Тонгот по имени Нургову́ль привез в Эрги-Эн больного отца, пораженного злым недугом. Хворь стесняла движения тела и мысли старика. Сын надеялся, что жрецы Элен излечат его. Озаренные старались, но ничего не вышло.

Две собольи связки отдал тонгот кузнецам орхо за большой отражатель лиц. Думал, если отец посидит перед глядельцем несколько дней, может, бес хвори пристынет к отражению и удастся поймать коварного. Но бес оказался хитрым. Не выглянул, сколько Нурговуль ни следил, держа наготове кусок темной ровдуги с обрывком сети.

Вопреки опасениям багалыка, торжища завершились благополучно. Опустел Эрги-Эн. На левобережье, с позволения старейшины Силиса, осталось только кочевье ньгамендри. Попасут оленей в здешних горах и потихоньку двинутся в свои леса.

Тонгот с больным стариком собрались было восвояси домой, но злосчастный проглотил за обедом кость и она застряла в глотке. Сын снова поспешил к жрецам. Те сами могли вынуть помеху, но Сандал вспомнил о шамане ньгамендри, чей диковинный посох с острым концом напоминал орудие. Отосут рассказал, как этот человек помог ему быстро поставить на ноги ботуров, отравившихся напитком из корней сарданы. Умелым врачевателем оказался чародей. Он и Хорсуна сумел убедить, что ядовитый гриб, скорее всего, попал в напиток случайно. Не заметили, мол, высохшего спорыша, что прилепился к луковице сарданы, растерли в мучицу вместе. Немного его надо, чтобы целому войску животы скрутило. Отосут не поверил, но не стал тревожить багалыка сомнениями. На том покуда и успокоились.

Сандалу, чье неприязненное мнение о северных кудесниках сильно поколебалось, хотелось глянуть на искусство шамана. А вдруг он возьмется вылечить стариковскую болезнь? Отправились к ньгамендри.

Женщины возле чумов занимались повседневными делами. Сборы и вьючение оленей, доение важенок, шитье, готовка пищи на день и впрок – все кочевое хозяйство и домашние труды лежат на женских плечах. Всякий раз, разделывая мясо и рыбу, приходится заботиться о запасах. Зима-ревнивица и сытным летом не отпускает северного человека, заставляет думать о себе ежедневно.

На перекладинах у костров коптилось-вялилось нарезанное узкими полосами мясо. Скрученные спиралями мясные ремни пополнят торбы для сушеной снеди. Изнанку шкур забитых к обеду оленей хозяйки покрыли свежей кровью и присыпали мелко рубленым луком и черемшой. Подсохнет, и нальют еще, слой за слоем. Как отвердеют последние, женщины отделят от шкур гибкие темные пластины и скатают рулонами. Зимой будут варить кашу из пряной кровяной стружки.

У дымокуров скучились священные белошерстные олени. Сколько людей в роду – столько и священных оленей. Их не используют для работы, не забивают на мясо. Едва человек заболевает, животное-оберег прихватывает в себя недуг и уходит лечиться в тайгу. Если хворь оказывается сильнее и убивает оленя, шаман выбирает человеку нового защитника. Нежной опекой окружены в стойбищах живые талисманы рода. Они и сами ласковые, ручные, а понятливые почти как собаки и любят поиграть.

Рядом с белыми оленями крутилась ребятня. Увидев четверых незнакомцев, дети тотчас разбежались кто куда. Гость в светлой звончатой дохе нагнулся к куче хвороста и, выудив прячущегося за нею малыша, поздоровался, как с взрослым:

– Новости есть?

– Есть, – пискнул тот, схватился за ножичек на поясе и собрался заплакать.

– Ну-ну, – засмеялся травник, – нам ли, богатым новостями людям, бояться друг друга?

Порылся в складках своей длинной дохи и протянул ребенку желтую нельгезидскую сласть на палочке:

– Отведи-ка нас, герой с ножом, к чуму вашего чародея Нивани.

