Атын проводил Илинэ и матушку. Ему тоже хотелось домой, но Лахса попросила не оставлять Манихая одного на торжищах. Тот на всяких праздниках был как рыба в воде, допоздна не оттащишь от развлечений. Мог в разговорах с ушлыми льстецами новый кафтан обменять за безделицу либо проспорить.

Близнецы Чиргэл и Чэбдик пообещали Атыну помочь увести гуляку с базара к лодкам, если тот успел дорваться до чьего-нибудь хмельного угощения и стал тяжел на подъем. А сами скрылись в людской толчее, убежали куда-то. Атын поспрашивал встречных эленцев – никто Манихая не видел. Походил возле чумов, урас, у тордохов, издавна построенных здесь и подновленных для приезжих. Заглянул в те, откуда слышался шумный говор. Будто сквозь землю Манихай провалился. Потом один знакомый сказал, будто он, кажется, к реке собирался, хозяев лодок искал.

Атын вернулся на берег, но там никого не было, даже стражей. На песке темнели следы потухших костров. Длинные доски, служившие трапезным столом, кто-то уже сложил. Рядом в воде покачивался привязанный плот. Большая весельная лодка нельгезидов стояла на приколе, терпеливо дожидаясь хозяев. Завтра, едва покажется солнце, в утреннее небо взовьются белые полотнища, понесут красивое судно в неведомые края.

Мальчик сорвал тальниковую ветку и уселся на валун. Манихай, наверное, скоро сам явится, лучше тут посидеть, а то как бы не разминуться.

Разровняв влажный песок перед собой, Атын начал рисовать острым концом ветки нельгезидскую лодку с надутыми ветром полотнищами. Так увлекся, что потерял счет времени. Солнце успело подвинуться к западу, когда на рисунок упала холодная тень. Какой-то человек перекрыл собой свет…

Атын обернулся. Над ним стоял очень высокий мужчина в одежде из черной лоснящейся кожи. Глаза его белели странно, пусто, тонкие губы извивались дождевыми червяками. Сальные волосы отливали тусклой синевой и висели вокруг лица, как сломанные крылья вороны. Сцепив руки за спиной, незнакомец медленно покачивался с носков на пятки. Вдруг он стремительно наклонился и спросил:

– Есть новости?

Атын дернулся. Белоглазый твердыми пальцами схватил его за локоть.

– Отвечай, если спрашивают! Разве Лахса не учила тебя вежливости? Чего боишься? Я не кусаюсь. – Он коротко рассмеялся, запрокинув голову. В открытом рту мелькнули ряды волчьих клыков. – Ну же, рассказывай! Я хочу новостей.

Голос его свистел, как лист резучей травы. Крепко встряхнув мальчика, пришелец воскликнул:

– Скажи, что ты ничего и никого не боишься, сын кузнеца!

«Ничего и никого». Атын мог бы ответить так еще несколько мгновений назад, когда полагал, что, кроме него, здесь никого нет. Но теперь безлюдье на берегу показалось страшным. Он понял, что до сего дня он не ведал настоящего страха. А тут сам воплощенный ужас с ледяными глазами больно держал его за локоть и поглядывал искоса, хищно, как птица рассматривает жучка, прежде чем клюнуть. В красных жженных дырах на месте зрачков, словно на краю двух бездонных пропастей, выл студеный ветер. От ужаса нельзя было вырваться, невозможно убежать… Мальчик почувствовал, как с помертвевшим сердцем летит в глубокую тьму.

Долго длился неживой миг. Атын едва нашел силы воротиться в явь и повернул голову к кустам шиповника, за которыми скрывалась тропа, ведущая в Эрги-Эн. Хоть бы кто-нибудь на ней показался!

– Увы, – усмехнулся белоглазый странник. – Мы с тобой одни в целом свете. Не смотри на тропу так тоскливо, никто до ночи тут не появится. Последний базарный день самый жаркий. Люди спешат обменять остатки товаров, натешиться праздником вдосталь. А ты почему здесь сидишь? Почему один? Хорошенькая сестричка пожелала остаться дома? Жаль, жаль. Теперь вы с нею увидите Эрги-Эн только через пять весен, когда подойдете к брачному возрасту. Сестричка обещает стать красоткой… Ну где же она, милая крошка, названная истинным именем Большой Реки? Или бродит по торжищу в надежде найти родного отца – кочевника, пожелавшего пропасть без вести?

