Эмчита шла вдоль тенистых склонов, слушая ладонями землю. Пальцы ловили тяжкое сухое дыхание земли, вокруг вились-порхали, садились на них проснувшиеся мотыльки. Щекотливый трепет крылышек мешал ощутить слабый прерывистый ток, которым обычно отзывается злато-корень. К разгару лета он у молодого растения с полмизинца, но силы достигает живительной.

Знахарка разочарованно вздохнула: видно, и нынче она его не найдет. Не чуяли руки капельных движений верхнего побега – купинки нежных соцветий с мелкими красными плодами.

Вот уже несколько весен Эмчита не могла добыть редкий корень – единственный, из которого можно было сготовить снадобье от страшной Сковывающей болезни. Огромная сила земли, что пряталась в растительном сердце злато-корня, уничтожала высеянное в человеке семя Ёлю.

Эмчита давно не слышала об этом недуге. Думала, что он исчез, но на базаре в Эрги-Эн ей мимолетно почудились алчный холод и тлен. Хищная тучка с запахом тлена всегда сопровождает таких больных. Дунула студено-тлетворным дыханием и пропала. После уже не встречалась, но встревоженная знахарка на всякий случай выторговала зелье со злато-корнем у старого нельгезида. Выменяла на красивый берестяной ларец тонготской работы.

Нельгезид просил к ларцу что-нибудь еще, никак не соглашался отдать за него зелье. У Эмчиты больше ничего не было. Пришлось коснуться руки торговца и внушить, что ларец ему жизненно необходим. Не любила применять джогур в таких делах, но что еще оставалось делать? А чужое зелье оказалось слабым, злато-корня лишь запах. Эмчита, как могла, усилила его действие травами, добавила только ей известные растертые вещества. Если Сковывающая болезнь в ком-нибудь объявится, снадобье поможет. Оно тем хорошо, что, сколько бы ни прошло весен, мощи своей не теряет.

Что ж, не везет в сборе растений, может, повезет в охоте на ленных гусей. Берё окинул взглядом окрестные озера и, заметив гусиную стаю, натянул поводок. Миг – и пес уже несся вниз, волоча за собой на поводке негодующую хозяйку.

Гуси, бескрылые во время линьки, особенно опасливы. По сигналу стражи, поднятой при малейшей угрозе, ныряют в исходящую паром глубь. Эмчита спряталась в кустах и достала из переметной сумы поводыря ремень о семи хвостах с оплетенными в концах камнями. Теперь надо терпения набраться.

Но вот вода заклокотала – вынырнули рыжелапчатые[11], сгрудились в кучу. А едва успокоились и загоготали, как крутанулось и стремительно полетело нехитрое орудие. Не успел перевернуться вверх брюшком подшибленный гусь, Берё уже подплыл к нему, торопясь схватить добычу, пока вновь нырнувшая стая не затянула ее в бурлящий водоворот.

До полудня охотница напромыслила трех гусей и побрела домой. Приятные хозяйственные думы облегчали Эмчите тяжесть корзины. Подсушит свежатину, набьет мелко нарезанное мясо одного гуся в очищенную утробу не щипанного другого, попросит Урану подвесить в кузнецовском леднике. Правильно припасенная дичь до зимы не испортится. А третьей птицей можно сегодня полакомиться.

С поляны возле озера Травянистого донеслись запах дыма и ребячьи голоса. Что-то громко обсуждали приемыш Лахсы и младшие сыновья старейшины. Эмчита прислушалась и поняла: Атын собирался отнести домой подстреленного из лука гусака, а близнецы уговаривали испечь и съесть. Завидев знахарку, спорщики нестройно ее поприветствовали. Не удивились, что слепая охотилась. Еще в прошлом году видели, как она это делает. Пробовали сами метать пращу, да стая оказалась проворнее.

Эмчита вытащила из корзины верхнюю птицу за горло. Мертвый гусь открыл клюв, будто собрался закричать.

– Жалуется, – посетовала старуха. – Говорит, моего мясца с грудки Эмчите хватит, а остальное куда денет, неужто выбросит? Жалко ведь! Берё есть не будет. Сами знаете, собака-утятница озерных не ест, даже если голодна. Может, вы подсобите?