Шаман молча выслушал гостей и кивнул на бревешко, лежащее в куче лиственничных веток у стены: «Присядьте». Откинутый полог впускал довольно солнца. Летом в ровдужном жилье обычно дышать нечем от духоты, а тут было прохладно и пахло свежей смолой.

Сандал осмотрелся. Увесистая покрышка чума опиралась на треножник, связанный сверху тальниковым лыком и расширенный перекладинами. Видно, хозяин решил не добавлять поддерживающих жердей из-за недолгой по времени стоянки и очаг не сложил. Однако огонь – сердце чума – горел и курился посредине в горшке. С правой перекладины свисала сума, украшенная мордочками пушных зверьков и волчьими клыками. У входа лежала связка шкур. Один на другом стояли два берестяных короба. К ним был прислонен спорный посох, из-за которого стражи не пускали шамана на базар.

Нивани распахнул крышку верхнего короба – укладки для посуды и мелких вещей. Достал из выемок четыре каменные плошки, зажег их, расставил вокруг и плотно затворил полог. Раздался запах тающего смальца сурка с черной шапкой, чей жир горит ярко, долго и совсем не чадит.

Беспрерывно кашляя, старик уставился на пламя ближней плошки слезящимися глазами. Шаману стоило труда заставить его открыть рот. Бедняга мало что понимал. Сандалу почудилось, что Нивани тихонько позвал кого-то и вроде бы щелкнул пальцами, прежде чем приблизить ко рту старика ладонь. Застрявшее с громким харканьем вылетело в подставленную руку. Это оказался окостыш бабки путового оленьего сустава. Передохнув с облегчением, старик косноязычно поблагодарил избавителя, и взгляд его вновь уперся в огонь.

– Отец ни на что не жалуется, но он потерял интерес к жизни, – пояснил Нурговуль. – Двигаться и разговаривать стал плохо. Наш шаман пытался помочь и не смог. – Смущенно косясь на жрецов, добавил: – Озаренные тоже…

– Я сразу понял, что не за малой надобностью вы ко мне втроем явились, – хмыкнул Нивани. – Родом отец с реки Белю́й?

– Да, – сумрачно подтвердил Нурговуль, опустив голову. – Как ты догадался?

Шаман присел на пятки там, где рассеивался свет и на стенах качались косматые тени.

– По Сковывающей болезни твоего отца. Ты, конечно, слышал о ней.

Вздрогнув, тонгот вскинул тоскливые глаза.

– Слышал, – ответил упавшим до сухой сиплости голосом и стиснул колени побелевшими пальцами. – Но надеялся, что не эта лютая немочь снедает его…

– Можно ли остановить хворь, не дать ходу дальше? – спросил Отосут.

Нивани печально покачал головой:

– Я видел таких больных и тщетно пытался лечить одного.

– Но ты бы все же хорошенько выспросил шаманских духов, – взмолился Нурговуль, – вдруг да хоть что-нибудь выйдет? А за оплатой я не постою, даже если ничего не удастся. Я неплохой кузнец, могу сработать все, что тебе понадобится.

Шаман встал с нахмуренным челом, в глазах метнулись огоньки. Тонгот пристально следил за ним и отчаянно заклинал взглядом, больше не осмеливаясь просить вслух.

– Ладно, – медленно проговорил Нивани. – Погляжу в глубь его мыслей. Но пусть слова об оплате останутся словами. Я не беру подарков, если мое умение не в силах бороться с болезнью. Помощь кузнеца мне, вообще-то, нужна, но ручаться, сам понимаешь, нельзя и за малость… Предупреждаю: что бы я ни делал, как бы при этом ни вел себя твой отец, не вмешивайся и молчи.

Отосут вопросительно глянул на главного жреца. Может, им выйти? Но глаза Сандала горели мальчишеским любопытством.

Нивани углубился в себя и, казалось, забыл о гостях. Снял с заостренного наконечника посоха каповую «обувку», окурил веточкой шалфея и вдруг оседлал, будто трёхвёсный мальчуган палку-коняшку. Посох мгновенно ожил в руках, сам по себе задвигался, заиграл-зазвенел девятью колокольцами, как неведомое, наделенное разумом существо. Нагнувшись к костяной головке навершия, шаман пошептался с нею и восемью красными человечками на опоясках, плавно повернулся вокруг своей оси. Шепот становился отчетливее, голос понемногу звучал все громче и резче.

