его опять настиг спасительный обморок, чтобы не дать бесповоротно сойти с ума, пусть это даже и сон.

Прошло время беспамятства, и Атына спросили:

– Что тебе для счастья нужно?

– Бубен мой и колотушка! – неожиданно для себя выпалил он, все так же не поднимая век. Тогда его крепко связали. Тыча в тело чем-то тонким и острым, как шило, пересчитали кости и суставы.

– Мелкий хрящ я удалил, – заявил, судя по голосу, железоклювый. – Лишним он в мизинце был.

– Что тебе впредь нужно будет? – ущипнули мальчика.

– Колотушка… да… и бубен…

– Распахните шире окна, подсчитайте мышц волокна, – грохотнул гигант.

Атына могли и не связывать. После страшного иссечения на волшебном острове удаление хряща и нескольких мышечных волоконец показались мальчику сущим пустяком.

– Бубетушка! Колобуба! – перебил Атын что-то сказанное железоклювым.

– Накалите, но не грубо, – громоподобно распорядился великан.

Клацнув, клещи клюва захватили маленького шамана, как ковочную заготовку, и сунули в огонь. Плоть разогрелась, затрещала и заискрилась, делаясь мягче и гибче.

Задали какой-то вопрос. Атын пролепетал что-то вовсе невразумительное. Славно потрудились на шаманском острове злые духи. Стало понятно: в костях мальчишки остались полости с хитростями.

Люди с птичьими головами свалили докрасна каленое тело на пласт наковальни. Поворачивая со спины на живот, с живота на спину, принялись обжимать, плющить, вытягивать быстрыми ударами молота. Обрабатывали до тех пор, пока в костях не оплавились таинства дьявольского лукавства и бесовских каверз.

Из глаз Атына выдавилась окалина слез. Его взяли щипцами и бросили в воду. Тело громко зашипело, охлаждаясь. Еще какое-то черное ведовство улетучилось с горячим паром. Мальчика зазнобило.

– Бу… бу… бу…

– Чего бубнишь, говори по-человечьи! – крикнул один из людей-ковалей.

– Бубен мой – наковальня, колотушка моя – молот, – выдохнул Атын.

– Превратилась в песок и уголья твоя черная воля-неволя! – воскликнул великан в полный голос.

Громоподобные звуки произвели пылевую круговерть. Что-то ухнуло, упало, покатилось по полу и разбилось с жалобным звоном. Мастер пророкотал почти ласково:

– Нет в тебе больше дури, юнец. Отвори же глаза наконец…

* * *

Ростом Кудай был выше самых высоких юрт Элен. Могучий торс его могли бы охватить, взявшись за руки, четыре человека. В кожу мастера въелась железная копоть. Золотые и серебряные капли посверкивали на длинном переднике из сыромятной кожи. Ниже пояса туловище переходило в лошадиное тело гнедой масти, хвост был заплетен в толстенную косу. Щеголевато блестели ярко начищенные, подбитые железом копыта. С затылка, похожего на трехбугорчатый взгорок, свисала густая грива. Челку, чтобы не падала на лоб, перетягивал мягкий ремень. Невероятная голова наблюдала за работой кузнецов и подмастерьев тремя парами глаз. Три разных лица, как огромные нахохленные птенцы, плотно сидели на мощной шее.

Каждое лицо обладало своим нравом, умом и даже отдельными обязанностями. Беда, если мастер надолго оборачивался к кому-нибудь левым боком! Ничего доброго не сулила с этой стороны кривая-косая злобная рожа. Всем своим видом она говорила: можете притворяться сколько угодно, я знаю о вас самое неприятное! Настроения левого лица быстро менялись от насмешливого к желчному, от досадливого к гневному. Правое лицо, чье чистое высокое чело слегка возвышалось над двумя другими, нравилось всем. Глаза его были добры, а речь мудра. Оно относилось к работникам строго, но справедливо и старалось не обращать внимания на дурные вопли левого лица, что редко ему удавалось. Среднее ничем особенным не отличалось от обыкновенного человеческого. Разве что было излишне восторженным. Прислушиваясь к мнениям с обеих сторон, оно склонялось то к правому, то к левому.

Скоро Атын стал различать в грохоте и гуле, какое из лиц говорит, но никак не мог понять, кто же из этих лиц настоящий Кудай. Каждое полагало Кудаем себя. После мальчику растолковали, что все три и есть сам божественный мастер. Правда, Кудай иногда бунтовал: три лица так надоедали бесконечными спорами, что хозяин расправлялся с ними без всякой жалости. Самые болючие тумаки доставались тому, кто выступал больше всех. Под глазами левого почти не сходили багровые синяки.