– Отчего не помочь? – Чиргэл подтолкнул локтем брата.

– Всегда рады стараться! – поддержал Чэбдик.

Разделывая птицу, Эмчита вспомнила, как перекладывала по-гусиному нутро ратаэша гилэтов. Жив ли Гельдияр? Отец его, старый лекарь Арагор, поди, давно ушел по Кругу… Застыла на миг дыханием, не давая проникнуть в мысли всегдашней боли о сыне. И, слава богам, отошла маета, что не спрашивает дозволенья, когда ей явиться.

Завернутую в листья тушку знахарка положила в пепел под горячие угли. Отвязала суму Берё – пусть побегает вольно. Пес привык носить поклажу на боках, как вьючный олень. А мальчишкам любопытно, что прячется в суме, только и успевай отвечать на вопросы.

– Зачем тебе этот горшок с узким горлом?

– Муравьев в него соберу, закупорю – и на солнце, чтобы кислота вытопилась, суставы больным смазывать.

– А эта травка для чего?

– Для полезного отвара.

– Раз больных лечишь, значит, ты – удаганка?

– Удаганки – волшебницы, а я – знахарка. Нет у меня джогура чудеса творить, – слукавила Эмчита. – С духами незнакома, по чужим мирам не гуляю. Где мне, незрячей…

– А правду говорят, что удаганки погодой повелевают?

– Все кудесники вольны вызывать ветер, дождь и снег. Завяжет шаман или удаганка три узла на ремне, распустит один – затеется ветер. Распустит второй – ветер усилится, а уж если все три – жди бурю.

Уши у Берё навытяжку, тоже слушает, вертит туда-сюда четырехглазой мордой. И ему, видать, интересно, коль разговор о шаманах зашел.

– Может ли простой человек править ветрами?

– Может, если волшебный камень Сата повезет ему отыскать.

– Расскажи о нем! – придвинулись ближе ребята.

– Во внутренностях некоторых хищных животных иногда образуются камни. Волшебным Сата обыкновенный камешек становится, если во время грозы в хищника случайно попадет семя молнии. Оно наделяет камень властью над стихиями неба в тех местах, где обитает зверь. Правда, ему самому от этого ни жарко ни холодно. Но вот человек, который добудет зверя и обнаружит в нем Сата, становится хозяином погоды. Зимой носит находку за пазухой и не мерзнет, летом подвязывает под гривой лошади, тогда ей прохладно и оводы не кусают. Захочется хозяину дождя – окропит камень водой, и тут же закапает дождь. Но стоит счастливчику показать кому-нибудь Сата, семя молнии гибнет, и камень превращается в обычный голыш.

– А в птицах он бывает?

– Встречается.

Близнецы кинулись в кусты ворошить выпотрошенные гусиные кишочки.

Эмчита улыбнулась:

– Не в рыжелапчатых. В хищных птицах его находят – в соколах, ястребах, коршунах. А самую большую власть имеет великий орлиный Сата – дитя молнии и грома. Он появляется в гнезде орлов раз в двадцати двадцатках весен, и высиживает его орлиная матушка. Это притом, если гнездо свито в священном месте, где пресекаются пути-дороги миров. Величиной камень с яйцо орла, радужно-прозрачный и сверкает, как льдинка на солнце. Опустишь в воду – не видно его, такой прозрачный! Говорят, в нем собрана красота неба, а в середке горит небесное пламя. Восемь граней на камне, и в каждой, смотря как повернешь, то луч вспыхивает, то сполох играет. Начнешь рассматривать – восемь раз отразишься чище, чем в глядельце, и даже чем в озерной глади спокойным днем…

Атын вспомнил о самоцвете из песни кузнеца орхо. Так вот что лежало в гнезде орлов!