Сандал прекрасно знал язык ньгамендри, однако тут не понял ни слова. Нивани разговаривал с посохом на каком-то незнакомом наречии, может быть, очень древнем, в котором слышались носовые и хоркающие звуки. Пятки шамана крутнулись на месте, остатки дымной травы подхлестнули седалище:

– Гэй, гэй! Ну-у-у-у!

И не человек, а неистовый смерч закружился посреди чума! Тяжелый полог взлетел было огромным крылом, но тотчас грузно опал, обвис, оставив вдлинь голубую полоску неба. Огоньки в плошках легли по ветру и, треща, прерывисто затрепетали.

Нивани продолжал покрикивать на том же первобытном языке. Слова превратились в знаки и стали зримыми. Они дико плясали в русле свистящих вокруг вихрей. Бешеными спиралями крутился белесый столб, в нем мелькали багровые лица, глаза выкатывались из орбит, рты были раззявлены в безмолвном крике. В воздух выносились, мелькая, то белая оленья голова с ветвями рогов, то огненный лисий хвост, то увитая цветным ремешком прядь иссиня-черных волос. В середке просвечивали ребристые ободья, прикрепленные к натянутой повдоль низке крупных бусин. Чудилось, что тело шамана оплавилось, и внутри смерча вертелся уже не он, а его обглоданный исступленным вращеньем костяк.

Сандал взволновался: не в самом ли деле спекся Нивани? Посунулся ближе и отпрянул – шквальный ветер пыхнул в лицо! И тут же воздух в чуме сделался таким туманным и плотным, что стало трудно дышать. Ураганный столб замедлил ход, повернулся еще раз-два и замер на обороте, как вставшая дыбом волна.

Столб стоял всего мгновенье, но все отчетливо увидели в его глубине Нивани – он сидел на серебристо-белом олене. Волосы клубились змеиными кольцами, тело густым частоколом окружали пучки железных трубочек. Медный идол на животе в жутком хохоте открыл зубастую пасть, устрашающе тряся ушами-ладонями, проткнутыми звериными костьми…

Не успел Сандал глазом моргнуть, как прозрачный столб с шумом и звоном рассыпался в воздухе. Нивани выпал из вихря и уже лежал на земле с посохом в руках.

По животу жреца растекся тягучий холод. Нешутейно мерещилось, что напрочь приморозился к бревешку – пальцем двинуть не мог. Удивился, когда окостеневшая шея сумела-таки с хрустом повернуться к старику. Тот пролепетал:

– Далеко полетел.

– Кто полетел? Куда? – вопросил его сын в испуге.

– За мной, – пояснил хворый с досадой. – Далеко. Туда, где я остался ребенком.

Длинные веки Нивани подрагивали. Глаза под ними были неспокойны, ноздри расширились, словно у голодного человека, почуявшего аромат вынутого из горшка мяса. Шаман вроде бы спал и судорожно подергивался всем телом, как молочный щенок.

Внезапно старый тонгот издал душераздирающий вопль:

– Матушка-а-а-а!

Скрюченные пальцы больного с силой сдавили собственное горло. Несчастный захрипел, белки глаз закраснели и выпятились. Подстегнутый ужасом, сын решил вмешаться, пока отец сам себя не задушил, да только подхватился, как тот уже отбросил руки от шеи. Сбитое дыхание почти сразу же наладилось, туповатое лицо просветлело. Озираясь вокруг, он вдруг заговорил тихо, но вполне внятно. Сандал не сразу узнал в его голосе, прежде тусклом и шамкающем, вразумительный голос Нивани:

– Низко еду. Еще ниже спускаюсь между двух лун, между двух течений… Бегут друг другу вразрез… Силу корней памяти достаю, вкладываю в одряхлевшую душу Пача́ки.

