В утренних сумерках начался новый снегопад, словно небо обколачивало-расправляло запыленные снегом мережи. Снег заглушал звуки и запахи, но чуткое ухо волчицы расслышало человечьи шаги на болотной тропе и дала приблизиться к логову знакомой двуногой. Как уже было однажды, они посмотрели друг другу в глаза.

Женщину трясло от страха. Волчица хорошо ее понимала. Еще неизвестно, сумела б сама явиться к двуногим, если бы стала нужда. В мудром зверином сердце вместе с невнятным ощущением родства, испытанным в прошлый раз, шевельнулось странное чувство их общего с гостьей сиротства и бесприютности. Волчица грозно зарычала на сына, вздумавшего из-за кустов подкрасться к женщине, окутанной волнами терпкого воздуха. Та съежилась и подогнула колени, но глаз не отвела. Чуть погодя, сообразив, что угрожают не ей, заговорила.

Мать стаи уразумела: двуногая предупреждает о бедствии. К концу «разговора» гостья почти перестала бояться. Стая признала ее если не своей, то, во всяком случае, неприкасаемой. Волчица перебежками проводила женщину до кустов, за которыми маячили холмы человеческих логовищ, чтобы отсечь от нее подлинную опасность – хромого чужака.

Впервые в жизни, отчаянно труся, преступила волчица невидимую запретную черту, издавна отделяющую здешних волков от обитания двуногих, чем отплатила женщине за приход ее и предостереженье.

…А никакой особой новости отважная не сообщила. Волчица и сама чуяла угрозу, что надвигалась на долину неминуемо и бесповоротно. Чуяла с тех пор, как близ логова появился чудовищный лесной бык с прямыми острыми рогами.

Матерому удалось увести великана от притаившейся в логове семьи. Но волк тщетно силился загнать лося в вязкое болото, как обычно поступал с копытными. Пряморогий хитрость разгадал. Взревел на весь лес и, легко насадив матерого на рога, унес его в неизвестность…

Ночью волчица рискнула выйти из убежища. Принюхалась к следам невероятного зверя и задрожала, всеми порами чувствуя запах, которым он был пропитан густо и страшно.

У каждого зверя свой запах предсмертного испуга. Он выплескивается в воздух остатками острейшего пота, этой душистой росы жизни. Волчица никогда не могла пресытиться выбросами сладкого запаха смерти. Манящий дух несся от большинства созданий в Великом лесу – имеющих круглые копыта, лопаторогих и ветвисторогих, лопоухих, пищащих, пернатых, чешуйчатых. Она любила пронзительные запахи всех пушистых, кроме лисьего. Если даже была голодна, оставляла нетронутыми задавленных ею лис, противных волчьему естеству.

От зверя, проткнувшего ее мужа длинными, как колья, рогами, пахло совсем по-другому. Сквозь обычный запах лосиного пота от него разило прокислым смрадом. Он шибал в нос подобно низовому дыханию болот. Смердело прелью не просто смерти, но гибели, будто лопались ядовитые пузыри, от которых кружилась голова и слабели лапы…

Волчица не ушла из родных мест и сама вырастила последний выводок. Она до сих пор ждала возвращения матерого, день за днем оттягивая уход воссоединенной стаи. Казалось, стоит удалиться, и раненый муж приползет к опустелому логову.

Сегодняшняя встреча с женщиной, горькое чувство сиротства и безысходная пустота в том месте сердца, где все время с весны жил матерый, убедили волчицу в том, что он не вернется. Еще не старая и полная сил, она вдруг поняла: прошла весна жизни. Вместе с телом мертвого мужа свирепый бык утащил в ледяную дыру ее материнство, песнь и танец…

Тоскливый, однотонный звук жил недолго и оборвался резко, словно одинец им подавился. В ответ совсем по-собачьи тявкнул прибылой, и сердитый рык перебил скулящую жалобу: волчица наложила запрет на отклик. Ведя стаю по одному лишь ей известному пути, матерая из-под ветра обогнула рябиновый паволок. Земля здесь была опутана нитью ущербных следов, крепко пахнущих болезнью и безумием.