– У каждой грани своя волшебная сила, – продолжала Эмчита. – Соединяясь, силы приводят Сата в равновесие и сообща чувствуют грядущие события. К неприятностям камень становится тусклым, чуя зло – трещит, к горю – тяжелеет, а заплачет – миры содрогаются. Да, он умеет плакать, смеяться и петь, представьте себе – он поет! Если легчает – жди радости, а к большой удаче в нем загораются звезды. Его и камнем-то сложно назвать, ведь это живое, мыслящее существо, с собственной памятью и разумом. Воля такого Сата выше, чем власть над дождем и ветрами. Есть у него особые свойства: отражать не только внешнее, но и внутреннее. Отражая души и Сюры людей, он усиливает стихии чувств. Преломляясь в отражении, чувство обретает плоть. В руках хорошего хозяина камень делает мир добрее.

– А если попадет к плохому?

– Подумать страшно! Тогда он оборачивается к людям сущим злом.

– Значит, Сата – оборотень, – поежился Чиргэл.

– Почему оборотень? – удивилась Эмчита.

– Раз он оборачивается-то!

– Оборотень – не камень. Это человек-зверь.

– Какой он?

– С виду обычный, но изнутри его кожа покрыта шерстью, либо чешуей. В полную луну оборотень вывертывается наизнанку и превращается в зверя или рыбу.

– Кто из них настоящий – зверь или человек?

– В том-то и печаль, что оба – настоящие…

Эмчита потянула носом воздух, пахнущий печеным мясом:

– Ну, что там у нас с едой?

Люди уплетали гуся, а Берё лежал, положив морду на лапы, и глотал слюнки. Чэбдик кинул поводырю кость. Тот возмущенно поглядел на мальчишку и отсел в другое место.

– Правильный пес, – засмеялся Чиргэл.

– Наша невестка, жена страшего брата, тоже пернатых не ест, – заявил Чэбдик.

– Ей нельзя есть гусей, а то ребенок, сидящий у нее в животе, родится глупым, – объяснил Чиргэл шепотом. Рот ладонью прикрыл, чтобы дух гуся не обиделся, ненароком услышав свое имя.

– Еще она не ест налимов и щук, – добавил Чэбдик. – Боится, что малыш будет сопливым.

– И яйца утиные мы ей нынче не приносили, – от яиц детки, говорят, глохнут…

Двинувшись к дому, за излучиной озера мальчишки увидели в воде Олджуну – приемную дочь багалыка Хорсуна. Тихие волны нежно покачивали смутное тело, из них выступали белые холмики груди.

Ребята стыдливо отвернулись. Заметив людей, девушка опрокинулась на живот и презрительно выставила бугорки крепких ягодиц.

Атын оглянулся на плеск, и вместо волн вокруг Олджуны ему почудились черные щучьи хребты. А еще показалось, будто в зарослях боярышника мелькнули желтые волчьи глаза.

* * *

Такого жаркого лета, чтобы кони под седоками падали от зноя, не помнил даже старец Кытанах. Работать народ выходил к ночи, на радость комарам. А днем неистовствовали оводы. Они падали на коров, жужжащие, полосатые, как крохотные лютые бабры, и доводили бедняг до буйного помешательства. Коровы срывались с места и мчались кто куда. Спасение находили только в воде. Стада заполонили обмелевшие озера и утопали в них по горло, поедая кувшинки и молодую осоку.

Отойдя от коров подальше, Атын с Илинэ забрались в кусты черной смородины на берегу Травянистого. Рано поспевшие гроздья манили глаза в путаницу смородинно-тальниковых лоз. Объевшись ягоды, поплескались в перегретой, заросшей ряской озерной водице. Сюда бы Бегунью, чей поток прыгает с гор по ступеням и кипит студеной пеной в выбитых водопадами нишах! Но дорожка к заливу Большой Реки, где сохраняется дремучий холод глубин, ближе тропы к горной речке. Дьоллоха еще нет, некому за младшими следить-запрещать… Они сбежали к заливу.

Из прибрежного леса вздымались вершины трех острых утесов. Издали казалось, что из-под земли высунулись зубья гигантских каменных вил с поддетой на средний зубец травинкой – на макушке утеса одиноко маячила старая раскидистая сосна. Неведомо, как занесло сюда золотистое семя, и упрямое создание Творца сумело закрепиться в трещине на юру. А может, когда-то тут высилась горная гряда с сосновым бором. Потом время разъяло ее на три осколка, верховой лес сгинул и вершины утесов обточили ветра.