– Великий шаман, – прошептал Нурговуль, вытирая со лба холодный пот. – Он узнал имя отца!

Из чрева старика послышался негромкий детский голосок. Ребенок звал кого-то. Отдаленный рокот грома прервал слабый оклик, прокатился по чуму громыханьем невидимой бешеной погремушки.

– Вспоминает, – произнес Нивани в глухо клокочущем стариковском горле.

– Дитя мое! – вполне разборчиво простонал вслед за тем безысходный женский голос. – Дитя мое, выхода нет, мы заблудились и умрем здесь…

Старик застыл с запрокинутой головой, глаза зажмурились. Глотку его, казалось, доверху заполнил бушующий ветер. Детский голосок возвратился и ясно воскликнул:

– Матушка, не плачь! Я вижу солнечный свет, он близко!

Нурговуль не смотрел на отца. Его сотрясали рыдания.

– Обними свое тело, прими себя – в себя! Держи крепко, не отпускай! – крикнул устами старика Нивани.

Пачаки съежился, прижал к себе скрещенные руки, но нечто призрачное, струясь из его груди, как вода, забилось под ладонями, заиграло бликами отраженного света. Сын готов был броситься, задержать на Орто чистую, не запятнанную болезнью детскую душу отца. Но, упрежденный шаманом, лишь зубами скрипнул, бессильный помочь.

Борьба продолжалась недолго. Брыкнув в немощных пальцах, призрак ребенка оттолкнулся от впалой груди. Взлетел к дымоходу голубоватой дымкой и пропал, слился с блеснувшим лучом… Словно подкошенный, рухнул старик на приспевшие руки сына.

Шаман задвигался, звякнули бубенцы. Сухое пыльное облако взметнулось кверху. Отряхиваясь и чихая, Нивани проворчал:

– Смертельное семя…

Старик мучительно закашлял. По морщинистым щекам его текли слезы памяти, лицо кривило страдание. Он еще прощался с кем-то дорогим, утерянным навсегда, но ожившие было глаза быстро угасали и подбородок привычно ослаб. Сын почувствовал, как вновь деревенеет отцовское тело, разбивая остатки надежд.

Слова Нивани прозвучали одновременно как утверждение и вопрос:

– В детстве Пачаки побывал в Бесовском Котле, что находится в Долине Смерти.

Тонгот трудно сглотнул. Заговорил не сразу, сдавленно, еле слышно:

– Когда ему было всего восемь весен, их с матерью застала в лесу сильная гроза…

Рассказ прерывался плачем и вздохами.

– Они забежали в глубокую пещеру и заметили внизу отблеск огня. Спустились к нему и обнаружили входы в другие пещеры. В каждой горел костер. В это невозможно поверить, но холодное пламя не шевелилось. Так уверял отец. – Нурговуль кивнул на задремавшего старика. – Два больших железных человека возвышались у одного костра, как изваяния. Великаны были бездыханны, однако многочисленные глаза на их лицах и телах светились и вспыхивали. Бабушка с отцом кинулись к главной пещере, но не нашли ее и поняли, что заплутали. Убегая от мертвого огня, они оказались в сплошной темноте.

Внутри шаманского чума было тихо. Голос-шепот тонгота заполнил жилье.

– Не одну варку мяса бродили они во мраке, пока не посчастливилось увидеть солнечный свет. Вышли из норы на небольшую поляну. На ней росли причудливые травы, и высокие медные стены окружали ее. Отец едва отыскал воротца, небольшие, двум коням не разойтись. За стенами простиралась долина, окруженная мертвым лесом. Он был повален на целый ночлег пути кругом, хотя ветер там не живет. Встретились им узел неживых дорог, смоляное озеро и пустынные аласы с вечно жухлой травой. Неизвестно, как и за какое время все же добрались домой…

Тонгот говорил, не поднимая головы.

– Род наш откочевал подальше от Долины Смерти. Бабушка вскоре ушла по Кругу. Отца мучили страшные боли. Побелела кожа, выпали волосы и ногти, но он все-таки выздоровел и стал жить дальше… Казалось, все обошлось хорошо. Отец вырос, женился. Народились мы с сестрой. А пять весен назад наша матушка умерла от грудной болезни, и к нему вернулся старый недуг.