Мужчина вгляделся в рисунок на песке и присвистнул:

– Ты становишься мастером, сын кузнеца! Вон какой корабль изобразил – нельгезидскую ладью! Паруса так и рвутся в воздух. Сюда бы краски… А показать сестричке не придется. И никому не покажешь, ведь в твоем рисунке живет душа. Струя живой волны, живой ветер. Люди могут сказать, что ты – колдун!

Присев рядом, странник прислонился к валуну и заговорил тихо и печально. Каждое слово его падало в песок тягучей огненной каплей и прожигало в песке маленькие кипящие ямки.

– Ты не можешь рассказать своей сестричке все о себе. Разве она способна понять, как по утрам ты любуешься солнечным лучом, упавшим на подушку, и играешь с ним, как с рисовальной лучинкой? Разве она уразумеет, что на конце лучинки, полной красок, скрывается целый мир и что ты можешь делать с ним, со своим волшебным миром, все, что захочешь? Ведь он послушен твоим рукам, снам и мыслям! Ты знаешь, что понемногу мог бы завладеть всем остальным миром. Не только рисованным и воображаемым, но и окружающим тебя! Стоит только очень сильно захотеть – и вам двоим достанется вся Орто!

Он повернулся к мальчику и распахнул горящие морозным пламенем бездны насмешливых глаз.

– Надеюсь, ты понимаешь, о ком я веду речь? Не о сестричке. Конечно, не о ней. Она всего лишь девочка. Женщина! Ей никогда не понять человека-мужчину, у которого совсем другой, подлинный мир – грубый, мощный, прекрасный в своем величии. Ни капли не похожий на женский, созданный из глупых украшений и тонких чувств. Столь тонких, что из них можно ткать шелк. Ни на что другое они не годны. Но что значит для настоящей, суровой жизни непрочная ткань? Она не спасает от ветра и холода. Она – всего лишь утеха для глаз, роскошь, баловство, пусть и потрясающе красивое.

Чужеземец неожиданно захохотал. Из глаз выкатились две огненные слезинки и застыли на щеках догорающими каплями. Он смахнул их со щек и перестал смеяться.

– Безусловно, я говорю и не о Дьоллохе, бедном горбатом певце, твоем старшем некровном брате. – Странник пронзительно глянул на мальчика. – Ведь ты считаешь его братом?

Атын качнул головой.

– Дьоллох к тебе привязан так же, как ты к нему. Но у певца свой дар, он не всегда понимает художника, хотя твои рисунки похожи на песни и тебе не раз приходило это на ум. А его песни похожи на рисунки. Но не на твои. В ярких песнях Дьоллоха самодовольство преобладает над душой. Есть и еще препона между вами: он почувствовал себя взрослым. Его озаботили мелочи жизни, связанные с продолжением рода… ну, неважно. Как неважен для нас и он сам. Когда я говорю «вы двое», ты, должно быть, отлично понимаешь, кого я имею в виду.

Помедлив, белоглазый спросил:

– Можно я закурю? Табак! Сигара.

Мальчик запоздало подумал, что для иноземца он говорит на языке саха очень хорошо.

– Впрочем, тебе неизвестны ни табак, ни сигара. – Мужчина порылся в узкой прорези на боку своей странной одежды и вытащил золотую коробочку. Заостренный ноготь воткнулся в щель с краю. Крышка с готовностью откинулась, обнажив прижатый ремешком ряд толстых коричневых палочек. Вынув одну, мужчина куснул ее, выплюнул кончик и звонко щелкнул пальцами. Из указательного вырвался язычок пламени. Всунутая в рот палочка, напоминающая туго завернутый лечебный трут, приблизилась к огню, и повалил ароматный травяной дым.

– Я расстроен, – гнусаво проговорил чужеземец, попыхивая палочкой. – Я заметил, что тебе нравится наблюдать за сыновьями старейшины. За близнецами Чиргэлом и Чэбдиком. Ты завидуешь им, потому что братьям не бывает одиноко.

Белоглазый задумался и сказал шепотом, словно самому себе:

– Это, должно быть, ужасно – никогда не знать одиночества.

Мужчина произносил много непонятных слов, но знал об Атыне всё.

– Мне жаль маленьких одиночек. Таких же одиночек, как я. – Странник притворно всхлипнул.

– Я не одинок, – заледеневшими губами пролепетал Атын.

