– Кыш, кыш!

Олджуна суматошно носилась по юрте, взмахивая руками. Ворона, черная падальщица, залетела в юрту и невозмутимо кружилась под потолком. Тимир, не глядя, схватил со стола попавший под руку горшок, запустил им в наглую птицу. Раздался стук-звон – посудина попала в стену. Ворона глумливо заорала: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» – и не спеша вылетела.

Кузнец смятенно глянул на разбитый горшок. Ворона, несомненно, была та же самая, что лакомилась волчьими объедками в рябиновом паволоке. На зиму осталась в Элен беду ворожить… А неведомая беда, черная, как вороньи перья, и вправду будто в кольцо забирала долину.

С мунгхи началось, с карасиного схода в озере Аймачном. После – нашествие зверей, избиение их в диком угаре, прощальная песнь птиц… Сандал вопил на сходе: «Грехи наши тяжкие ослабили таежные врата! Отворили брешь – не закроешь теперь эту язву в плоти Великого леса!» Хозяйки молчали грозно.

Но все это – общее бремя, а ворона-вещунья не в чей-то чужой дом залетела. Атын, как назло, по темному утру уехал с друзьями в лес по дрова. Не случилось бы с парнем чего. Черная предвестница Ёлю так просто не заявляется. Еще и горшок раскололся, что опять-таки чревато несчастьем.

Впрочем, что с сыном может слу… Не додумав мысли, Тимир окаменел от ужаса: «Урана умрет!» На миг возможная смерть жены показалась страшнее всего. Еле унял разошедшееся дыхание, повернулся к Уране. Она поймала взгляд, дрогнула бескровными губами. Тоже, верно, о сыне подумала. Лицо серое, под глазами синь, краше хоронят…

А младшая женка, клеветница, поклепщица, оговорившая дорогих Тимиру людей? Стоит истукан истуканом, замерла посреди юрты с осколками горшка в руках. Что ее так захватило, чьей смерти ждет?

В голову кузнецу бросилась кровь, аж ослеп на мгновенье, и затрясло: у-у, баджа проклятая! Камень холодный, необъездный валун на дороге, лишний на жизни нарост! Рванув душный ворот рубахи, обратил к Олджуне багровое лицо:

– Дверь закрой!

И знал, что потом пожалеет, но не смог превозмочь натиска злобы, теснящей грудь. Прохрипел, хрустя зубами от ненависти:

– Это ты, сытыганская гадина, навлекла на мой дом свое родовое проклятье!

– С тобой залетела ворона, ты последний входил, – возразила Олджуна. Сообразив, что сказала напрасное, заслонила рукой перекошенное в страхе лицо.

От привычного, безысходного жеста ее горло кузнеца перехватило отвращение. Вовсе разъярился. Не помня себя, хватил постылую по голове кулаком и вышел, с силой швырнув дверь.

Притянутая страхом злоба сбежала, как из амбара пакостник-колонок. Оглядывалась, шипела и сверкала красными глазками, но удирала во все пятки… Жалко стало баджу. Пала без крика, чуркой глазастой, только руки взметнулись.

Кузнеца отчего-то взяла смутная досада на Урану, а уж на себя, лютого, и подавно. Как пошло чесать виною по сердцу – впору самому треснуться об стенку лбом!

Тимир сердито передернул плечами. Э-э, прав был отец: стоит поддаться женщинам, и они тебя подчинят, сам не заметишь, как окажешься под торбазком! Что баджу жалеть? Небось не впервой. Отлежится, встанет и всех переживет, этакая здоровая, молодая коровища!

* * *

Не скоро стукнутая пошевелилась. Тело на холодном полу занемело, иззябло. Голова гудела, как упавший медный котел, и уши заложило. Олджуна потерла трепещущие на висках жилки. Стало чуть легче. Увидела Урану. Та ползла к ней, держась за стенки, с чашкой в руке. И сразу вспомнилось: ворона, Тимир. Страх, обида и боль…

Что, будто раньше не было? Было и есть. От оскорблений муж нередко переходил к побоям, либо наоборот – вначале ударит, а после уже объяснит, чем заслужила. Но бросать в упрек проклятье рода – такой подлости дотоле не случалось… За что? В чем ее виноватил, гадиною назвал?!

Не властен человек над слезами. Слезы словно бы слабость кажут, а воле умеют противиться, захотят – и льются, не зная ни спросу, ни удержу. Покатились по замерзшим щекам, горячие, последнее тепло выжимая из насмерть продрогшего сердца. Дом выстудился, пока ворону гоняли в открытую дверь, а камелек некому подтопить. Поди уже прогорел…

Урана, наконец, добралась, опустилась рядом, тяжко дыша. Исхитрилась поднять голову баджи к себе на колени. Пригладила ее растрепанные волосы, поднесла чашку к залитым слезами губам:

– Настой бодрящий. Илинэ заваривала, добрые травки… Попей, дочка, и отойдет боль.

Нечаянно вырвалось – дочка. И впрямь ведь в дочери годилась младшая жена Тимира старшей.

От негаданной ласки, от нежданного слова, с детства не слыханного, горячие слезы пролились обратно в несчастное сердце Олджуны. Жаром его окатили и, круг совершив, брызнули снова. Обхватила Урану руками, и так, на полу – подняться ни та, ни другая пока не могла, – заревели обе в голос, точно отроковицы, сокрушенные отцовской немилостью.

– Бедная ты моя! – плакала Урана со всколыхнутой из самой глуби жалостью.

– Прости-и! – запоздало выла Олджуна, уткнувшись в Уранину впалую грудь. – Прости! Зачем я, дурная, вклинилась между тобой и Тимиром? Зачем счастье ваше украла и свою жизнь испортила?!

Кто бы сказал бадже пять весен назад, кто б ее надоумил: не бывает подневольного счастья, и принужденной любви не бывает! Только и нашлось горького блага за мужние годы, что выспела недозрелой душой, в муке и думах добрела до кой-каких истин и многое осмыслила в себе и людях.

Ох, люди!.. Большинство полны мелких бесов, которые мешают им самим и их же самих поделом наказывают. О бесах-то внутренних Олджуна и раньше знала, а что есть в иных людях огонек негаснущий, от которого другим хорошо, о том не ведала. Вот и в Уране горит такой огонек, ко всем будто на ладони протянутый, и всех он прощает и понимает. А ведь у самой душа не понять на чем держится…

Вспомнив мерзкую ворону, Олджуна похолодела. Пощади, смертница, не забирай Урану, лучше Тимира! И тут же осеклась в себе, тяжко ахнула в мыслях: нет, не его, меня, меня возьми, я здесь лишняя!