Глазастая Илинэ первой поняла, что сосна умирает. Видно, сухая гроза, что прогрохотала в начале лета, расщепила ее молнией надвое. Две подпаленные кроны тянулись к небу там, где раньше ершилась одна. Снизу пласт каменистого дерна приподнялся и зиял теперь открытой расщелиной, увитой паутиной корней… А чуть ниже под новой прорехой в глубокой скальной впадине топорщился сучьями бок гигантского гнезда. Орлиная колыбель превышала человеческий рост!

Хозяева-орлы, бронзовые в лучах солнца, парили над заливом. Могуч был сородич Эксэкю, но крылья подруги едва ли не в треть превосходили его размах. Беркуты учили летать птенца.

Оседлать бы таких птиц, вцепиться в шейные перья, и пусть попробуют сбросить, рассекая со свистом воздух в стремительных поворотах-бросках! А после медленно плыть по небу, как на усмиренных крылатых конях, оглядывая долину, пока в сумеречном лесу не утихнут певчие птицы…

Крупный слеток, с темной спиной и светло-бурым подбрюшьем, перепархивал с утеса на утес. Неровно кружился в вышине, пробуя силу крыльев. Движения воздушных потоков легко читались по узорам его полета. Нелегким было испытание. Отдыхая на выбитых ветрами уступах, птенец неуверенно перебирал лапами карнизы, беспокойно чесал клювом у себя под крылом и снова летел. Долго взрослеют орлята. До полной зрелости малому расти и мужать несколько весен. Не осилить ему осенью дороги в чужедальний Кытат. Должно быть, нынче Бык Мороза не так взлютует, коль орлы решили передюжить зиму в долине.

Отдавая все внимание слетку, птицы не заметили ребят в кустах. Но тут неподалеку послышался шум-треск. Кто-то наступил на сучок и, не таясь, затопал дальше. Орлица сделала тревожный круг над птенцом, и величественная троица полетела в горы к Каменному Пальцу.

Над кустами показался спугнувший птиц двуногий зверь – человек. Голова его, похожая на ворох хвостов белок-огневок, могла принадлежать только одному человеку в Элен – мальчишке Болоту из заставы. На весну старше Атына, Болот был выше его, отнюдь не приземистого, ровно на свою рыжую голову. За плечом паренька хвастливо торчал рог нового лука. Оружие больше напоминало боевое, чем охотничье.

– Новости есть? – поинтересовался Болот, расплываясь в широкой улыбке.

– Есть, – свирепо откликнулся Атын. – Мы за горбоносами наблюдали, а ты расшумелся, как лесной старик в малиннике, и они улетели!

Болот виновато почесал лоб:

– Откуда ж я знал?

– Он не нарочно, – вступилась Илинэ.

– Справный лук у тебя, – помедлив, сказал Атын. – На кого охотишься?

– На всякий случай взял, – пояснил Болот. – Вдруг ветвисторогих встречу. А так, я по мишеням стреляю. Тренируюсь для Посвящения. Может, через год примут в дружину.

– Правда? – завистливо усомнился Атын.

– Зачем мне врать? – удивился Болот. – Пора уже. Ведь и матушка моя – посвященный воин!

– А говорят, переступит женщина через боевую снасть и все испортит…

– Завистники много чего говорят! Матушка лучше всех стреляет из лука. Все, что нужно уметь воину, умеет лучше многих мужчин и всегда готова к войне с врагами!

– С кем это?

– С гилэтами, например. – Болот повернулся к Илинэ: – Есть у тебя лук?

– У братьев есть, – ответила девочка уклончиво.

– Хочешь, подарю тебе свой прежний? Он легкий совсем, а бьет хорошо. Я подучу.

– Да! – обрадовалась Илинэ.

– Пока попробуй этим стрельнуть. – Болот протянул свой лук, но Илинэ не смогла удержать.

– Девочкам нельзя прикасаться к мужскому луку, – угрюмо напомнил Атын.

– А разве бывают женские? – насмешливо спросил Болот.