Волки навсегда покидали принявшее их на Орто счастливое логово. Уходили с насиженных земель, оставляя на краю белого покрывала Элен петлистый узор последней стежки. Опустив головы и хвосты, стая вереницей бежала по следу матери. Нетерпеливые сеголетки изредка срезали повороты. Отвлекались и, поднимая головы, настораживали уши. Волчица взрыкивала, унимала их глупый молодой задор и снова вела послушную серую низку по первозимней тропе.

Легкой трусцой поспешали волки по берегу Большой Реки. Теперь им придется приноравливаться к чужим, незнакомым землям, привыкать к новым оврагам и скальным тупикам, куда удобно загонять ветвисторогих. Сражаться с другими стаями за право есть, жить и продолжать себя в потомстве.

Непонятное и жуткое, что приближалось к долине с северо-востока, было странно связано с пряморогим лосем и, дыша смертным смрадом, зловеще сгущалось. Темное, как беззвездная ночь, оно не было обычной ночью, которую волчица любила. По всему Великому лесу-тайге, спасаясь от насыщенного страхом недужного воздуха, бежали, летели, плыли и ползли живые существа. Те, что были привязаны к земле корнями, уже гибли на много ночлегов кругом.

…Загонщики опоздали с облавой и теперь внимательно разглядывали следы, оставленные почти один в другой. Волки ушли недавно. Пушистый снежок еще не опал над вмятинами, не успел осыпаться даже у отпечатков когтей. Охотники не пустили в погоню коней, не потревожили луков. Достали из мешков самострелы. Туго натянулись округ логова тетивы насторожек.

В это время на берег вышел одинец, и мать стаи заметила его. Обменялись лютыми оскалами. Лобастая голова калеки клонилась к земле, правая задняя лапа волоклась лишней обузой. Пошатываясь от голода и с перепугу, он пошкандыбал прочь как мог резво.

Хромой напрасно тратил иссякающие силы. Никто не собирался за ним гнаться.

Одинец решил не откладывать уход на северо-восток. Ветер, что накатил оттуда после снега, принес новый властный призыв и запах быков. Толстых быков с короткими ногами и гривой до самой земли. Пугливых быков, только и ждущих голодного волка, дабы отдать его жизни свою жирную плоть…

Волчица остановилась и подняла нос по ветру. Она тоже почуяла запах-обещание и сразу поняла, что он лжив, как манок человечьего голоса, который умеет выводить волчью песнь. Там, в неизвестных безотрадных далях, не было толстых быков, да и худых не было. Сквозь обманчивый вкусный запах пробивался другой – пагубный смрад алчной бездны, чей дух заражал все живое великим страхом.

Легкая поземка бросила в морду волчице пушистую горсть, и почудились новые смутные образы-запахи. Струйка ветра, залетевшая из недалекого будущего, предсказала матерой – еще доведется встретиться с хромым.

Она не удивилась. Наитие с самого логова нашептывало ей о возвращении в долину. Волчица чуяла: когда на ветках вербы проклюнутся крохотные заячьи хвостики, она услышит зов долины. Услышит так же, как одинец слышит клич темного лиха.

Мать волков оставит стаю в безопасном месте. А сама, вопреки смертельному страху, вернется, чтобы помочь земле, на которой родилась и зачинала детей.

Она вновь оглянулась. Калека в лихорадочной тряске и спешке выдирал из снежного наноса крупную, вмороженную в речной лед птицу. Напоследок ему в долине все-таки повезло.

Стая беспокоилась, не понимая, почему мать оставила без должной трепки наглого одиночку. Один из переярков вопросительно взлаял. Волчица гневно фыркнула и побежала вперед по незримой тропе, указанной ей звериной сметкой. Больше она не оглядывалась.

* * *

Зимой жизнь в Великом лесу с зажимкой, без лесного мяса не проживешь, а жрецы усилили запреты. Объявили, что на охоту можно будет выйти лишь к новой луне. Зверобои сердились: добро ли было слушать жрецов и аймачных? Дослушались – опоздали к возвращению оленей в тайгу с островов!