Олджуна едва выносила мужа, но, зная грех за собой, с некоторых пор жалела Урану, чахнущую без его тепла. Как бы ни злословил порой глупый язык, больно было видеть бадже, что кузнец смотрит сквозь старшую жену, точно она невидимка. Каждый раз, когда Тимир оказывался рядом с Ураной, не меньше ее трепетала, обмирая в ожидании: сейчас обнимет, понюхает с ласкою родное темя… В спину ему глядела с натугой, взором подталкивала: ну же, ну же! Человек ты или глыба гордыни нетающей, не способной прощать?!

Но их общий супруг отводил мрачные глаза и проходил мимо, а Урана сникала увядшим осенним цветком. И скорбно изумлялась Олджуна: как можно любить такого недоброго человека?

Жалела она и Атына, лишенного внимания отца. Ей ли не знать горечи безотцовства! Давно узрев их бесспорную схожесть, с саднящим упреком познала вину и диву далась Тимировой слепоте. Кузнец был жестокосерден с сыном почти так же, как с обеими женщинами. Правда, к женам имелись свои счеты, а бессердечие к мальчику, заметила Олджуна, было больше бессердечием равнодушия. Лишь изредка Тимир раздражался, ровно бы удивляясь: что, мол, Атын делает в его юрте, почему он здесь? Однако молчал, как молчат хозяева, мирясь с присутствием нежеланного гостя.

У Олджуны все силы иссякли терпеть. Думала, с ума сойдет, если все так и будет продолжаться. Но с недавних пор Тимир неожиданно переменился, подобрел к Уране и сыну. Словно повязку черную кто-то содрал с его глаз – любовь в них засияла…

А баджи кузнецова приязнь и отсветом не коснулась. Теперь вся злость гневливого мужа обрушивалась на Олджуну. Лучше бы он перестал ее видеть, как прежде старшую!

Урана гладила бесталанную по плечу иссохшей, почти невесомой рукой:

– Не плачь, голова сильнее будет болеть.

Да и впрямь. Олджуна сумела перекрыть выход слезам, затянула мысленный узел над плачущим сердцем. Попробовала встать: получилось. Ноги тряслись, а держали. Головой осторожно качнула – вроде на месте, не оторвалась, и гул отдалился. Ссаженное, но здравое тело жило себе, ноющую душу не слушая. Помирать не собиралось.

Олджуна помогла подняться Уране, уложила удобно. В признательных мыслях тонкою стрункой кырымпы дрожало, выпевалось тихое: «Дочка, дочка!»

Давно не вспоминалась матушка Кэнгиса, а тут вспомнилась.

– Пойду, – сказала баджа понуро.

– Куда? – насторожилась Урана.

– Так… Прогуляюсь.

Куда же было отправиться вечной сироте, как не в родной Сытыган?

От сверкания чистого снега ломило глаза. Под ним не было видно тропы, засыпанной поперек красной охрой. Темные пятна пепелищ на аласе застелил собою милосердный белый покров.

Вместе с думами о Кэнгисе память явила слышанный на сходе шепоток за спиной:

– Ее мать в год Осени Бури отравилась шляпками красных грибов…

– Натазники девственности на свадьбе, говорят, не зазвенели…

– С воинами забавлялась смалу…

Хотелось обернуться и кинуть в лица сплетницам что-нибудь веское, хлесткое. Или толкнуть. Сдержалась, не стала себя принижать. Лишь глянула, выходя, сверху вниз и бровью повела гордо. Чему-чему, а уж гордости-то научил надменный муж. Пусть эти, скудные, в заплатанных дохах, хоть слюной изойдутся от зависти, все равно им как своих ушей не видать ни дохи из темного соболя, ни дорогих серег с небесными камушками, какие на Олджуне красуются! А что Тимир с нею неласков, про то никому не известно.

– Хороша женка, да без ребенка, – шепот ядовитый стегнул по ушам больнее прута. Жестокая бабья месть за высокомерие беглого взора…

Слезы вновь подступили к глазам. Жаль, не довелось понести от барлора. Теперь большенькое бы дитя, весело лопоча, бегало летом по зеленым аласам. Не важно где – в заставе или диком урмане, где прячется племя, которое больше людей почитает волков.

Не простил, не вернулся Барро. Почему мужчины прощать не умеют? Казалось бы, то же, что женщины, чувствуют, те же три души у них, тот же Сюр вьется вверху солнечными поводьями. А природа мужская – иная, не тонкая и не гибкая, точно шкура грубая, невымятая…

С левой стороны затаились руины бывшего жилища дядьки Сордонга. Пещеристая, не прикрытая снегом дыра чернела под вздернутыми лапами-балками, словно раззявился великанский рот.

Когда-то это была добротная, ухоженная юрта, потом дядьке вздумалось переехать на берег Диринга, а в ней поселились две безумные сестры с маловёсным уродом. Олджуна ходила к ним по поручению Никсика, приносила убогим еду. В детском любопытстве украдкой разглядывала уродца, поражаясь, какой же он страшненький, и спешила выскочить вон. Гнилым, воньким был воздух в жилье, что чудилось вовсе не домом, а звериным логовищем. Сытыганские женщины судачили, будто ребенок-страхолюдина – бесовское порождение, плод блуда сестер с ночными демонами, и непонятно, кто из них мать.

Что же эленцы, по велению Хозяек Круга уничтожив тордохи проклятого аймака, забыли сжечь эту пугающую груду? А вон кто-то недавно поставил самострел… Увела ли волчица свою стаю из Элен?

С тех пор как ушел барлор, Олджуна ни разу не пела по-волчьи. Теперь хотелось завыть призывно и страстно, как воет одинокая волчица во время гона, и одинокий самец узнаёт, где ее искать.

Она вздохнула. Вой не вой – не откликнется Барро.

Барлор научил ее распознавать смысл в волчьем разговоре и песнях. Показывал, как с визгом и тявканьем голосят, призывая взрослых, прибылые щенки и высоко берут переярки от радости жизни и воли. Как матерый густо и коротко извещает жену о возвращении к логову или взрыкивает мощно, упреждая об опасности, а сам бросается навстречу врагам.

Олджуна не заметила в стае матерого, когда приходила сказать волчице про облаву, и поняла, что ее волчья сестра, с глазами точь-в-точь как у Барро, осиротела.

Люди здесь не бродят, а зверье, наверное, шастает. Обогнув самострел, женщина подобрала сухую ветку, бросила в тетиву и обезвредила насторожку.

Много нынче стало в долине зверей. Неведомо, что понудило их порвать родовые пуповины. Но, видать, ничему неподвластна великая жуть, от коей бегут даже из мест, не слыхавших человечьего голоса. Одни звери уходят на юг, другие остаются недалеко за горами. Жмутся ближе к людям, хотя эленские охотники встретили доверчивых кровавой резней. Недаром старейшина совестил. А главный жрец говорил на сходе, что побег зверей с северо-востока связан со свадьбой демонических звезд.