Однако было то, в чем лица неизменно соглашались. Противоречивый, неровный в расположениях духа Кудай страстно любил свое ремесло.

Владения мастера располагались на границе миров. До первотворенья тут обитало сплошное круглое ничто. Потом тучи, затвердев, образовали землю, а земля создала воздух. Через какое-то никому не известное время земля и тучи незаметно менялись местами, перетекая из формы в форму, как плавленое железо. Да и любое здешнее вещество могло, если в этом имелась необходимость, изменять форму, плотность и цвет.

Справа в небе светило незаходящее солнце, слева – немеркнущая луна. Но сияние их, не способное пробить сумеречного дыма и пара, было слабым и расплывчатым. Между днем и ночью стремительно носилась взад-вперед безрыбная Река Мертвецов. В ее теплом правом течении плыли на Орто прибывающие души, а ледяное левое течение влекло души ушедших в запределье за Мерзлым морем.

Крутой дугой выгибался над супротивными волнами разноцветный мост. Изо дня в день рудознатцы добывали для креплений моста руду из воздушных железистых жил и сполоховые самоцветы для радужных порошков. Из года в год наново отливались и гнулись переливчатые дуги.

Три толстых медных обода обтягивали дырявый холм проржавленной кузни, снаружи и изнутри усыпанной гарью и пылью. С одной стороны в холме стояла глиняная печь, с другой возвышалась гора ржавчины и окалины. В ней маялись по пояс вбитые кузнецы, не сумевшие выдержать на земле испытания джогуром. Лишь бесконечная работа спасала их от невыносимой тоски. Первый раздувал мехи, второй бил молотом, третий подколачивал, четвертый подпиливал, пятый высветлял… Кузнецы ковали цветы мастерства и помогали божественному хозяину наливать небесным огнем новые джогуры.

Один, искушенный грехом алчности, с горечью признался Атыну:

– Постигнув страшную участь, опомнился я. Проклял свой дар и себя, да было поздно. Трижды пытался вызвать Ёлю – веревка рвалась, вода выталкивала, и гасло пламя. Не смог трехликому противостоять.

По грязному лицу второго покатились слезы, когда он прошептал:

– Зависть толкнула меня к преступлению… Беги зависти, не то будешь, половинчатый, торчать тут со мною рядом!

И третий поймал за лодыжку:

– А особо гордыни бойся. Не требуй большего от богов, чем дано. Не гонись за горнею высотой…

– Ко мне подойди! Меня послушай! – умоляли кузнецы, хватая Атына за ноги.

– Будет вам мальчонке врать. Разгалделись, песья рать! – прикрикнул крылатый дух клещей. Его стройное человечье тело увенчивала птичья голова. Заправленные за кожаный ободок гладкие волосы отливали медной прозеленью.

Клювы у восьми духов кузнечных инструментов были разные. У этого как клещи, у другого напоминали напилок, у третьего клювище вовсе расширялся лопатой. Птицеголовые присматривали за кузнецами, избывающими земные страсти. А еще летали за рудой и качали мехи.

Кудай ковал джогуры… О, это было великое таинство! Божественный мастер сам насыпал древесный уголь, сам вынимал накаленные заготовки из горна, сам бил-вытягивал звучным бойком звездочки-капли. Будто вкопанный, стоял у наковальни, только великанские руки мелькали да слышался медно-рдяный звон. И еще ярче пылало никогда не затухающее горнило, еще сильнее раздувались, нагоняя жар в сопло, никогда не опадающие мехи.

Правое лицо заботилось:

– В этот дар добавьте, кузнецы, из рассвета огненной пыльцы…

Руки Кудая хлопотали уже над другим джогуром, и Среднее лицо восторгалось:

– Ах, какая в даре глубина, глянь-ка, так и светится до дна!

– Окись пахнет зельем чересчур, – морщило нос Левое. – Видно, это знахаря джогур…

Нежно и бережно управлялся великан со светлячками джогуров.

Однажды в капле пота, упавшей с одного из носов Кудая, чуть не захлебнулся джогур будущего прорицателя. Мастер всполошился и едва не наделал воплем пыльную бурю.

– Что ты ходишь вперевалку, как медведь? – прогромыхала, срывая зло на Атыне, Левая рожа. – Мог бы мне от пота ли́ца утереть!

Правое заступилось:

– Если лошадь есть – то закажи седло, если лодка есть – то выстругай весло…

– Если время к наставленью подошло – покажи, что значат труд и ремесло! – радостно завершило Среднее лицо.