Мужчина хлопнул себя по лбу:

– Ах, извини, совсем забыл! У тебя же есть кровный брат! Не живой. Но и не мертвый. Я полагаю, ты знаешь, что душа его вполне жива и болит. Не можешь не знать, ведь он – твой двойник. Идущий впереди… Когда-то ты был не один, вас было двое. Но в самом начале зарождения в лоне матери вашей Ураны ты съел единоутробного брата.

Атын поднял над лицом локоть, защищаясь от страшных слов.

– Я не…

– Да, – свистящий голос мужчины опустился до грустного шепота. – Да, да, да. Прискорбно, но факт: ты его съел. Ты – людоед, мой юный друг.

– Непра…

– Ты съел, сожрал, счавкал своего единственного братца, – со злобным наслаждением повторил белоглазый, хлюпнув по-собачьи. – Ты не только отобрал его Сюр, но и кровь высосал, и мягкую плоть втянул в себя.

– Я не… – Атын не мог договорить и только мотал головой.

– О, если бы несчастный близнец был жив! Представь: он, живой, бегает сейчас по Эрги-Эн вместе с тобою. Вы вдвоем противостоите Кинтею и толстяку Топпоту. Брат помогает тебе тащить в лодку пьянчужку Манихая… Осенью, после Праздника ублаготворения духов вы с братом оба возвращаетесь в свою настоящую семью. Ах, как счастлива ваша матушка Урана! И отец Тимир, да, и отец. Думаю, чадолюбивая Лахса тоже не сказала бы слова против вас двоих. Вы собираете тальник, бежите домой голодные и набрасываетесь на еду, весело пинаясь под столом. Вы шепчетесь по утрам, рассказывая друг другу, какой кому сон приснился. И как же вам весело, как хорошо! Потому что он – это ты, а ты – это он… Не ты виновен в том, что твой брат ведет пограничное существование между смертью и бытием. Виновато твое преступное тело, которое втянуло в себя его жизнь. Согласись, пусть бессознательное, это преступление. А любое преступление наказуемо по закону Круга жизни. Как же поступает честный человек, совершив злодеяние, даже невольное? Честный человек старается устранить нечаянное зло, причиненное другому. Поэтому ты должен отдать брату половину Сюра, отобранного тобой. Ведь пока твой близнец не жив по-настоящему, ты и сам только наполовину человек.

Белые очи холодными иглами впились в лицо Атына.

– Но тебе дано право искупить вину, исправить содеянное и воссоздать брата. Вернуть его на Орто. И тогда все, кто относится к вам плохо, отстанут.

– Никто ко мне плохо не относится, – прохрипел Атын и откашлялся. Голос вернулся к нему. – А о двойнике никто не знает.

– Ох и ловок, ох изворотлив же ты! – удивился чужеземец. – По-твоему, если о близнеце никому не известно, то и жить ему незачем? Выходит, твоя совесть чиста?

Атын опустил голову, и мужчина хлопнул его плечу:

– А-а, я и забыл, что ты – людоед! Поэтому твою душу ничего не гнетет. Все верно, какая может быть совесть у людоеда? Подобным тебе неведомы муки совести. Я искренне восхищен. Умница! Чистейшей воды эгоист! Невозмутимый, непробиваемый человек-мужчина! Вот почему ты никем не любим.

– Ложь! – яростно возразил Атын. – Меня любят сестра и брат. И матушка… Лахса любит меня. И я их люблю!

– Любовь, любовь, – усмехнулся странник. – Красивая сказка. Людям нравятся сказки. – И злобно выкрикнул: – Что знаешь о любви ты, козявка?!

– А ты – знаешь? – дерзко спросил мальчик, теряя страх в гневе. – Видно, это тебя никто не любит! Потому что ты не любишь никого!

Человек поперхнулся дымом, вышвырнул в волны огрызок коричневой палочки и рассмеялся. Но смех его в этот раз был не настоящим, жестким, будто крылья жука-плавунца:

– Ха. Ха. Ха. – И еще раз, чуть быстрее: – Ха, ха, ха.

Отхохотавшись, чужак умолк. Орто затихла. Атыну показалось, что на опустевшей земле они с белоглазым странником остались вдвоем. Вокруг вновь начали расплываться холодные волны страха.

Стать бы крошечным, не больше песчинки, коих вокруг несть числа… Может, эти песчинки – души людей, которые насмерть застыли от нечеловечески студеного взгляда чужеземца? Словно в подтверждение Атыновых мыслей, человек не-человек посмотрел на тальниковую ветку и заморозил ее. Листья свернулись, как от зловещего дыхания зимы, и упали. Ужасные очи вновь обратились к Атыну.