Олджуна зябко поежилась: ох, как она плакала, когда ее покинул барлор! Выла под звездами, холодными, точно пальцы с мороза. Орлы летели в ночное небо к Смотрящему Эксэкю…

Она тогда была глупа и безжалостна. Она убила дитя священных птиц, и Дилга наказал бесчадьем.

На спуске к сытыганскому аласу Олджуна в удивлении остановилась. Под балками в развалинах дядькиной юрты померещилось странное шевеление. Там кто-то двигался и тихонько напевал! Неужто в столь неприятное место забрела и играет досужая ребятня?

Олджуна недоверчиво прислушалась. Тонкий детский голосок старательно выводил игривую песенку:

Помешкав, Олджуна решилась приблизиться и заглянула сбоку в дыру.

Спиною ко входу на провисшем бревешке сидела маленькая девочка в длинной, не по росту, дохе, сильно изъеденной грызунами. Наклонив голову, девочка что-то нежно покачивала в руках.

Олджуна возмутилась: это какая же мать одевает чадо в непочиненное, попорченное мышками? Еще и отпускает от себя так далеко. Не знает разве, что вокруг рыщут опасные звери?!

Увлеченная пением, девочка не расслышала шагов. Не заметила, как Олджуна подкралась, даже тогда, когда та заглянула ей за плечо… Ах, вот почему дитя прячется! Оно баюкает запретную игрушку! Глиняный идол был заботливо укутан в лоскут грязной ровдуги.

Олджуна вспомнила, что в детстве тоже лепила из глины похожие на человечков потешки и подолгу играла ими. Потом бабушка сказала, что играть подобиями людей – большой грех. Их-де разрешено иметь только шаманам, ибо дух идолов схож разумом и силой с человеческим Сюром.

– Открой свое сердечко, – пела девочка, простуженно шмыгая носом.

Чтобы не напугать ребенка, Олджуна легонько притопнула ногой и кашлянула. Девочка замолчала, и плечики испуганно сжались. Не обернулась.

– Разве тебе не говорили, что идолами играть нельзя? – спросила Олджуна негромко, но строго. – А ну-ка, дай сюда.

Низко наклонив голову, девочка подала игрушку. Глиняный человек кого-то напоминал. Черты лица правильные, валики бровей сурово сдвинуты, а на щеке зигзагообразная полоска… Хорсун!

Олджуна оторопела: что за бред перед нею, во имя богов? Неужели дитя впрямь зачем-то вылепило багалыка или столь потрясающее сходство случайно?

«Случайно», – постаралась убедить себя и в замешательстве вложила идола обратно в подставленную руку ребенка. Просто маленьким девочкам тоже нравятся воины.

– Зачем ты сюда забралась?

– Матушка не запрещает мне гулять, где я хочу, – пролепетала малышка.

– Кто твоя матушка?

– Ее зовут Кэнгиса.

– Кэн… гиса, – повторила Олджуна, медля и заикаясь. – Какая Кэнгиса?..

– Жена Никсика, старшого аймака Сытыган, – сказала девочка и подняла миловидное чумазое личико…

Узрев себя, оставленную в давних детских веснах, Олджуна охнула и попятилась. Оперлась на трухлявые бревна. Глаз не могла отвести от красивого, лукавого лица ребенка. Древесное гнилье с глухим треском опадало за спиной…

– Прими мой огненный цветок, – пропела девочка грубым голосом. Облизнула красные, изогнутые в хищной усмешке губы, подалась к Олджуне и прохрипела надсадно, с присвистом, словно ее душили: – Прис-спел любви горяч-чий с-срок!

Олджуна закричала и, неловко подогнув ногу, рухнула в разверстую дыру.

* * *

Отталкиваясь от земли локтями, она попыталась выкарабкаться из-под засыпавших ее обломков. Скорее, скорее выбраться из гиблого места! Но вход начал стремительно отдаляться. Дыра мгновенно превратилась в глубокую тусклую нору. Олджуна услышала позади чье-то копошение и затравленно оглянулась…

Нора оказалась жилой. Из темных извилистых углов и проломов, прорываясь сквозь вретище густой паутины и мышиные гнезда, к Олджуне ползли, лезли, тянулись подземные обитатели. Воздушная душа и во сне не смогла бы представить таких страшилищ!

Густо всхрапывали и шипели разинутые пасти на обоих концах продернутой в чешуйчатый панцирь ящерицы. Длиною она была с двух средних собак. Сквозь тройные ряды ее тонких, как иглы, зубов высовывались и исчезали раздвоенные язычки. Из бородавчатых сосцов, усеявших рыбье брюхо, капало вперемешку черное и белое молоко. Другой зверь, с лисьей мордой и росомашьим туловищем, смотрел на Олджуну насмешливыми глазками-бусинами. В оскаленной пасти вострились ряды клыков. Приседая на передние лапы, зверь бешено вихлял задом и размахивал лысым хвостом цвета дождевых червей.

В левом углу зелеными гнилушками светились безумные глаза двух косматых демониц. Одна была облачена в разорванную до пояса мужскую рубаху. Костлявые бедра второй опоясывали лохмотья натазников. Хихикая и подмигивая друг другу, они трясли тройными грудями, покрытыми заплесневелым лишайником… Олджуна едва опознала сестер, некогда живших в покинутой юрте Сордонга. Тут же белесый уродец с большой головой на тоненькой шейке беззубо улыбался вывороченными губами.

Страшилищ было всего несколько, но казалось, что наступает целая толпа. Шагу не дойдя до Олджуны, они остановились. Приподнявшись на толстых лягушечьих лапах, двухголовая ящерица издала утробный звук. Из-под брюха ее выкатилось огромное яйцо. Когда оно приблизилось, Олджуна поняла, что это не яйцо, а человеческий череп с остатками обгорелой кожи.

– Не узнаешь? – лязгнул он осколками темных зубов. Мерцая багровыми глазницами, хохотнул: – Ну и забывчива ты, родственница! Я же дядюшка твой, Сордонг!

Белые могильные черви выбились из ноздревых дырок черепа и встали дыбом, жадно разглядывая гостью.

Утренняя еда в Олджуне начала подвигаться к горлу. «Я в обмороке, – подумала женщина и для верности кивнула головой самой себе. – Да… голова болит. Тимир стукнул по ней кулаком. Я лежу на полу в юрте, а все, что вижу перед собой, – наваждение и блажь. Я не пробуждалась и не плакала. Урана не давала мне бодрящего настоя. Значит, и «дочкой» не называла…»

Олджуна всхлипнула от одиночества и разочарования. Утешало лишь то, что если эти твари – видения ушибленного мозга, их просто не существует.

– Не бойся! – подавила смешок лиса-росомаха, глядя искоса с немыслимо жуткой ухмылкой.