И началось обучение. Атын быстро перенимал науку накаливать и размягчать железо. Вскоре оно стало податливо слипаться под его молотом при солнечном сварном жаре, разбрасывающем веселые искры. Мальчика научили вытягивать, сгибать и расплющивать горячие железные куски. Теперь он, следя за узорами прожилок, легко повторял след, чтобы живые волокна не давали усадки и не припухали в проковке.

Много премудростей ремесла изведал и опробовал Атын, прежде чем божественный мастер провозгласил Правым лицом:

– Две судьбы в тебе схлестнулись вперекрест. Дважды сгинул ты – и дважды ты воскрес.

– В третий раз твоя шаманская руда передаст тебя Жабыну навсегда, – ухмыльнулось Левое, за что-то невзлюбившее Атына. Хотело еще что-то добавить, но получило по скуле кулачищем Кудая и заткнулось.

– Пусть в руках твоих земной бушует сок, а в душе небесный вырастет цветок! – пожелало Среднее, и глаза его заслезились от умиления.

– Посвящен ты, и теперь кузнечный Круг постигать начнешь у времени из рук, – предупредило Правое.

– Скажи, что за стук слышу я иногда за спиной? – спросил Атын о том, что давно его беспокоило.

– Это древних предков молоты-сердца извещают, что признали кузнеца, – объяснило Правое.

Среднее подхватило:

– Остеречь хотят, подсказкой в душу пасть, что железо ржа грызет, а сердце – страсть.

Атын опустил глаза:

– Если мое сердце не выдержит твоих искушений страстями, я вернусь сюда, как мастера-кузнецы, вбитые в гору?

– Непременно! – отчеканило Левое лицо, и в злющих глазах его отразилось пламя горна.

– Искушений? А каких? – смутилось Среднее.

Правое вздохнуло:

– Люди думают – я искушаю их… Но ведь я – ваятель, а не бес, мой огонь в горниле чист, как жар небес! Я лишь мастер и дары всегда ковал, – Правое лицо покосилось на Левое, – кто бы там чего дурного ни болтал!

Среднее пояснило:

– Доброй волей кузнецы сюда идут.

– Почему?!

Кудай пожал плечом.

– Мнят, что заново их здесь перекуют… Только зря: что съела ржавая вода, перековке не дается никогда. Все, что сделать я для грешников сумел – это груды разгрести позорных дел. Но и мне сей воз окалины и ржи подчистую в целом веке не изжить! Я спасаю злополучных кузнецов тем, что вечность отвечать за них готов, и держу лишь потому, что до сих пор их джогуры тихо бьются мне в укор. А иначе душ печальный караван прямиком бы в топи двинулся Джайан!

Правое лицо посуровело и загромыхало, будто не слова говорило, а с размаху пускало под гору валуны и груды камней:

– Я сердит и зол на то, что все подряд по привычке человечьей норовят на других свалить постыдную вину! В оправдание пороков, что ко дну их несут, как в половодье с дерном куст, ищут ревностно трехликого искус!

– Я – другой, и часто в том винят меня, что не бог, не человек, не демон я! Непонятное, чудное существо, – всхлипнуло Среднее.

– Мое имя означает «божество»! – заспорило Левое лицо.

– Но бываю, словно демон, я жесток, и не вправе думать о себе, что – бог, – мрачно возразило Правое и сжало губы.

– Твердой истины нет в облике моем. Видно, кто-то я меж другом и врагом, – горько проговорило Среднее. – Просто – кто-то… Тем не менее… За что?

– Искуситель я! – захохотало, смачно сплюнув на пол, Левое. – И как докажешь то, что соблазны не гуляют по судьбе, если сам не носишь ты Джайан в себе!

Лица заговорили, перебивая друг друга:

– Было прежде у меня одно лицо…

– Сколько знал я нечестивых подлецов!

– Сколько мог бы я историй рассказать, как, пав низко, люди не спешат вставать!

– …что чудовищной измены, гнусной лжи язвы гложут сокрушительнее ржи!

– …что в злодействах с незапамятной поры люди склонны обвинять мои дары!

– …суть великую, любовь мою и труд… Рукотворную мечту из звезд и руд!

– Раз, не выдержав, схватил я молот свой, к наковальне прислонился головой, и ударил…

– Расколол не до конца…

– Так и вышло три сомнительных лица!

– Я удар нанес по левой стороне, потому досталась эта рожа мне!..