– С-скоро ты будеш-шь оч-чень одиноким, – прошипел мужчина. – Таким одиноким, что твое с-сердце с-станет мерз-знуть. – Его прежний голос восстановился: – Тогда ты, никому не нужный, одинокий маленький мальчик, вспомнишь мои слова.

Червяки губ скривили скользкие спинки, изображая усмешку, и морщины ходуном заходили на длинном лице.

– А вспомнив, ты создашь другого.

Он опять засмеялся. Неподдельно и весело:

– Надо же, запамятовал, что ты и есть Другой. Атын – это ведь значит Другой! Имя, конечно, не нравится тебе. Но его не сожжешь, как щепку, не выбросишь в воду, чтобы уплыло по течению и больше не возвращалось к тебе.

Атын вспомнил загадку Асчита: «В огне не горит, в воде не тонет, ножом его не отскоблишь. Кто-то им доволен, а кто-то – нет». Выходит, это – имя.

Белоглазый кивнул:

– Это имя. Тебе, как известно, дал имя отец, дабы слабенькое здоровьем чадо не нашли черти Преисподней. Ты, мол, другой, не кузнецов наследник. Тимир не знал, что ты бы не выжил, не имея подспорья, – плоти несчастного близнеца. Ты поступил благоразумно, съев брата. Благодаря этому решительному поступку ты жив и здоров теперь.

Страшное лицо приблизилось, губы сложились хоботком гигантской пчелы:

– А если бы случилось наоборот? А-а?! Если б ты был сейчас на месте своего двойника? Как бы ты тогда себя ощущал? Как жил бы без любимой Лахсы, Дьоллоха и Илинэ? Подумай об этом, времени у тебя полно!

Мальчику хотелось спросить, откуда чужеземцу известны имена его родных и друзей, жизнь и даже мысли. Но он не спросил.

– Скоро ты найдешь одну восьмилучистую штуковинку, – сообщил мужчина. – Жаль, сам я не могу отыскать эту вещицу. Она ярче всех вместе взятых окон Элен и бронзовых отражателей кузнецов орхо. Дыхание жизни и человеческие чувства отражаются в ней так же чисто, как силы зла. Она умеет воспроизводить живой Сюр. С ее помощью ты можешь возвратить брата на Орто. Не захочешь – твоя воля, а захочешь – сам поймешь, как и что сделать, шаман-кузнец. С твоим-то джогуром… И у тебя будет живой, настоящий брат! Он станет заботиться о тебе, а ты – о нем. Вы защитите друг друга, если придет опасность, привыкнете делиться друг с другом секретами, снами, мечтами, лакомствами… начнете петь одну песню, жить одной жизнью! Ты осознаешь, что иметь близнеца, точно такого же, как ты, понимающего тебя с полуслова, ни с чем не сравнимое счастье!

Странник повернул голову к берегу. Что-то его обеспокоило. Острые кончики ушей высунулись из волос и зашевелились.

– Жестокая кара ожидает убийц. Она мечом висит над тобою, Атын, ведь ты – убийца. Мало того – людоед! Возмездие будет грозить тебе до тех пор, пока ты не вернешь к жизни то, что отнял у брата и у себя.

Речное эхо донесло чьи-то громкие голоса. Мужчина поднялся.

– Твоя находка поможет создать и обрести, – быстро проговорил он. – А потом ты отдаешь ее мне. Вам с близнецом она больше не понадобится, а мне нужна позарез.

Белоглазый наклонился так резво, что мальчик не успел отстраниться. Странник дотронулся до талисмана на его груди и ухмыльнулся, пробуравив взглядом рубаху и кожаный мешочек из-под кресала:

– Ты будешь жить, братик. Еще как будешь!

…Атын повернулся набок и вздохнул.

– Спит, – издалека, словно из-под охапки сена, донесся до него сердитый голос Манихая и, возмущенный, Чиргэла:

– А мы ищем его по всему базару!

– Дрыхнет без задних ног, – это сказал Чэбдик.

Атыну казалось, что сон продолжается. Манихай, близнецы и пришедший с ними владелец двухвесельной лодки мельтешили где-то извне, в боковом зрении, далеко и неправдоподобно. Чужеземец испарился. И следы его исчезли вчистую, будто несколько мгновений назад на пустынном берегу никого не было.

Только он, Атын. Только он и Большая Река.