– Ты среди своих, – проскрипела бесовка в натазниках и жеманным жестом поправила кишащую насекомыми прядь. В подмышке ее рос мох.

– Угощайся и не думай, что мы негостеприимны, – сказала вторая и радушно протянула что-то темное.

Олджуна присмотрелась: это был кусок пористой трупной печени. Обвалянный в обрезках чьих-то ногтей, он сочился гнилой сукровицей.

– Слышишь, мы даже разговариваем по-вашему, по-человечьи!

Сдавленное горло Олджуны выпихнуло слабый вскрик. Тело съежилось и с силой притиснулось к земляной стене. Уродец забеспокоился, великоватая голова его завалилась набок. Видно, шейка не выдержала. Из глаз-дырок поперек лица потекли струйки грязи, скошенный подбородок мокро блеснул. К гостье простерлась его белая паучья лапа. Вялые пальцы-ветки едва удерживали батас в узорном чехле.

Гадливо вскрикнув, Олджуна оттолкнула лапу. Уродец не стал цепляться, кинул оружие ей на колени.

– Ты нам нужна, – булькнула демоница в мужской рубахе и, подобрав языком выпавшую изо рта змейку, быстро ее проглотила.

– Зачем?..

– Чтоб вместе были вечно, – гнусаво пропел дядькин череп. Из глазниц его посыпались искры, корявая челюсть широко распахнулась и выпустила облачко пыли. Взвихренная пыль приняла форму рыбы. «Щука», – успела подумать Олджуна, и мрак закрыл ей лицо.

* * *

Воздух был темен, как пустота в голове. Не сознавая, где находится, Олджуна бессмысленным взглядом обвела черный провал. Она чувствовала себя дырявым бурдюком из-под кумыса – все вытечет из такого, сколько в него ни лей. Тупая боль терзала виски, гулким эхом отдавалась в теле.

Бегучей стрелой мелькнула неоперенная мысль. Олджуна попыталась догнать ее, словить за порожний комель и подумала: это не Орто! Тотчас отрезвляюще острый страх шибанул в переносье, как застоялый запах коровника, и вытеснил из головы пустоту. Ужас смерти был таким сильным, что победил слабость. Женщина встала, упираясь в стену, и охнула: жгучая резь полоснула правую лодыжку. Должно быть, подвернула при падении.

Новая боль удручила, однако и успокоила: кажется, под ногами Срединная. Темень раздвинулась, и звериная нора обернулась развалинами старой юрты в трухе, паутине и струпьях сухого тлена. В отверстии уцелевшей части стены блеснул осколок каменной воды – здесь, видно, было окошко. Непуганая пыль спала на бревнах.

Налитое тяжестью тело покачивалось на неверных ногах. Где-то неподалеку дятел отбивал звонкую дробь. «Зубы мои стучат, – сообразила Олджуна. – Знать, прозябла я». Но холода она не чувствовала, только в горле переливалась странная стынь и першило, словно изнутри его щекотали сосулькой. Ступила на подвернутую ногу – полный торбазок осиных жал! Перетерпела, подождала, пока одно за другим не вынулись иглы. Кость, пожалуй, цела, просто свернутая щиколотка вспухла и оцепенела без движения.

Выкарабкавшись наружу, Олджуна зажмурилась и помотала зачумленной головой. Солнечный свет почудился враждебным, из ослепленных глаз выбились слезы. Щекочущая горло сосулька превратилась в рыбий пузырь. Душащая помеха прилипла к глотке клейкой слизью: ни выдохнуть, ни вдохнуть. Олджуна в отчаянье схватила себя за горло, сжала так, что глаза, казалось, сейчас выпрыгнут из орбит – может, лопнет окаянный пузырь… А он отвердел и ожил. Запротивился, выпустив коготки, царапая и обдирая гортань.

Борьба продолжалась до тех пор, пока носом не хлынула кровь. Препона, чпокнув, провалилась внутрь, и кашель пошел. Олджуна отдышалась, обтерла снегом доху от крови и наткнулась на что-то продолговатое, жесткое на левом боку. Нашарила батас, пристегнутый к кольцам на поясе. Боевой нож, тот самый, что бросил ей большеголовый уродец. Выходит, не померещились чудища? Она старалась не думать, кто его пристегнул. Погладила левую сторону выгнутого лезвия, повернула правой сточенной стороной, рассматривая узор с насечками. Поклясться могла бы – изделье Тимира.

Голову с листопадным шелестом заполонил ворох воспоминаний. В них по лесной тропе бежала Урана. Лучи на волнах Диринга чудились блеском клыков… Покойная бабушка сердито топтала глиняную куклу… Бешеная воронка уносила в бездну турсучок, запаянный дегтем. В нем кто-то кричал… Олджуна нахмурила лоб: последнее не было ее воспоминанием.

Все в глазах расплывалось, точно мир вокруг превратился в свое рябящее отражение. Олджуна забыла, что собиралась спуститься в Сытыган. Плелась послушно, как корова, привязанная к хозяйской руке, и с каждым шагом забывала многое, о чем хотела бы и не хотела помнить. Не удивилась, когда ноги свернули к березовой роще у холма возле Диринга.

Посреди рощи, чуть выше крон, висела тень. Ее ничто не отбрасывало. Тень жила сама по себе. Она была не плоская, а круглая, как толстый хвост исполинской змеи. Один конец ее крепился к холму, другой терялся вдали за Большой Рекой. Тень опустилась и заколыхалась перед лицом. Что-то не живое, но и не мертвое таилось внутри. Оно плавало, толкалось и, хрипло дыша, смотрело сквозь осклизлые полупрозрачные стенки.

– Матушка, – растерянно прошептала Олджуна. – Матушка, Никсик…

Потрясение было сильным, и память вернулась болезненными толчками. То, что полуживой сущностью осталось на Орто от Кэнгисы, Никсика и еще нескольких родичей, замельтешило, закричало наперебой, требуя и моля:

«Приведи сюда Хорсуна! Приведи его сюда! Приведи!!!»

Олджуна отступила. Головастиковые лица раздулись в бешенстве, заколотились с испода тени, открывая черные рты. Сюры сытыганцев, начиненные в колдовской самострел, полагали, что их проклятые души отпустит в вечный Круг выстрел в багалыка. Появись он здесь, Ёлю пришлось бы поспешить! Но Хорсун еще ни разу не прошел под тенью, несмотря на то, что чаще других ботуров проезжал рядом.

Как же было не яриться изувеченным Сюрам? Навеки остаться непогребенными – не слишком ли страшное наказание досталось им за невеликие грехи жидкой человеческой воли?