Громовыми шагами Кудай двинулся к печи. Подняв скрытую за нею кованую укладку, бережно поставил ее на середину кузни. Открылась тяжелая крышка. Атын склонился, но и голову не надо было опускать, без того было видно, что укладка полна мертвых джогуров. Они лежали, маленькие, тусклые, изъетые червоточинами ржави. Жалкие, как птички, подбитые слишком большими стрелами…

– Они были так доверчивы, добры, словно детки, мои славные дары, – всплакнуло Среднее лицо.

– Вот когда я, дурень старый, намудрил, глупость страшную с собою сотворил, – прошептало Левое так громко, что в горне загудело пламя.

– Мог быть долгим и возвышенным их путь, но что пролито – уже не почерпнуть, – печально сказало Правое лицо.

Два других откликнулись эхом:

– Что содрали с мясом – больше не срастишь…

– Что отбили с кровью – не соединишь…

– Кто убил их? – тихо спросил Атын.

Кудай сокрушенно покачал тяжелой головой и вздохнул Правым лицом:

– Те, кому я их на счастье подарил. – Исполинская рука распахнула перед мальчиком широкую дверь: – Но забудь, что здесь тебе наговорил… Что ж, девятый сын в роду своем, прощай!

Птицеголовые замахали Атыну руками и крыльями:

– Наковальню чаще маслом угощай!

Вбитые в гору кузнецы зашумели вслед:

– Держись, малыш!

– Чтобы мы тебя тут больше не видели!..

* * *

Атын глубоко вдохнул. Воздух и тут, на холме, не был чист, но все ж посвежее, чем в продымленной кузне. Спохватился: как теперь домой попасть? На радостях, что отпустили, забыл у Кудая спросить.

До ушей донесся далекий взмык. Атына передернуло: неужто снова несется к нему Лось-человек?

…Так и было. Почти. Только не Лось-человек, а наоборот. Вспахивая землю раздвоенными копытами, перед мальчиком весело заплясало предиковинное существо. Длинноногое лосиное тело его покрывала густая, желтовато-охристая шерсть. Испод короткого хвоста светлел, как наконечник стрелы, и по всей спине шла красивая золотистая полоса… А из груди стройно вздымалось вверх смуглое, гибкое человечье тело! Высоко посаженную патлатую голову потрясающего создания украшали резные рога.

– Я пред тобою, ты – передо мной! Ну, вот и свиделись, хозяин мой, – молвил Человек-лось, дружески кладя мальчику на плечо мускулистую руку.

Атын в оторопи смотрел на склоненное к нему молодое лицо. По бокам его из нечесаных лохм, перехваченных ремешком вокруг головы, торчали большие шерстистые уши. Глаза существа тоже были большие, ярко-коричневые и очень блестящие, нос широкий и продолговатый, крупные губы немного выдавались вперед… Кому-то Человек-лось мог показаться некрасивым, но Атыну он понравился сразу.

– Кто ты?

– Зверь силы чудодейственной твоей. – Существо приосанилось и, горделиво взмахнув космами, пояснило: – Ты ж не простой коваль, а чародей!

– Но у меня уже есть… был зверь.

– Да, это мой докучливый двойник, – понурился Человек-лось. – Обманом он в рассудок твой проник.

– Значит, у меня два зверя?

– Он – зверь второго. Мальчика того… Ну, брата маленького твоего.

– Брата? – удивился мальчик. – Какого еще маленького бра… – И сообразил: – Значит, Лось-человек и шаманские духи мучили меня вместо близнеца?!

Кивнув, зверь виновато опустил голову:

– Попал ты вместо брата в передел и пытку иссечения терпел, чтоб дар его твоим на время стал. Помочь я не сумел и птиц послал. Они тебя к Кудаю унесли, перековали там, перетрясли…

– Вот как! Выходит, это он – шаман, а не я? – В голосе Атына невольно прозвучало сожаление.

Человек-лось бросил укоризненный взор:

– Шаманскую как будто выжгли суть, джогур кузнечный силились вернуть…

– Оба Посвящения случились не по моей воле, – пробормотал Атын. – Я ничего не знал о своем даре, а о джогуре двойника тем более. Но почему он сам не прошел испытания на острове?

– Ни долю человечью и ни речь без тела нет возможности иссечь.

– Это все еще сон?

– Сон, может быть, – пожал плечами волшебный зверь, – а может быть, и явь… Жизнь – круглая, как ты ни переставь!

– Тут и впрямь не поймешь, где кончается одно и начинается другое, – вздохнул Атын.

Взбрыкнув длинными ногами, Человек-лось нагнулся:

– Поехали, хозяин мой, садись!

– Куда поедем?

– В солнечную высь! – засмеялся зверь, и подмигнул: – Неужто к близким и к родной Орто сегодня не торопится никто?