Атыну не нравилось, как чужой мальчишка смотрел на сестру – искоса, будто изучая. Но тоже попробовал – вдруг так интереснее?

Нет, Илинэ была все та же. По спине лохматились тугие косицы, глаза блестели, как две ягоды черной смородины с лучистыми звездочками в глубине. Что-то раньше не замечал этих звезд. Красиво… Вот еще! Атын устыдился. Грешно рассуждать о красоте сестры. Но внезапно подумалось: а ведь она ему не совсем сестра. Даже совсем не сестра…

Что корчит из себя этот рыжий? Хвастает, разговаривает снисходительно, вещи с ходу раздаривает. Ишь, какой щедрый! И Илинэ хороша – сразу согласилась взять старый лук. Он, поди, уже никуда не годен… А попроси Атына, и он бы дал свой пострелять.

Болот разглядывал утес с орлиным гнездом.

– Смотрите, сосна сломалась.

– Только что заметил?

– Спорим, заберусь туда? – прищурился рыжий.

– Как будто я не смогу! – усмехнулся Атын задиристо.

– А если орлы вернутся? – испугалась Илинэ. Но разве мальчишек удержишь! Поскакали к подножию ретиво, будто не скала вздымалась перед ними, а песчаная горушка.

– Чур, я с правой стороны полезу, ты – с левой! – крикнул Болот.

– Мне все равно, – отозвался Атын.

Обгорелые рога сосновой кроны упирались в небо в каких-то трех двадцатках шагов вверх. Но легкий подъем по покатому подножию кончился, и обнаружилась огромная разница между шагами по ровной земле и по отвесной горе. Атын медленно пополз на крутую грудь скалы с выступа на выступ. Подтягиваясь, цеплялся за щербатые пластины дрожащими в натуге пальцами. Проверял следующую ступень босой ногой на крепость, становился на нее и, передохнув, карабкался дальше. Гулкий сердечный ток подступал к горлу, учащенное дыхание превратилось в прерывистые толчки. В гудящей от напряжения голове прокручивались обрывки мыслей. Болот, должно, уже забрался на вершину, смеется теперь над ним… А Илинэ? Досадует на брата, жалеет? Или собралась уйти? Не взойдешь – назовут трусом…

Безжалостное солнце опаляло затылок и спину, залитую струйками пота. Выпячивая нижнюю губу, Атын безуспешно пытался сдуть с бровей едкие капли. Они затекали в глаза, щекотались в носу. Повеял бы хоть малый ветерок, высушил мокрый лоб! Ведь не то что рукой, но и плечом не вытереть лицо. Покачнешься и канешь вниз, куда и одним глазком глянуть страшно… А вдруг впрямь орлы прилетят? Тогда вовсе несдобровать. Сбросят со скалы и еще в воздухе начнут рвать тело острыми клювами. Говорят, орлы кормят птенцов самым мягким мясом. Слеток полакомится свежей печенью. Внутренности Атына превратятся в силу крыльев орленка, в его верный полет…

Кошель с Идущим впереди прижался к горячему камню.

– Помоги, брат!

Вспомнилось, как чужеземец с белыми глазами винил в людоедстве. Белоглазый был прав. Атын, как хищный беркут, съел свежую печень брата… его плоть и Сюр, и все еще смеет просить о чем-то для себя!

Скользкие от пота руки затрясло сильнее, но тут посчастливилось нащупать ногой прочный выступ. За ним темнело довольно просторное углубление, усыпанное птичьим пометом. Если добраться до этой выемки, можно лечь в нее боком. Не двойник ли помог?

Пристроившись, Атын наконец-то отдышался и обтер лицо. В глазах посветлело. Скосил их книзу – Илинэ стоит со сложенными в мольбе ладонями. Крикнула что-то, не расслышал из-за грохочущей в ушах крови… Двигаться не хотелось. Лежать бы так и лежать. Пришла трусливая мысль: сестра сбегает за взрослыми и кто-нибудь снимет его отсюда. А то ведь самому не слезть.

Нет, надо ползти вперед. То есть вверх. Другого пути нет. А там, на вершине, они с Болотом что-нибудь придумают.