Они не ведали, что заряжены не столько на Хорсуна, сколько на далекого потомка его и Нарьяны. Этот ребенок родится, когда в Коновязь Времен лягут несметные весны и память об Элен уйдет в небытие… «Откуда мне стало это известно?» – вяло подивилась Олджуна. Начала бы задавать себе другие вопросы, но почувствовала, как проглоченный пузырь зашипел и закопошился в животе. А потом приказал: «Иди».

Она покорно обогнула холм и остановилась у жертвенника дядьки Сордонга.

Стой.

– Кто ты?!

– Тот, кто пришел за возмездием, – откликнулся голос.

– За каким еще возмез…

Олджуна не договорила – пузырь взмыл в голову. Наворачивая неистовые круги, смешал остатки мыслей в горючее варево. Она медленно озиралась, теряя себя. Налитые кровью глаза дико блуждали и ни на чем не могли остановиться. Окружающее поблекло, померкло, тени деревьев упали на серый снег, как полосы на боках сумеречного бабра. Только в кругу пепельной земли, отчего-то обойденном снегом, возвышался белый столб с шаманскими духами на шестах. Тихо реяли на ветру клочья телячьей шкуры.

Подчиняясь велению пузыря, Олджуна вошла в круг, села на землю и раскопала батасом бугорок под столбом. Глинистый дерн поддавался легко, был влажным и приятно теплым, будто недавно здесь жгли костер. Пальцы радостно вспомнили прирученную мягкость скудели. Согревая, разминая, катали, лепили, выглаживали…

Чуть больше ладони получился человечек – с валиками сурово сдвинутых бровей, сжатым ртом и упрямым крутым подбородком. Ноготь вычертил зигзаг молнии на правой щеке.

– Приспел любви горячий срок, – запела Олджуна. – Открой свое сердечко…

Вот он – ее человек-мужчина. Красивый, большой, могучий. Ее сокровище, ее идол, несбывшееся счастье в незадачливой жизни, схожей со шкурой черно-серого бабра. Жар любви еще жил в сердце, куда мерзкому пузырю, как бы он ни старался, не было доступа. Любовь к багалыку принадлежала сердцу не меньше, чем глубинная часть воли. Словно глиняные комки, выминались, разворачивались в мглистом мозгу новорожденные мысли. Никому не уничтожить эту волю. Разве что вырвать вместе с сердцем.

Она нежно прислонила идола к столбу. «Девочка вылепила багалыка. Я, маленькая дочь Сытыгана, его вылепила».

«А теперь убьешь», – молвил гугнивый голос.

– Но я не хочу, – возразила Олджуна, отводя глаза от батаса, воткнутого в землю.

«Хорсун просто счастлив, что кузнец лупит тебя, как никчемную собачонку!»

– Неправда…

«Разве он был хорошим отцом?» – спросил пузырь ехидно.

– Багалык желал мне добра. А я…

Олджуна приметила рядом какое-то движение и оглянулась. В нескольких шагах от нее сидела ворона. Тараща то один, то второй блестящий глаз, птица усердно чистила хвост.

– Сгинь, сгинь!

Пернатое лихо отпрыгнуло, но не подумало улететь.

«Из-за Хорсуна погибли твои несчастные родичи!» – взвизгнул пузырь, разбухая в груди.

– Каг-р, кар-ра, кар-р! – подтвердила черная смертница.

– Я люблю багалыка, – сказала Олджуна назло пузырю и вороне.

Виски будто в кузнечных клещах стиснуло. Привиделось – молот навис над головой, вот-вот размозжит. Рука невольно поднялась, защищаясь… Но сердце тюкнуло в грудь крепким кулачком, и Олджуна выплыла к высветленному окну внешнего мира.

Взъерошенная ворона безбоязненно увивалась вокруг. Клюв ее широко открылся, глаза-бусинки уставились вверх, на руку, которая… сжимала батас! Неведомая сила клонила нож к идолу.

Олджуна уже убила однажды. Из глупой мести крылатым родичам Хорсуна выстрелила в орлиного слетка, но радости мщения не испытала. После – дня не было, чтобы Дилга не взимал плату за убийство. Значит, орлы чуяли в Олджуне гибель не только своего птенца, но и человечьего собрата.

Она не смогла даже расслабить пальцы, не то что опустить руку. Попыталась отползти на коленях, но ворона, взлетев, обрушилась на нее. За миг до этого левая рука, откинутая от сердца, успела мазнуть по сырому лицу идола – и упали валики насупленных бровей, нос раздался, крутой подбородок стек к шее, а главное – стерлась молния на щеке.

– Это не Хорсун! – крикнула Олджуна торжествующе.

Нож под вороньей тяжестью пронзил поделку, и женщина опрокинулась навзничь. На груди глиняной куклы расплылось огненно-алое пятно.

Олджуна оглядела себя: неужели батас ее ранил? Нет, ни крови, ни боли… да и на идоле нет никакого пятна, просто смялась глина под острием… Но что это?! Измененный лик Хорсуна напоминает другого человека! Хорошо знакомого…

Ворона не дала додумать – закаркала и, хлопая крыльями, нацелилась клювом в глаза.

Ах так?! Страшная улыбка мелькнула на губах Олджуны. Визг пузыря потонул в ее вопле. Удалось поймать ворону за лапу. Убийственные когти терзали лицо и руки, но сильные пальцы трепали и выкручивали захрустевшие крылья, а зубы впились в птичью грудку.

Когда рот наполнился нестерпимо гадостной жидкостью, Олджуна выхаркнула кусок вживую откушенной плоти и захохотала. Руки разжались, выпустили падальщицу… Безумный хохот, смешанный с ужасом и горем, хлестал из горла. Залитые кровью и слезами глаза ничего не видели.

«Эй, ослепла, что ли?» – заорал пузырь изо всех своих дутых мощей. В его затею не входили слепота и скудоумие женщины. Она не выполнила задуманного – всего задуманного им в Элен.

«Ты спятила?!»

Беспокойство пузыря вызвало новый приступ хохота. Чертыхаясь, пузырь постарался открыть темя чокнутой бабы. Разгоряченный мозг охладился, и безумная сотряслась в кашле.

Придя в чувство, Олджуна выплюнула перья, умыла снегом лицо и руки. Потрогала израненные вороньими когтями щеки: не так глубоко, как больно. Ну, хоть глаза целы. Куда подевалась, злодейка? Нет нигде… померещилась.

Чудно́е творилось с мыслями. То появлялись, то разбегались в стороны, как бегут мыши из нор, чуя паводок. А тут еще подвернутая лодыжка ноет. Наступишь – и боль отдается в голень, сполохами вспыхивает в голове, аж ушам жарко.

