Лицо Марии Федоровны[828].
Накануне она сказала: “Мне хочется, т. е. нужно. Словом, хочется – повидать вас завтра. Я хотела бы рассказать о себе”.
Я была в высшей степени тронута. И даже смущена ее желанием. Она – человек уединенный, особенный, из тех, у кого есть “башня из слоновой кости”. Иерархически чувствую ее недосягаемо для меня высоко.
Она сидела в назначенный час на низком диване, я – рядом на стуле. Чтобы смотреть на меня, ей нужно было повернуть и приподнять в мою сторону лицо. От природы изысканно-красивое, но после 50-ти лет утратившее прежнюю красоту, лицо ее в этом ракурсе было прекрасно. Напоминало созерцательным, устремленным ввысь воздушноголубым взглядом женские лица (Мадонн и Венер) Боттичелли и др. кватрочентистов. Глядя как бы в мои глаза – но гораздо выше и дальше, за пределы видимого мира, она искала и с трудом находила слова для того, что ей хотелось сказать. Две главные свои мысли, два новых для нее постижения. Одно – о том, что “прошлое никуда не ушло. Что оно с нами. Но оно – другое, не то, что было, хотя в то же время и то”. Я подсказала ей формулу этой мысли, к какой подошла тоже в ее возрасте: “В кольце – начала и конца”.
То есть – жизнь человека – кольцо. В старости особенно это ясно – кольцо пропитывается синтезом всего пережитого. И не разберешь, если созерцать отдельные воспоминания, где у кольца начало, где конец. То, что было в юности, в зрелые годы в начале старости – уже имеет иное (синтетическое) значение, сливающееся с общим синтезом, рисующимся мне в образе кольца.
Она поняла. (Еще бы она не поняла. Она без меня это уже знала и понимала.)
Вторая ее мысль была о том, что и все пережитое нами, каждый момент не то, что оно было, а нечто иное. Нечто новое. Но такое, что словами не скажешь. И я поняла, что хочет она сказать. И что слово здесь и не нужно. Хотя намеки, попытка сказать бывают и у больших поэтов, и у таких, как Мирович и ее сестра. У Елены Гуро:
Что-то все во мне перегрустнулось
И печаль не печаль, а синий цветок[829].
У Анастасии Мирович:
Я не могу тебе сказать,
Ни пояснить, ни описать,
Какие мысли целый день
меня волнуют.
Они бегут, они скользят,
Они волнуются, спешат,
Меня преследуют, как тень,
Меня чаруют.
И вся любовь, и все мечты,
И все страдания, и ты —
Все позабыто ради них,
Неуловимых.
Я их люблю, я их зову
И я для них теперь живу,
Моих красавиц молодых
Неустрашимых —
полудетская, лет в 22–23, набросковая попытка овладеть секретом (слишком тонким). Писано года за 3–4 до психического заболевания.
У Мировича:
Я не знаю, что это было,
Но это было святое,
Оно сошло нездешнею силою,
Оно звалось тобою.
В огне горело, в смоле кипело,
И, очищаясь, неслось к звездам,
Сияло, пело,
Хотело строить новый храм,
Но на земле жить не умело,
И в мир незримый оно ушло,
И мое сердце
в неизвестность
унесло.