Нурговуль наконец поднял плачущее лицо:

– Неужто совсем-совсем ничего нельзя сделать?

– Даже богу судьбы не дозволено поворотить время вспять, – ответил Нивани. – А я простой шаман… Ты видел – я пытался вернуть твоему отцу хотя бы частицу памяти. Увы, корни ее отсохли и почти все воспоминания покрыты мглой. Однако Пачаки повезло куда больше по сравнению с другими. Люди, на горе свое попадавшие в Бесовский Котел, живут обычно не дольше семи-девяти весен.

– Что будет с отцом?

Луч солнца упал из дымохода на кучку пыли под ногами шамана, и в его свете вспыхнули танцующие пылинки.

– Тяжкий вопрос, – смутился Нивани. – Скажу честно: Сковывающая болезнь беспощадна. Постепенно мышцы Пачаки оцепенеют, он забудет мысли и речь.

Нурговуль опустил лицо в ладони, и плечи его бурно затряслись. Нивани бросил в чашку желтоватый комочек, вынутый из потайного разреза в одежде, взболтал с водой и дал выпить тонготу. Это было средство, хорошо знакомое Сандалу, – Каменная смола. Он сам часто прибегал к ней для укрепления духа.

– Прошу, не говорите никому, – пробормотал Нурговуль.

Шаман и жрецы заверили, что будут молчать. Повременив, Нивани добавил:

– Сожалею, но вынужден предупредить…

– Знаю! – вскинулся тонгот. – Я холост и не помышляю жениться. Возле сестры моей не околачиваются женихи, хотя Не́рми очень красива…

Отец с сыном попрощались и заторопились к берегу, где их ожидали лодки попутчиков.

Когда за тонготами опал полог, Сандал спросил:

– Его нежелание создать семью связано с болезнью?

– Да, – вздохнул Нивани. – Едва увидев старика, я смекнул, что он спускался в Котел. Следовало узнать, когда это произошло, а расспрашивать сына показалось неловко. Вы, наверное, поняли: вначале он не собирался упоминать о Долине Смерти. Надеялся, что обойдется, до последнего верил в чудо… Но солгать я не мог. Коварный недуг, сокрытый до времени в крови, язвит и потомство человека. Род обречен, детей Пачаки рано или поздно постигнет та же участь.

– О долине с неживым воздухом поется в старинных сказаниях, – проронил Сандал.

– Она находится от вас на расстоянии ночлегов в целую луну.

– Неведомая болезнь, косившая некогда целые стойбища, тоже известна издревле. Стыд нам: мы, жрецы, в первый раз с нею столкнулись.

– Чего же стыдного? – возразил Нивани. – Радоваться надо, что недуг стал редок. Живущие в том краю люди стараются выведать о случайных посещениях проклятого места. Сохраняется боязнь родниться с теми, в чью кровь навлек порчу Бесовский Котел. Всем известно: люди, пораженные Сковывающей хворью, именно там вдохнули с пылью семя Ёлю, как вы, люди саха, называете духа смерти. Это семя пожирает мозг. Звери и птицы знают об опасной долине.

– А как же растения на поляне за стенами?

– Очевидцы говорили, будто травы там обычные, но высоты и мощи невероятной. Цветы размером с добрую мису, а листья на толстых стеблях огромны и кожисты, как крылья летучих мышей. Возможно, растения питаются Сюром живых существ, что по неведению завернули в котел и отравились его ядовитым воздухом.

Отосут невольно передернулся в страхе.

– А слыхал ли ты раньше о глазастых железных великанах?

– Я немало слышал о Долине Смерти и размышлял над тем, что связано с нею. Мне кажется, железные великаны – это не люди, а хитроумные устройства в виде человека. Когда-то они могли двигаться. Между прочим, в древности Бесовский Котел называли Котлом Самодвигой. Он якобы перемещался по земле, сам собою катился на круглых подпорках, о чем осталась память в давних коленах.