Тени росли, росли и стали сумерками. Олджуна еле добрела до первого коровника в кузнечном околотке. Собака старого Балтысыта приблизилась к ней, дружески вильнула хвостом и, зайдясь визгливым лаем, бросилась прочь. Испугалась кого-то… да. Женщина поморщилась: еще и завыла, дурная псина! Смерть чью-то чует. Отвлекла от разговора. Ведь был разговор только что? С кем?.. Кого-то испугался пес. Знать, нехороший человек у селенья шастает… опасный. Не следовало с ним говорить. Муж узнает, может побить за то, что болтала с чужим мужчиной.

Кто ж это был? А толковал о чем? Неужто об убийстве багалыка?! Убежал, негодяй, успел завернуть за холм, не догонишь! Нога до колена распухла… Торбаз не снимешь теперь, резать придется. Жалко. Нужно найти Хорсуна и предупредить! Спасти его… да… Верно. Спасти! Она ведь к багалыку и ходила? Зачем? А просто так. Надумала проведать приемного отца – вот и ходила… Но не дошла. По дороге на нее напустилась ворона, залетавшая утром в дом. Хотела убить. Ее, не багалыка. При чем тут, вообще, багалык?

Олджуна засмеялась: кто желает смерти Хорсуну? До самого дома зажимала ладонью рот – смех прорывался. Рехнулась она, что ли? Это ж надо прийти в мысли такой чепухе – убить багалыка! Будто не только лицо исцарапала ворона, а и в голову клюнула… Да будут прокляты эти птицы!

* * *

Льдистые глыбки тревожных вопросов бились, грызли привычные берега жизни и ох как измучили Илинэ! С виду она не изменилась, вела себя по-прежнему ровно, а в душе было студено. Отчего страшного рисунка на лопатке никто не разглядел? Видели бы девчонки-болтушки, давно б проговорились. Вот Долгунча бы, может, и промолчала… Или, наоборот, тревогу бы подняла? Айана, на что приметливая, о стрелках у трещины лишь мельком упомянула. Спросить, опять же, неловко.

Откроешься людям – всполошишь зазря. Еще и виноватой окажешься, вроде как призываешь к человеку Ёлю. Не поверят, на смех поднимут, обидятся…

До сих пор у Илинэ была одна тайна – Иллэ в Скале Удаганки. Теперь прибавилось еще две – волшебный камень и предостережение огня на недоброй ворожбе. Что делать с этим – непонятно, а ничего не делать… Как дальше жить, если сбудется?

В душе любого человека прячутся всякие секреты. А у старейшины вся жизнь будто на ладони. Отменный мастер, но люди почитают его больше за то, что правитель он справедливый и сердце у него открытое. Кто же этот враг, способный убить старейшину? Эленец или чужой?

Может, рисунок подсказывал о сердечном ударе? Случился же внезапный удар у деда Мохсогола. Ходил-ходил себе, а потом взял и помер…

Никогда не видела Илинэ жизнь наперед, как Билэр, сын того же Мохсогола. В детстве, когда вместе играли, Билэр часто забавлял ребятню мелкими предсказаниями. Некоторые старики умеют толковать сны, угадывают погоду по разным приметам. Главный жрец Сандал вещает по движению звезд. Но ничего сверх естества в том нет. А нынешние гадания у Долгунчи, щедрая мунгха и звериное нашествие с языка у людей не слезают. Особо любознательные повторно духов пытали. К Билэру, говорят, с допросами подкатывали, да тот давно от ясновидения отказался. Заранее знать о неприятностях – только настроение себе и другим портить. Вот Илинэ узрела лишнее и терзается теперь.

Почему в человеческую жизнь столько никчемной околесицы напихано – разговоров праздных, мыслей и дел суетных? Гаданий тех же. Избыточный вздор прикидывается главным и в глаза нахально лезет. Прямо как дым от сырого костра…

Так она размышляла, сердясь на странности жизни и на себя, нескладную, а тяжкое предчувствие потихоньку скребло и свербило в душе.

Зимний санный путь установился, парни с утра поехали на быках по дрова, не сразу вернутся. В отсутствие Атына Илинэ собралась навестить тетушку Урану. Не встречались с братом с тех пор, как он передал Сата, лишь на мунгхе мельком. Отчего-то не хотелось попадаться ему на глаза. И волшебного камня внове не видела, не ходила в пещеру. Боялась, что кто-нибудь ненароком различит на запретной тропе ее приметную рыжую доху. Углядел же Болот…

Ой, да нечего о том думать! Лучше любоваться небом. Сегодня оно красивое. Низкое по-зимнему, все в розово-белых чешуйках, точно брюшко язя, молчит глубиной и тайной. Полог неба опускается за скалы, выгибается вверх, а за ним, верно, иной мир. Интересно, живут ли там люди? Конь Дэсегей, солнечный, ясный, вразумил бы хоть в мире Орто чуть-чуть разобраться!

Илинэ не утерпела и повернула в сторону аймака Горячий Ручей. Решила Айану позвать на помощь. Самой не тяжко тетушку Урану обихаживать, но хотелось убедиться, что старейшина жив-здоров.

Подружка вначале обрадовалась, а услышала об отъезде парней за дровами, и поскучнела. Разговаривая с Айаной, Илинэ нет-нет да посматривала на ее отца и ничего подозрительного не заметила. Здоров был старейшина. Как всегда, и поддразнить здоров, и посмеяться. Осведомился, много ли женихов сваталось. В краску ввел, а сам засмеялся весело и заразительно. Так смеются дети и чистые душой люди, не ведающие за спиною беды. Потом собрался в заставу к багалыку и уехал на буланом.

Успокоилась Илинэ. Видно, дурное на гаданиях поблазнилось ей от обвала событий. Тут тебе и Сата, и волк, и Кинтеево сватовство за один день! Нынче только успевай мозги мозолить – жизнь летит, усыпанная разными разностями, как хвоей тропа. Неудивительно, что вскруженной голове въяве чудятся сны.

Вдвоем быстро у тетушки управились. Хорошо, что пришли, а то Олджуна убежала куда-то, и коровы остались недоены. Урана уже хотела соседок на выручку кликнуть, до двери сумела дойти, за стенки держась. Сама! Кажись, к поправке дело идет. Настроение тетушкино, правда, показалось не ахти. Озабочена чем-то была, чем – не сказала. Выведывать же не будешь.

На обратной дороге Айана без конца трудила язык о платьях-нарядах. Ей, мол, четырнадцать весен, самое время готовить приданое, покуда жених калым сколотит.

«А Дьоллох рукой машет: рано семейный хомут накидывать, молод еще! – подумала Илинэ. – Верно говорят, что носящие штаны медленно растут». Поколебалась и не стала признаваться о сватовстве Кинтея.

– Не любит меня Дьоллох, – пожаловалась подружка. – А мне без него лес серый и зима ближе…

Ишь, слова какие нашла, слышал бы брат! Илинэ засмеялась.

– Смешно тебе, нелюбящей, а мне каково? – обиделась Айана.