Но вот луну сменила дужка новорожденного месяца, и охотники повеселели. Несмотря на подстегивающее волнение, собирались обстоятельно, не обижали суетной спешкой вездесущего таежного ока. Как положено перед дорогой, кормили огонь, чутко прислушиваясь к веселой его трескотне. Домашний дух-хозяин напрасного не присоветует. Искра, выстрелившая из полена с задорным звуком, наметит направление промыслового пути.

Угощение огня – первое в череде охотничьих таинств и правил. За этим последуют молитвы и подарки духам дороги, горных перевалов, разных местностей и, конечно, самому исполину – хозяину тайги Бай-Байанаю. Вот почему всюду по Великому лесу, куда ступала нога человека саха, висят на деревьях нарядные власяные веревки, украшенные жертвенными вещицами.

Гордо возлежал у порога пес Мойтурук. Скрестив поджарые лапы, с пониманием наблюдал за подготовкой к походу. Мужчины вересковым дымом окуривали пропитанные жиром, не промокающие оленьи торбаза. Пряный дым очищал дорожные дохи и рукавицы – обычные и по локоть из медвежьего меха с ровдужными ладонями. Довольный сборами, пес подмаргивал серебристобородому старцу, пляшущему в очаге.

Разве пришлось наставлять потомка славного рода собачьих добытчиков лесному ремеслу? Сам научился! Гонял зверей толково, подлаивал сведуще, рухлядных зверьков приносил хозяину в руки, осторожно прихватывая зубами. Не мял, не слюнявил драгоценные шкурки. Пусть люди думают высоко о себе, а огонь с Мойтуруком знают, кто здесь из охотников главный!

Атын впервые шел на большую охоту. Парнишек обычно посвящают в двенадцать весен, а тут запоздали. Теперь сердце учащенно билось от предвкушения горячей страды, желанной любому человеку-мужчине, будь он кузнец, воин или плотник.

На днях в гости пришли молотобоец Бытык и старый Балтысыт, принесли с собой чашу с кровью девяти разных животных. Окунув в нее стрелу нового лука, нарисовали наконечником стрелку на лбу Атына.

Бытык загадочно проговорил:

– Ведай родичей в имеющих кровь, зри друзей в обладающих душами!

Проверили умение парня бить в цель из лука гранеными железными срезнями, стрелами с костяными насадами на белок, метать батас и охотничье копье. Подарили красивого идола с искусно вырезанными лосиными рогами, хвостом глухаря и широко разинутым ртом. Велели никому не показывать. Атын повезет свой талисман на охоту в особом кошеле. Станет благодарить за везение, обмазывать рот идола свежей кровью и жиром добычи. Вернувшись, поставит на правую полку над изголовьем рядом с талисманом отца в темный угол.

У всех охотников есть промысловые идолы, все смазывают им рты кровью и жиром. Но никто не приносит им крупную жертву, иначе в последующие годы духи станут требовательнее и отведут удачу от честных зверобоев. После, попробуй-ка, отвяжись от назойливых жадин. Тут и заклятия жрецов не помогут. А если Бай-Байанай разузнает, что за его спиной велся с духами сговор, разгневается и вовсе не даст добычи. За подобный проступок «человека с кровавым идолом за пазухой» изгоняют из охотничьих рядов.

Новопосвященный Атын первым повесит жертвенную веревку с подарками духам, первым произнесет напутственное слово уходящим по Кругу звериным душам и оплачет их. Если добудет соболя, по возвращении велит хозяйкам «пригласить» знатного гостя в дом – в знак того, что пушной зверь отнесся к охотнику доброжелательно и впредь не убежит от него.

Преклонив перед камельком колени, мужчины троекратно отвесили поклоны, молясь через огонь Бай-Байанаю:

– Дух-повелитель таежной дороги, в одежде из многих ветвисторогих, множества множеств созданий чудесных – водных, крылатых, шерстистых, древесных! Мелькни благосклонно густой бородой над диким урманом, над горной грядой! Выкажи милость свою, открывая дебри лесные от края до края – тем, кто твоей удивляется силе, тем, что явить тебя щедрость просили!