Атын взобрался к нему на хребет. Река, рощи, лес замелькали перед глазами с быстротой, какую въяве трудно вообразить.

Язык у Человека-лося был хорошо подвешен. Пользуясь, видно, редким случаем всласть поболтать, волшебный зверь говорил без умолку. Отвечал на вопросы, сам спрашивал, поворачивая к мальчику разгоряченное бегом веселое лицо. А потом рассказал сказку о Железорогом лосе и женщине-лосихе – праматери кузнецов.

В стране высокой на заре миров столь резво корни неба вырастали, что почвы пышных девяти слоев вдруг прорвались и бремя опростали. Тогда Творец взял глины и песка, взял дерна малость в дождевую пору и закрепил под небом на века, чтоб дать корням какую-то опору. Девятислойный купол воспарил над кругловатым, как яйцо, замесом. Так Бог случайно Землю сотворил, а корни проросли Великим лесом. Зверьем, людьми, лошадками, скотом ее помалу населил Всевышний, начальным людям передал потом заветный Круг, для блага не излишний. Кормясь охотой, дерево рубя, всем духам люди поклонялись в ноги и чаяли высокими себя, бессмертными, как ласковые боги.

Рекою Жизни воды потекли, настоянные в росах неба воды, в проворных волнах люльки понесли и на Земле благословляли роды. Где с северного моря на восток рукав речной сворачивал кругами, суровой стражей обходил поток красивый лось с железными рогами. Стерег он реку от седой Зимы и от ее неистового мужа – Быка Мороза, властелина тьмы, тумана, голода и лютой стужи. Быку ваяла грозные рога из глыб морского льда Зима-старуха, но не нашлось на берегах врага, кому бы жаркое вспорол он брюхо.

Орто благоухала и цвела. Веселые поводья Дэсегея дыханье жизни, света и тепла легко струили в Сюры, души грея. Дарила лесу вечная весна бессрочных трав и ягод вереницу…

Вот как-то раз красавица одна в тайгу отправилась по голубицу. Как в синем дыме, в ягодах кусты. Чем дальше, тем они крупней и слаще. Не замечая близкой темноты, в дремучей дева очутилась чаще. Назад помчалась, не жалея ног, покуда зорька догорала, к дому, но вскоре поняла, что, как в силок, в урман попала вовсе незнакомый. Уже прокрался сумрак в мир лесной, а все она тропу бесплодно ищет, и тут нашла под старою сосной покинутое кем-то логовище. В случайное укромное жилье скорее набросала веток ворох и только влезла, тотчас же ее как в воду погрузил тревожный морок.

Всю ночь душа блуждала в страшных снах. А лишь взошла Чолбона в юном блеске, сменил ночную темень новый страх – лес дрогнул в диком грохоте и треске. Как будто великан махал пращой и, безрассудной похваляясь силой, крушил деревья да ревел еще так жутко, что в груди сердечко стыло! Утесы тряс громоподобный звук, и с дробным шумом кедровых орехов сыпун и камни падали вокруг из горсти потревоженного эха.

Ох, как взглянуть хотелось: он каков – гигант, играючи валящий древа? И вот двух насмерть бьющихся быков сквозь брешь в густых ветвях узрела дева… Неужто морок с явью довелось, вдруг перепутав, поменять местами?! Был зверь один – железорогий лось, второй – пороз с туманными рогами!

Клубится пар, с дымящихся боков летят лохмотьями наплывы пены, и змеями на шеях у быков переплелись раздувшиеся вены. С гор щебня мчится жалящий ручей, сечет хребтины, шкуры прожигая, но боли от подобных мелочей не чувствуют два бешеных бугая! Дерн до колен пораненных изрыт, кругом валы истоптанных деревьев, взлетает высоко из-под копыт корней и моха смолотое вервье. Неотвратимо настигает смерть мышиный выводок в гнезде разбитом, и, колотясь о каменную твердь, как в бубен, бьют могучие копыта!..

За сшибкой взбеленившихся быков следила вся смятенная округа. Рой молний высекался из рогов, когда они дубасили друг друга. За лосем верх – Великий лес поет песнь щебета и шелеста герою. Одолевает бык – пурга метет, тайгу заносит снежною горою!

В миг судьбоносный лосю удалось приблизить долгой битвы завершенье, пырнул железными рогами лось бок бычий в непредвиденном движенье! Взор помутневший вскинув на врага, взревел бычина в зыбком развороте, шатнулся… и огромные рога в грудь лося устремились на излете!..