Руки немного отдохнули. Гудят в запястьях, но почти уже не дрожат. До края спасительной расщелины с вздыбленными корнями осталось немного. Атын рассчитал путь: ступить на узкую пластину, потом в выбоину, втиснуться в продольную скважину-ветреницу, и рукой подать до корней. Только бы не сорваться, а главное – заставить себя выбраться из выемки и продвигаться дальше, назло усталости. Вопреки ручьям пота, что щиплют и ослепляют глаза.

Изловчился подняться. Нога встала на каленую солнцем пластину. Каждое движение – новая саднящая боль в ободранных ногтях и ладонях. И новая радость: шаг жизни. Трудно шагать живому в небо.

У скважины оказались режущие кромки. Кожа на боках засаднила, но удалось впихнуться – будто законопатил собою дыру. Выглянул осторожно. Совсем рядом кривилась на смещенной плите сосна. Были видны расколотый ствол, обугленные ветки и черная хвоя в том месте, куда ударила молния. В расщепе плотная древесина, высушенная неимоверным жаром, блестела, как старая изжелтевшая кость, а обе косматые маковки продолжали неистово зеленеть поверх обгорелых ветвей.

Трудолюбивые корни год за годом перемалывали каменистую почву, разбивая слои камня. Дерево, выросшее здесь, любило свой утес и любило жизнь. Держалось, обхватив волосатыми корнями скалистую глыбу с жалким клочком дерна. Потому сосна и не рухнула, когда молния ее убивала, что изо всех сил вцепилась в матушку-землю. Выворотила вместе с дерном каменную плиту величиною со стол.

Атын схватился за нижний клок живых и удивительно крепких корней, подтянулся к расщелине. Влез в нее, и вовремя. Носом хлынула кровь, колени заходили ходуном.

– Держись! – крикнул Болот сверху. – Ногами о скалу упирайся. Сейчас тебя вытащу!

За накренившейся плитой Болота не было видно. Сбоку начала спускаться толстая сосновая лапа. Атын промокнул нос подолом, потянулся к ветви… И тут послышался шум крыльев!

Мальчик вжал голову в плечи. Сейчас разъяренная орлица клюнет в затылок! Не успела – скользнул в гущу корней, усыпался сухою землей. Может, не достанет… Пот мгновенно охладился, знобкими змейками пополз по лопаткам, вспучив мурашками кожу. Одно хорошо: кровь в носу замедлилась, будто свернулась от страха. Покапала и перестала течь. Атын поморгал пыльными ресницами, удивился – мелькнувшее крыло было совершенно черным. Погодя, подумал: если смотреть против солнца, и светлое покажется темным.

Мощная ветвь раскачивалась, защищая от нападения. Наверное, Болот нарочно ее ворочал, чтобы орлица не могла подлететь. Снова близко метнулось черное крыло. Птица вдруг едва ли не в ухо каркнула: «Каг-р, кар-ра, кар-р!»

Ох, да это ж ворона! Противница орлов, охотница за мертвечиной! Что почуяла, мерзкая?

Кинутый в падальщицу ком земли попал ей в хвост. Ворона отлетела, суматошно кружась. Но было уже не до нее: ноги не удержали движения, предательски подогнулись и потеряли опору. Мальчик невольно ухватился за ветвь… и вынесся в воздух! Повис над расщелиной на сосновой лапине, мотаясь и в кровь расшибая о камень локти и колени.

– Держись! – отчаянно прокричал Болот.

Ветвь затрещала. Наверное, перетерлась на изломе плиты…

– Ногами в скалу упирайся! – надсаживался Болот, да разве поможешь криком? Ветвь не вытерпела усилия, обломилась с треском… Атын полетел вниз, осыпаемый градом мелкого сыпуна.

…Вокруг возвышались стены из плетеных сучьев. Ослепительный луч сверкнул рядом. Атын поднял дрожащую руку, подвинул к лучу. Тот оказался твердым и едва поместился в ладонь. Откуда-то всплыл далекий певучий голос: «…все так же горит самоцвет влекущим огнем, и лишь горный знает орел…» Мальчик прижал твердый луч к груди и погрузился в темень.