Осталось подвязать пояса, слева – с ножом в чехле, справа – с кошелем для огнива и пластинкой для счета дней.

* * *

В дверь ворвался старый Балтысыт. Задыхаясь, выпалил с ходу:

– Идут, вот, ну и ну, да-а!

– Кто? – Тимир так удивился, что забыл осерчать на старика за вторжение в священный миг.

– Звери, э-э-э, сами идут!

Тимир одним прыжком вымахнул за порог. За ним выбежал Атын и глазам не поверил… Мимо кузнечного околотка, мимо высыпавших кто в чем людей, по дороге, по полю, тропам, кустам необъятной полосой шли звери!

Взметая летучую поземку, с прижатыми к спинам ушами скакали зайцы – взрослые, недоростки, крохи листопадники. Обочь, не обращая внимания на легкую поживу, коротко огрызаясь на собак, бежали красные и черные лисы. Волнуясь темно-коричневыми, рыжими, золотистыми, белыми переливчатыми гребнями, струились ручьи бобров, соболей, ласок, горностаев. Между ними, сплошь покрывая землю трепещущим охристо-серым одеялом, вилась лесная и луговая мелочь. Суслики и мыши умудрялись избегать копыт кустисторогих изюбрей и комолых лосих с телка́ми, копытец тонконогих косуль и малюток-кабарог. Крупными темными и светлыми пятнами, цепочными линиями мелькали пары и стаи волков, рысей, росомах, медведиц с медвежатами… Один за другим катились разношерстные валы!

Никто ни на кого не набрасывался, не рвал и не кусал. Звери шли, одержимые единым движением вперед – на юг.

Происходящее нарушало естество жизни, граничило с горячкой и бредом! Словно ураганом сорванный с корней, бурливо выкатился сквозной подлесок шириною с горную речку. Конца-края не видать – стадо диких оленей таким огромным числом, что и в сон не вместится… А тут наяву!

Тотчас задвигались оцепенелые люди, захрипели в неистовстве псы. Те из охотников, что не успели собраться, на бегу натягивали торбаза. Другие уже навострили луки и взмахнули копьями. Рой яростно визжащих стрел полетел в звериную толпу! Завжикали пущенные вслед стрелам батасы, мелькнули копья… Лапы крыльями распластались в прыжках… Подъялись копыта… Распустились когти, оскалились челюсти, ощерились клыки… Надсаженный лай, буйные вопли, глухие удары, рык, визг, верещанье смешались с хрустом костей!

Не отваживаясь выйти из юрт, женщины и дети облепили окна. Маловёсные мальчишки, истошно крича, выдирались из рук матерей, выскакивали на улицу с топорами, вилами, сенокосными батасами и даже кузнечными молотами в руках. Опьяненный дикой охотой народ не заметил старейшину Силиса и жрецов. Озаренные в спешке съезжали на спинах с горы.

– Люди! Люди! Что вы делаете! Опомнитесь! – кричали жрецы, мечась в куче зверья, но никто их не слушал. Хмельный угар буйствовал на лицах, распаленных багровой страстью. Окровавленные по локоть руки поднимались и опускались, поднимались и опускались… Будоража эхо окрест, раздавались хруст, хряск, треск и отчаянный рев! Забыты были священные охотничьи заповеди, остереженье не брать у тайги больше потребы, идя у алчности на поводу. Казалось, на людей напало повальное безумие, и ничто на свете не способно их остановить. А звери все бежали!..

Звонкий мальчишеский голос вознесся ввысь, перекрывая гвалт ужаса и бесчинства:

– Смотрите, птицы!

Глянув вверх, люди застопорились и, пошатываясь, встали. На взмахе замерла рука, на выдохе оборвался вопль. Медленно опустилось обагренное оружие, а у кого-то и наземь пало… Трезвеющие лица поднялись к небу. Оно потемнело, словно перед грозой.