– Кто же заставлял его катиться?

– Думаю, те, кто создал и все другие приспособления в нем. Великие мастера. А со временем их творения проржавели и утеряли мощь.

– Люди? – удивился Сандал.

– Вероятнее всего. Но не без раденья демонов. То есть демоны, чье волшебство недолговечно и ложно, каким-то образом завладели разумом людей, осененных высоким джогуром, и использовали их умения.

– Зачем?

Нивани пожал плечами:

– С тех пор как Творец согнал демонов в Нижний мир, они не прекращают попыток захватить Орто, чтобы приблизиться к небу. Наше благо, что эти усилия предпринимаются редко, по прошествии многих человеческих веков. Куда торопиться демонам, чье мерклое существованье способно теплиться вечность?

– Страсти! – содрогнулся Отосут. – Неужто на Срединной нет волшебника, который мог бы обезвредить Котел? Сумел же ты пробиться в память Пачаки и даже принес с собой древнюю пыль.

– Да, сухая грязь гиблых пещер, где плутали Пачаки с матерью, ненадолго прилипла ко мне. Но это не страшно – на здоровой земле эта пыль, хранящая семя смерти, превращается в простую, коей полно на полках нерадивых хозяек… Обычно шаманы спускаются в чужую память по корням и видят, когда и почему человека постиг недуг. Если еще не поздно договориться, стараются встретиться с духом хвори. Однако Сковывающая болезнь в некотором роде и есть сама Ёлю… Я не слышал о человеке, сумевшем когда-либо столковаться с нею.

Хозяин задул плошки и открыл полог. Яркий свет залил полупустой чум. Травник поднялся, но Сандал рассчитывал еще кое о чем выспросить шамана. Нивани не очень вежливо осведомился:

– Что еще?

– У тебя было рассекание тела? Какой у тебя шаманский уровень?

Отосут с изумлением глянул на главного жреца. Что с ним случилось?! Выпалил, как мальчишка, недопустимо открытые, грозящие обидой вопросы!

Лица обоих жрецов покраснели. Сандал опустил голову:

– Прости, Нивани… Давно мечтал я поговорить с шаманом и так обрадовался случаю нашего знакомства, что несдержанный язык сам сболтнул.

Ньгамендри устало улыбнулся:

– Шаманы не обязательно болеют с рассеканием тела. Я избежал его. Мой дед был знаменитым кудесником, восьмым в нашем роду. Он выявил во мне наследный джогур, когда я еще лепетал с огнем. Но дар долго ничем не выдавал себя. Лишь после ухода деда по Кругу вихрем ворвался в меня. Мне было дозволено лечить людей средствами и приемами, известными простым лекарям, и несколькими волшебными. Дед перед смертью успел вложить в мою душу кое-какие из своих секретов. Потом пришла тяга к наукам. Ради этого я посетил далекие земли, пять весен учился у шаманов и знахарей других народов. Путешествие и учеба стали моим Посвящением.

Сандал подался вперед:

– Приходилось ли тебе где-нибудь слышать об алахчинах?

– Один из наставников упоминал о солнечном народе, который давно исчез с лица земли. Но зачем тебе знать о нем? Мало ли родов и племен возникает на Орто и пропадает бесследно, будто их смыло дождем?

– Алахчины писали доммы…

– Ныне есть разные народы, чьи мудрецы обладают знанием письмен. Правда, мне еще не встретился ни один такой ученый человек. Да и доммов я не видел.

Сандал не успел спросить, на каком языке говорил Нивани во время камлания, шамана отвлек Отосут. Травника заинтересовал способ врачеванья иглой, которому молодой ньгамендри научился в чужих землях.

Не вслушиваясь в разговор, Сандал думал со смесью горечи и почтения: «Впереди у Нивани вся жизнь. Он отличный лекарь. Умный, правдивый человек с приятной внешностью и красивым голосом. А главное – настоящий волшебник, хозяин большого джогура. Мог бы стать озаренным. Не сыскать лучшей замены мне, старому».

Вслух он ничего не сказал.