Любовь, любовь! Что это такое? Когда смотрят такими глазами, будто съесть хотят, или что-то вроде докучного недуга Айаны? Либо когда на руки подхватывают, как ребенка, а в сердце падает снег… теплый… нежный лебяжий пух? Но чтобы это был не Болот. Другой…

– На одну Долгунчу смотрит Дьоллох, на меня не смотрит. Намертво к ней прикипел!

Вот те раз. Илинэ-то думала, что девчонка не видела. А оно, оказывается, вон как – все примечает навостренное любовью око.

– Конечно, Долгунча красивая, высокая, на хомусе играет, а я что? Ростом не вышла. Смуглая, худосочная, кому такая нужна? У меня и грудки малы, с полкулака, твердые совсем, мужчинам на них смотреть неинтересно, – сетовала Айана, шмыгая носом.

– Вырастут скоро твои грудки. Повалят сваты – считать устанешь! – от души пожелала Илинэ, и сама себе привиделась взрослой, мудрой, хотя всего на год старше.

– Правда? – обрадовалась смешная. – Может, тогда Дьоллох поймет, что не уродина я, и присватается меж остальными?

– Может, – серьезно кивнула Илинэ. – А я ему помаленьку подсказывать стану, какая хорошая ты и красивая. И что умеешь делать другим неподвластное.

– Вот этого не говори! – Айана закрыла рот рукавицей. – Пусть не знает, – пробормотала глухо.

Илинэ глянула с сочувствием. Имея сильный джогур, о котором немногие близкие ведали, девчонка могла запросто приворожить Дьоллоха. Лучше давно бы так сделала, чем страдать и надеяться, возможно, понапрасну.

Угадав мысли подруги, Айана вздохнула:

– Не хочу силком привязывать. Хочу, чтобы сам.

На том и попрощались, где тропа в разные стороны разбежалась.

Илинэ шла, улыбаясь. В ушах еще звенел отчаянный голосок: «Мне без него лес серый и зима ближе…»

Девушки, как соберутся вместе, тоже все о любви болтают, будто жизнь из нее одной состоит. Долгунча, и та обмолвилась однажды: «Люблю, когда в избраннике твоем, в тебе самой и вокруг громом гремит и волною бьется, ревет и сметает, что ни попадя, на пути!»

Отчего? Неужто столь страшна и сокрушительна любовь? Или у всех разная? А ведь и Дьоллоху, пожалуй, понятна такая – с надрывом в голосе, дрожью в теле, с шапкою оземь и безрассудством в глазах. Страсти! Бедная Айана.

Вдруг сердце стеснила жгучая боль, и дыхание зашлось. Что произошло? С кем?! Илинэ безуспешно пыталась отогнать имя, крутившееся на уме, не кликать, не связывать его с бедой… Кляла себя: знала же, зна-ала!

Задергалась по тропе: куда бежать? Догнать подружку? Но старейшина не дома, у багалыка! Без памяти помчалась в заставу, задыхаясь и плача… С лиха едва не напоролась на коня, что выехал встречь из-за кустов. Всадник успел остановить норовистого гнедка, дыбом прянувшего с перебором копыт.

– Тур-р-р! – крикнул, придерживая одной рукою поводья, другой словил слетевшую шапку. Волосы седые, а сам не старый… Да это ж багалык! Илинэ замешкалась, растерялась. Если багалык здесь, то где отец Айаны?

И отпустило: знать, уже дома. А она, глупая, мечется, измышляет скверное. Вот уж оскомину набила дурацкая ворожба! Быстро отерла слезы.

– Что, скаженная, под копыта лезешь? – Голос, понятно, сердитый, есть на что гневаться.

– Прости, не видела, – пролепетала виновато.

– В другой раз лучше смотри, не то собьют, – смягчился и, кажется, усмехнулся багалык.

Не посмела глянуть. Ноги стояли на месте, чуть подрагивая в коленях, а бег сердца все продолжался.

– Ладно, осторожнее буду, – сказала. Что еще молвить? Не отъезжает человек, ждет чего-то, гарцуя рядом на нетерпеливом коне.

– Ну, бывай, раз новостей не рассказываешь, – теперь, поди, улыбнулся по-доброму, а все равно глаз не подняла. Стыдно – заплаканные. Только кивнула в ответ.

Конь обогнул полукругом. Багалык хотел что-то молвить и передумал. Зубами хрустнул, будто перекусил слово в самом начале, чтобы назад не вернулось. Поскакал, и сердце Илинэ исполнилось смутной печали. Хотелось обернуться. Сдержалась и почувствовала – он обернулся. Стояла не шевелясь, пока скрип снега под копытами не угас вдали. Тогда она, не понимая почему, закрыла лицо ладонями и снова заплакала.

* * *

…Сон приснился под утро и был явно не пустой. Багалык полагал, что без Нарьяны тут не обошлось. От чего-то она хотела предостеречь.

Привиделась юная девушка, смутно напомнившая что-то далекое и прекрасное. В ладони ее лежал прозрачный граненый камень. Словно солнечный кусочек откололся от копыта Дэсегея и горел в руке, испуская восьмилучистое сияние. Девушка протянула камень Хорсуну. Высветились глаза-звезды, и в какой-то миг почудилось, что это Нарьяна. Тотчас испугался ливневого обвала.

Сколько же, сколько ночей из весны в весну, не сосчитать, вороненое железо ливня отсекало жену от него! Будто меч по живому, с болью острой, невыносимой… Не мог привыкнуть. Как привыкнешь к ране, если с нее раз за разом сдираются струпья?

Но не было смолы ливня, не было и жены за его липучими струями. Совсем другая показалась, не та девушка с сияющим камнем и не певица Долгунча, которая изредка являлась в стыдных грезах. В руках этой молодой женщины с тоскливыми глазами и ртом, красным, как перезрелая ягода шиповника, возвышался чорон, украшенный медными кольцами.

Хорсуна вдруг обуяла жажда. Принял чорон, собрался отпить и отшатнулся с криком – вместо кумыса в кубке красно, жирно плескалась кровь.

Пробудился в знобком поту, глянул в окно. В туманном отражении привычно возникло пасмурное лицо, обрамленное седыми волосами – точно кто-то пролил на голову белую глину. Подумалось вдруг: а он ли это? Не забрала ли Нарьяна часть его жизни вместе со счастьем?

Осерчав на вечную свою унылость – забрала, так что ж, мир не рухнул! – вынул пластину каменной воды и вставил в окно толстый ломоть зимы.

Не уходила тревога. Хорсун отправился на стрельбище и не смог пробыть там долго. Застарелая привычка спрашивать у дорогой покойницы совета погнала в горы, к могиле родных. Исповедь под крышей с вырезными лошадиными головами в углах всегда помогала ему растолковывать вопросы.