Гул прокатился в ярусах небес, рябины рыжей гроздья застучали, и ветром затрубил Великий лес песнь яростную скорби и печали. Над местом боя взвился черный смерч, в нем жутких бесов показались рожи. Один держал рыдающую речь, и все другие причитали тоже. Потом, большую растянувши сеть, с ячей роняя скользкий ил и тину, втянули в смоляную круговерть свою подраненную в бок скотину… Страшенные какие, ой да ой! В боязни девица закрыла очи да так и обмерла, покуда вой не отдалился в воздухе и почве.

К полудню лес издал прощальный стон. Жизнь продолжалась вечная, простая… Тут дева – к лосю, глядь – а дышит он, обломок ледяной в груди растаял! К убежищу, к приветливой сосне она едва приволокла зверюгу… И словно в странном, небывалом сне жизнь побежала новая по Кругу.

К заботе попривык суровый лось. Шло время по житейскому излому, и крепко сердце девы прижилось к бесхитростному бытию лесному. А дальше исподволь случилась в ней без ведома и спроса перемена: ногами стали руки по длине, сравнялись все четыре постепенно. Как будто некий превращал злодей ее в лосиху, следуя примете, не зря бытующую у людей: «С кем ты живешь – обличье явит в свете». Под сенью красноталовых кустов бродя по озерцам под птичьи песни, вечерними бутонами цветов она со зверем лакомилась вместе. Ночами в скалах с девою Луной водила хороводы бесконечно, носилась вслед за стайкой озорной дневных мгновений – мотыльков беспечных…

Когда лосиха, теша тонкий нюх, губами к шее друга прикасалась и в ноздри бил солоноватый дух, она себе счастливою казалась. Но в миг явленья праздничной весны на три печальных дня, три очень длинных, переносились вдруг лесные сны в стихию человечьей половины. Вновь превращалась в девицу тогда лосиха, над Рекою Жизни стоя. Печалилась, что вдаль несет вода неумолимо время золотое, и горевала о своей судьбе, которую сгубила злая дрема, с уныньем вспоминая о себе – о той, ушедшей некогда из дома. И виделось ей прежнее бытье, очаг горячий, ныне бесполезный… А где слезинки падали ее, там становился дерн рудой железной.

Однажды, сидя у реки, она с тоской разглядывала отраженье. Измаяла невнятная вина ее от нового преображенья. Тут девицу охотник усмотрел, коня оставил и, дивясь немало, в кустах подкрался ближе, да задел предательскую ветку краснотала. Красавица слетела с места вмиг и понеслась, скача легко и длинно. Едва беглянку резвую настиг изрядно запыхавшийся мужчина. А развернув, глаза не в силах был охотник отвести, завороженный. Такую бы не сразу он забыл… Такую мог бы он позвать и в жены! В аймаках девиц было, как сенца, в округе знал он все девичьи лица, но не встречал пригожее лица, очей нежнее в колдовских ресницах… Другие не нужны ему вовек, а лишь она одна! Спросил негромко: «Ты дух таежный или человек?!» – и на колени пал пред незнакомкой.

Насилу девица произнесла: «Я – человек, – от леса отрекаясь. Двумя словами в жертву принесла все, чем жила досель, дрожа и каясь…»

Вначале робко сторонилась всех пугливая красавица дикарка. Язык ее был скуден, странен смех, у очага ей было слишком жарко. Но после притерпелась, обжилась, зверей добытых молча свежевала. Через охотничью, рыбачью снасть, держась запрета, не переступала. Когда же, напрягая чуткий нюх, губами к шее мужа прикасалась и в ноздри бил солоноватый дух, она себе счастливою казалась… Однако новой солнечной весной опять вернулось к ней обличье зверя. Что делать – взял супруг оброт двойной и все глядел, глазам своим не веря. Потом жену он крепко привязал в жилье к столбу у левой половины и на коне немедля ускакал в лес на три дня, три длинных, очень длинных…

О, как лосиха плакала тогда, на привязи суровой смирно стоя! Печалилась, что вдаль несут года неумолимо время золотое, и горевала о своей судьбе, погубленной коварным звероловом, с уныньем вспоминая о себе – той, что жила в родном лесу сосновом. И виделось ей прежнее бытье мгновеньем мотылька – так ярко, близко… А где слезинки падали ее, пол трескался, как глиняная миска.

У молодых родился вскоре сын. Был светлоликим мальчик и пригожим, но вякнул лишь слепой старик один, что это к счастью – быть на мать похожим. Не запретишь в аймаке злых вестей, досужих пересудов о ребенке: все знали, что покрыты до локтей лосиным мехом малыша ручонки!