Половину пешего яруса занавесила разноперая, колышущаяся бахрома. Птицы двигались в сторону юга – те самые птицы, что испокон веку зимовали в тайге.

Сильными метельными потоками неслись темные небесные стаи. Трепетали крыльями пестрые дятлы, черные желны и пятнистые рябчики. Тяжело стелились под ними тучи чороннохвостых тетеревов, иззелена-черных глухарей, большеголовых сов, между которыми затесались несколько белых. Птицы не молчали! В стаях кукш слышалась перекличка: «Кух-кух! Крэ-крэ!» Колокольцами звенели желтобрюхие синицы, пощелкивали клесты, резко чирикали серогрудые самочки снегирей, мягко и чисто переливались голоса подвижных щур. «Суох-куох! Куох-суох!» – кричали во́роны.

Все вместе с шумом крыльев сливалось в одну протяжную песнь – хриплую и звонкую, пронзительную и шелестящую, со стонами и воркованьем. Птицы плакали-пели, прощаясь с родной землей, может быть, навсегда. Ни одна рука не вскинула лука, хотя совсем низко летела боровая дичь числа небывалого…

Вскоре схлынула первая волна пернатых, потом вторая, пожиже; пролетели, наконец, пять-шесть отставших стай. Горестная песнь улетающих птиц унеслась за южные горы. Люди же всё стояли – безгласно, беззвучно – и не могли вернуться на землю.

…А лучше бы им не возвращаться! По земле уже не плыли сплошные, ячеистые, как невод, тени несметных птичьих полчищ. И зверей не было. Живые ушли, а убитые остались лежать у выселка поодиночке и грудами.

Оскальзываясь в багряном месиве, Сандал выбрался к ручью и молча зашагал в гору. Полы длинной дохи красно-белыми крыльями развевались за его спиной. Вслед за главным жрецом потянулись остальные.

Старейшина Силис исподлобья глянул на кузнецов и заговорил вначале тихо, затем громче и громче:

– Любой охотник знает: если загнать зверя в тупик, он в конце концов повернется к тебе. Тогда неизвестно, кому из двоих придется хуже. Так и лес, к которому идут с чистыми руками… И чистым сердцем! Кто же глядит в глаза отца-кормильца, тая черную мысль под корень извести таежных родичей? Либо вовсе ни о чем не думая – убивая играючи ради убийства, будто искалечен душою?!

Люди понурили головы ниже некуда. Никто еще не видел старейшину в подобном гневе. С яростной горечью Силис потряс воздетыми кверху руками:

– Доверчивый лес повернулся к вам лицом, а вы! Вы!!! Неужто настолько корысть ослепила, что не видели: бежали самки с детенышами! Жестокосердные, вы убивали беспомощных детей и женщин!

Договорив последнее, старейшина крупным шагом тронулся к другому аймаку.

Первым осмелился нарушить тяжкую тишину Балтысыт. Поднеся к носу мокрый багровый рукав, понюхал и удивленно произнес:

– Э-э-э, кровь не медью пахнет. Да-а, чем-то, м-м-м, нехорошим… Э-э, ну и ну.

Другие тоже принюхались, морща растерянные лица:

– Звери перед своим походом как будто болотной жижи наглотались!

– Дух отравный, трясинный…

– Больной запах…

Молотобоец Бытык, отмывая снегом брызги крови со щек, гаркнул с вызовом:

– Нам-то что до этого запаха? Окурим – уйдет скверна!

Кузнецы оживились:

– А и впрямь! Подумаешь – запах, мясо есть мясо!

– Небось сварим – не почувствуем…

Позже выяснилось, что схожие бойни произошли во всех аймаках. Холмы меховых и мясных трофеев возвышались у каждой юрты.

Не понадобится резать скот на зиму. Хватит доверху набить мясом амбары-лабазы. На все зимние вечера достанет хозяйкам мять шкуры, шить-ладить новую справу, да следить, чтобы за пять весен моль не попортила добрую рухлядь. Славный праздник мены грядет на торгах в Эрги-Эн!

Но радости не было. Были раскаянье, недоумение и страх.