А ничего не подсказала нынче жена, не объяснила сон. Обратно багалык ехал, ощущая себя опустевшим, как зимний алас. Размышлял угрюмо, что все не может восстановиться после смерти Нарьяны, стать собой прежним. Будто неприкаянная оболочка ходит-бродит вместо него на Орто, а он, настоящий, канул с черным ливнем в каменистую почву гор. В думах не заметил человека за кустами на развилке тропы. Хорошо еще, что не пустил вскачь Аргыса.

Тоненькая девушка в рыжей дохе успела вывернуться едва ли не из-под копыт. На румяных щеках стыли слезы, в глазах плеснулся ужас, но не закричала. Отчитывая рассеянную, Хорсун с дрожью в сердце думал: а если бы конь шел галопом?

Она стояла, опустив голову в заячьей шапке, отвечала почти неслышно. Багалык вспомнил старые слухи. Говорили, будто Осенью Бури люди из неизвестного тонготского кочевья подкинули новорожденного ребенка к порогу Сандала… Да, это она. Девушка по имени Илинэ. Та самая, к которой после Посвящения собирается присвататься Болот.

На памяти багалыка Илинэ была связана с весьма неприятными событиями. Он так и не выяснил, кто пытался отравить воинов в Эрги-Эн и кто убил орленка из лука Болота.

Слетка принес тогда чужак с желтыми, как у волка, глазами. Багалык распознал барлора, но не допросил его, не стал задерживать. Только дозор усилил. Воины проведали о приходе лесного разбойника и после роптали. Тщетно Модун с ботурами обследовали место, где ребята стреляли из луков – ничего не нашли.

В разборе других недобрых дел, принесших куда меньше вреда, Хорсун был дотошен, цеплялся к каждому пустяку. А тут не раз ловил себя на мысли, что не желает разбираться. Не желает – и все. Сам не понимал почему.

Аргыс недовольно подергивал шеей. Старику не терпелось к душистому сену под навесом, Хорсун же все медлил. Девчонка не поднимала головы, на слова лишь кивала. Ему хотелось посмотреть в глаза – плакала она еще до того, как конь на нее налетел, или слезы от страха брызнули? Еле сдержался, чтобы не спросить. А на языке вертелось: Илинэ… Илинэ!

Вот ведь напасть. Зубы стиснул, не то, казалось, ненароком вырвется имя. Чего доброго, девчонка вообразит игривое… Вспотел аж. Разозлясь на себя, расслабил поводья, к радости Аргыса. Конь двинулся к дому.

Она вовсе не походила на тонготов. Что-то нунчинское проглядывало в светлом лице. Но откуда в ней взяться нунчинскому? Кроме отца Нарьяны да двух-трех торговцев, некогда заезжавших на торжища, никто в Великом лесу-тайге не видел здесь людей этого племени.

Разве что…

Багалык обернулся. Если девчонка оглянется, он сравнит ее с виденным однажды странником. Хорсун помнил его длинное, сухощавое лицо: острый подбородок, змейки насмешливых губ, глаза… В глазах белел лед, вмороженный вокруг красных зрачков.

Этот человек не был нунчином. Он не был и человеком.

Илинэ не оглянулась.

* * *

Хорсун поприветствовал плотников, строящих на окраине заставы большой амбар для лесного мяса. Посложнее Дилги изобрел нынче загадку Бай-Байанай. Жрецы объясняли ее стремлением друг к другу звездных демонов Чолбоны и Юргэла.

«Время преломилось, – каркал Сандал недавно на Большом сходе. Вбивал в головы тяжкие слова, будто общая дума могла остановить движение звезд. – Люди забыли, что чрезмерная удача хвостата бедой!»

Старушки в передних рядах подались к середке, весь сход заволновался. Одни Хозяйки Круга восседали с чеканными лицами.

Старейшина спокойно окоротил Сандала: «Сгинем так сгинем, коль суждено. Что теперь, в ожидании конца света стенать день-деньской, лежа в постелях? Дел полно, а они ждать нас не станут! Нужно изгороди для кобылиц к югу переставить и табуны отогнать южнее. Не мешало бы построить общинный амбар для лишков мяса, не то обветрится на лабазах. Полно и других забот помельче».

Люди сразу повеселели. Вздыхали, расходясь: «Прав Сандал насчет скверного знамения в небе, однако жить как-то и дальше надо. Пока живется…»

Аргыс поскакал быстрее, и в груди Хорсуна защемило то ли от ветра, то ли от неуверенности в завтрашнем дне. Неужели исполнится предсказание гибельного поцелуя звезд?

Модун не первый год твердит о великом сражении. Быгдай сообщил недавно, что ее отряд готов к Посвящению. Юнцы, дескать, стреляют не хуже молниеносных, сведущи в хапсагае и метании копий.

Оно понятно, пятую весну наставляет воительница мальчишек. Надо бы улучить время, глянуть на их умения. Видно, битва впрямь неизбежна. Что ж, оружие и боевой дух дружины всегда навостре. Знать бы еще, с кем биться придется…

Мелькнула Двенадцатистолбовая. Двое ботуров складывали поленницу, Быгдай махнул рукой. Хорсун удивился: почему отрядник не на учениях?

Буланый конь Силиса стоял у коновязи. Модун окликнула от дверей:

– Багалык, старейшина к тебе!

– Вижу.

Она подошла, глаза были тревожные. Хорсун сообразил – тихое хочет сказать, и нагнулся с седла.

– Старейшина давно приехал. Думал, ты на стрельбищах, туда завернул, и вдруг ему стало плохо. Мы с Быгдаем проводили. А у ворот Силис пал с коня на изгородь, да так неловко – грудью на жердь… Сказал, что не сильно ушибся, лег и уснул. Быгдай камелек подтопил, я мяса сварила… Силис все спит и спит… Жутко мне почему-то, Хорсун.

Багалык не заметил, как спешился и коня под навес отпустил. Опомнился у лежанки, на которой лицом к стене спал гость.

Ладонь Хорсуна медленно потянулась ко лбу друга, а сердце уже плавилось и кричало от горя. Видел – не дышит, но пальцы затряслись, встретив мертвую стынь, и сам содрогнулся, не веря.

Силис перевернулся на спину, будто только и ждал, что его разбудят. Лежал безмятежный, невозмутимый, вперив в потолок отрешенные глаза. Правая рука покоилась на сердце под распахнутым воротом.

С порога закричала Модун… В горле багалыка застрял вопль, остро толкающийся на выдохе. Невыразимое чувство огромной потери ширилось и взбухало в груди, не давая свободно дышать.

Рука Силиса выскользнула из ворота, грудь обнажилась, и потрясенный Хорсун увидел на ней цветок сарданы. А через миг понял, что это ссадина.