Охотник крепко невзлюбил дитя. Все думал, что, когда пускался в лес он, так женка тут же, подолом вертя, к своим таежным поспешала бесам. А впрочем, оборотень и она. Ей не зазорно выродка тетешкать… Постылая, отвратная жена, Дилги жестокосердного насмешка!

Муж в гневных думах начисто забыл, что лес покинуть сам ее заставил, что красоту в ней дикую любил и высоко простую душу ставил.

Вот минул год, и в первый день весны жену охотник привязал обротом, оставил рядом чадушко жены да и уехал молча на охоту. На третий день он лося крупный след на берегу знакомом заприметил, и самого сквозь тальника просвет увидел, где когда-то деву встретил… И понял, что наткнулся на врага. Но чьим бы дивный зверь твореньем ни был, над ним железные росли рога, распахнутые, как ладони, в небо!

Охотник в страхе очи затворил. Хотел бежать вначале он отсюда из всех своих и лошадиных сил и никогда не знать про это чудо, да ярость в голову вломилась вдруг… Нет, крепкая рука не содрогнется и точный лук – надежный, верный друг, не посрамит себя, не промахнется!

Запели опереньем девять стрел, и девять жал, невыносимо жгучих, в грудь лося впились, там найдя предел, который обозначил меткий лучник.

Был зверь как будто просто утомлен, лишь на кусты взгляд бросил в укоризне. В груди горел огонь и лился он багровым соком жизни в Реку Жизни. В ней смешивали волны жар и стынь, творилось непонятное с рекою, и таяла в зеницах зверя синь под бездной бесконечного покоя… А что охотник? Он стоял как столп: к реке плелась, весенним сном ведома, лосиха, волоча на шее столб – подпору левой половины дома!

Эх, жаль, уже опустошен колчан! Насмешливым развесистым букетом в одной мишени девять стрел торчат и на ветру колышутся при этом… И словно бы невидимой стрелой толкнулось в сердце лютое прозренье: так вот кому уродец пригульной обязан на Орто своим рожденьем!

Туманом красным застило глаза, распухли в кровь искусанные губы, в пути мешались ерник и лоза, конь спотыкался в понуканье грубом. Стремглав ли, медленно ли ехал так, в уме охотника не застревало, но показался наконец аймак… А где же юрта? Рухнула, упала!.. Удерживал с восточной стороны столб левый кучу балок и подбоев. Оторванный безумным сном жены, повлек он все жилище за собою! Добро, нажитое большим трудом, руинами покрыто и позором, и никогда уже веселый дом хозяина не встретит теплым взором!

Как нынче обездоленному быть? За чьим столом теперь моститься с краю, куда бедняге голову склонить? Вон, чай, не зря топор вколочен в сваю…

Из-за развалин тут предстал малец. Был горд ребенок – он шагал впервые. Но оттолкнул его ногой отец, на ручки сына глядя меховые. Внезапно дикая, шальная мысль рассудку замутненному явилась! В руке топор поднялся дважды ввысь и лезвие два раза опустилось…

Человек-лось замолчал, и Атын воскликнул:

– Что охотник сделал?!

– Творца наказ безумец преступил, – мрачно сказал волшебный зверь. – В чистейших водах вызвал помраченье. Он кровью их невинной осквернил, и поменялось с той поры теченье. Теперь оно плывет вперед-назад. По правой стороне – прозрачной ветке – все так же люльки новые спешат, в них ждут рожденья крохотные детки. По левой ветви вниз бегут ручьем навеки взбаламученные воды. Несут они извилистым бичом уже совсем не люльки, а колоды…

– Я знаю, теперь эту реку зовут Рекой Мертвецов. Значит, это неверное имя, раз движение реки уходит и возвращается по Кругу… Больше никто не стерег реку после смерти Железорогого лося?

Волшебный зверь качнул головой.

– Никто. И стала жаловать Зима в Орто с Быком Мороза ежегодно. А следом скачет и Ёлю сама с утробой алчной и всегда голодной. Но люди научились помогать сиротам одиноким, старым, вдовым, чтоб вместе бедам противостоять, бескормице, морозу и хворобам… Так вот, хороший паренек один сиротство мыкал по дворам в аймаке. То у одних живет приемный сын, то у других…

– Разве сказка еще не кончилась?

– Поднадоела-таки?

– Нет еще, – сказал Атын, и Человек-лось засмеялся.

– Ну, слушай дальше. Парень не хотел кому-то стать пожизненною ношей. Он с детства рук по локоть не имел, а нрав хороший – все ж не труд хороший… Калеке добрый плотник смастерил из дерева мудреные держалки. Поручья эти прочно прикрепил к культям его беспомощным и жалким. Но научился бойкий паренек орудовать держалками так ходко, что даже сети в речке ставить мог и с одновесельной справлялся лодкой.

Вот как-то раз, когда рыбачил он, с полудня ветер налетел могучий. В мгновенье ока подхватился чёлн и вынесся в объятья водной кручи. А та давай нещадно вверх и вниз, как с гор, швырять туда-сюда лодчонку. То на носу ее парнишка вис, то прыгал за кормой почти вдогонку. Взаправду чудо, что спастись сумел в волнах, похуже волчьих стай свирепых. Челнок некрепкий тоже уцелел, не разнесло его бросками в щепы.

Исчез, умчался ветер-озорник. Послушными, как стадо, волны стали. Но огляделся паренек и сник – закинуло его в лихие дали. Здесь сонный берег дрему навевал, за тонкой дымкой прятал он округу, и двигались среди высоких скал реки теченья вперерез друг другу. И где теперь искать аймак родной?

Вдруг слышит парень голос чей-то нежный. Его бы принял он за звук лесной, за шепоток волны на побережье, но голос, вспархивая мотыльком, назвал по имени – о, как печально, тихо! И ни одной живой души кругом, лишь промелькнула в рощице лосиха.

Почудилось, примнилось… Отчего ж так больно сердцу и тревожит память смятенная, волнующая дрожь сквозь весны и ветра, и злую заметь? Он в нетерпенье ждал. И вот опять зовет тот голос – ласковый, прекрасный, как будто начал в голове звучать вполне уже отчетливо и ясно.

Парнишке показалась странной речь. Велел собрать камней в лодчонку голос. Затем сказал, что нужно пересечь одно теченье, – дальше ни на волос. И там, где трутся, замедляя путь, волна живая с мертвою волною, культи он должен слева окунуть, а после справа окатить водою.

Чудно, да, верно, голосу видней. Чуть поразмыслил парень и охотно в чёлн буроватых натаскал камней, на берегу валявшихся бессчетно. Боялся, что бортами загрести немало может лодочка водицы, и как ее, груженую, вести… Но лодку будто уносили птицы!

Легко на стрежень вышел паренек, на порубежье тонкое, где волны – со светлым рядом темный табунок – бегут туда-обратно, пеной полны. Вначале, все держалки отвязав, с опаской парень слева локти свесил, и тотчас опечалились глаза – мир стал мгновенно безотраден, тесен. Тяжелая, тягучая вода плеснулась из самой, казалось, глуби. Чернее смоли, холоднее льда к культям студеные прильнули губы, и пальцы в беспросветной тьме свело… Какие – в мыслях промелькнуло – пальцы?! Омыть он локти хочет, где светло, а не пускают ледяные жальца. Насилу отступил липучий плен, вернув назад, в сомнениях и муке, взамен привычного – культей взамен – красивые, но неживые руки!

Скорей к прозрачной, солнечной воде – там лучезарны волны и в ненастье. Вода живая выручит в беде, даст мертвой паре рук движенья счастье! Волна с волной, хрустальная, сошлась, вода взбурлила пеной белоснежной, и струй сияющих сквозная вязь прошила каждый палец током нежным. Горячей крови ринулись ручьи в спокойно шевельнувшиеся руки. Жизнь подхватила их в круги свои, бегущие безделья и докуки!

Проделав за день этот путь большой, поднялся парень в росте, вызрел нравом. Вернулся с обновленною душой, с руками новыми, в теченье правом. Сгрузил на берег бурый железняк… Прошло немного времени по Кругу, и стал гордиться пареньком аймак – первейшим кузнецом на всю округу!

Волшебным зверем мастера был я, – гордо сказал Человек-лось. – Вознаградил его Кудай подарком. В кузнечном выселке все коваля-друзья трудились так, что небу было жарко! Оружие ковали и доспех и отливали звонкие хомусы, шаманам нержавеющий успех давали обереги от искуса. Мой мастер дважды с Круга уходил и дважды вновь отметился явленьем. Ему я верой-правдою служил…

– Он может родиться и в третий раз? – взволнованно спросил Атын.

Глаза волшебного зверя блеснули торжеством и задором:

– Он снова здесь!

Помедлив, Человек-лось ухмыльнулся:

– Ну что, с перерожденьем?

– Ты хочешь сказать, что я – это он?!

Зверь коротко хохотнул:

– Хочу сказать, что он – всего лишь ты!

Они стояли на горе. Внизу простиралась широкая Элен.

– Вон твой аймак. Там ждут, когда вернешься, владеющий джогуром красоты! Иди, иди. – Он легонько подтолкнул мальчика в спину. – Сейчас уже проснешься…