День и ночь женщины, плача, шили Силису погребальную дорожную справу. Шили на живую нитку, без узлов. После обряда освобождения душам станет легче вылететь из тела. Когда будет готова одежда, женщины сломают и выкинут меченные горем иголки подальше, чтобы их не нашел зловредный дух, ослабляющий детородную силу мужчин.

Оцепеневшая Эдэринка смотрела на сложенные крестом перед грудью руки Силиса. Эти большие, нежные руки знали ее тело так же хорошо, как плоть любого дерева. В каждом доме Элен стояли на полках сработанные руками Силиса чороны и чаши. Все юные жители долины выросли в его узорных березовых люльках… Теперь расслабленные, тихие руки праздно лежали ладонями вниз, словно решили наконец отдохнуть.

Люди привыкли к исходящей от старейшины жизнерадостной силе. Казалось, она не может иссякнуть. А вот ведь ушла, не упредив… Эдэринка вздрогнула: Силис пошутил! Проснется сейчас, откроет глаза и весело глянет кругом: «Эх, вы! Поверили, да? А я-то живой!»

Неужто вправду ресницы затрепетали? Она нагнулась над лицом мужа, слыша в своей груди прерывистый стук. Но призыв ее сердца не отозвался ответным стуком, будничным, как бой молотка в плотницком углу. Табык жизни Силиса безмолствовал глухо и страшно.

Эдэринка заломила руки и заплакала молча, слезами внутрь. Только теперь по-настоящему поняла: любимого нет на Орто. Здесь осталось лишь его холодное тело. Оно мертво, раз лежит ногами к двери. Маленький табык уже никогда не споет Эдэринке колыбельную песнь, не успокоит, не усыпит ее. Поэтому и она больше не сможет уснуть.

Временами неподвижное лицо мужа неуловимо менялось и словно бы оживало – это тени и дымка сквозили по нему. Скорбные тени людей в отблесках камелька и прозрачные домашние духи, тоже скорбящие по хозяину.

Незадолго перед угасанием зари кто-то шепнул Эдэринке:

– Надо выйти.

Она подняла затуманенные глаза:

– Зачем?

Ей терпеливо объяснили:

– Нельзя видеть домашним, как уходящего в Круг моют и обряжают для Ёлю.

Эдэринка, конечно, знала, что иначе кости родных становятся тяжелыми, а волосы седеют. Но, тряхнув гривой неприбранных волос, воспротивилась:

– Пусть.

До последних поминок ходить вдове с распущенными косами, в вывернутом наизнанку платье и не подходить к очагу.

Старшая невестка обняла за плечи, младшая потянула за рукав:

– Пойдем, матушка…

– Я буду с ним.

Ее оставили.

Четыре старухи, вздев до локтей бычьи пузыри, начали омывать Силиса. Они мыли его, как новорожденного ребенка. Поворачивая тело во все четыре стороны, щедро лили хрустальную ледовую воду. Так же, как с ребенка смывается грязь промежуточных миров, чтобы не отринула нечистого Орто, с усопшего смывались мысли, заботы, печали, связанные со Срединной. В другой мир он придет обновленным.

Старухи хорошо знали свое дело. Двигались бесшумно и ловко, убирая старейшину в дальний путь по Реке Мертвецов.

Первая облачила в волчью доху, затянула ремни и завязала впереди рукава.

Вторая накрутила на шею шарф из неиндевеющего меха росомахи, надела шапку из шкуры, снятой вместе с рожками с головы двухвёсного гурана, лесного родича Силиса.

Третья обула в торбаза из кожи кобыльего крестца с рассеченными подошвами. Ступит старейшина на запредельную землю, и разрезы сойдутся, ровно и не было их.

Четвертая поставила на лавку над его головой чашу с ледовой водицей – пусть и души, уходя, омоются. Между рожками шапки пристроила нарядный кошель – воздушная душа соберет в него срезки ногтей и выпавшие при жизни волосы хозяина. Земная душа покажет, что на тропах Орто нет его новых следов, а материнская за две двадцатки дней примирит со смертью.

Старухи пели песнь покидающего земной Круг.

«В противоречивый мир уходишь ты, Силис, а мне в этом мире впервые перечишь, – подумала Эдэринка жалобно. – Почему нераздельную нашу любовь хочешь разбить? Ты – мой, я – твоя, мы – одно. Одна плоть и кровь, жизнь… и смерть. Если тебе никак не вернуться ко мне живым, то ведь я-то сумею отправиться вслед за тобой!»

Мгновенное решение тотчас же окрепло в душе, и почудилось, что Силис улыбнулся. А может, не почудилось, ведь они всегда думали одинаково и одинаково поступали.

Эдэринка сразу успокоилась и послушно дала вывести себя из юрты, чтобы главный жрец успел совершить над телом мужа обряд освобождения душ, пока еще не погасла заря.

…Просторный двор не вмещал всех, кто пришел попрощаться со старейшиной. Прослышав о несчастье, явились тонготы из ближнего кочевья. Длинный людской ручей заструился в распахнутые двери и обратно, изгибаясь печальной петлей в середине осиротелой юрты.

К полудню в доме остались родные и близкие, а все равно их было так много, что пришлось убрать лежанки. Дед Кытанах, сидя на спине у Билэра, поинтересовался у главного жреца:

– Спросил ли ты, кого уходящий желает взять с собой?

Откуда-то люди вызнали, что Силис умер с открытыми глазами. Значит, по примете, скоро еще кто-то уйдет.

– Он пока не решил, – уклончиво ответил Сандал.

– Может, меня прихватит, – вздохнул старец с надеждой. Кожа его не загорела летом в складках морщин, поэтому горестно вытянутое лицо казалось полосатым. – Почему я так долго живу? – воскликнул он удивленно, словно впервые размышляя об этом. – Наверное, потому, что кажусь смерти несъедобным… Конечно! Кости соленые, нутро горькое, лупалки никчемные. Я не вижу полузрячую перестарку Ёлю, и она усохшего старикашку не видит. А старейшина был лучший из людей – молодой, сильный, потому и положила на него свой единственный глаз…

Эдэринка перебила болтливого деда. С ночи лелея свою мысль, женщина ничего вокруг не слышала.

– Все вы любили его, правда? – спросила она, о чем вообще-то не принято спрашивать.

Люди молча закивали, утирая слезы.

– Поэтому прошу вас, ради него… Ему будет холодно без меня. Мы – одно целое. Нельзя нас разорвать. Я пойду с ним по вечному Кругу.

Грянула неловкая тишина. Не бывало еще такого, чтобы человек сам, по своей воле, желал идти с умершим.

– Я больше не смогу отдохнуть на Орто. Без него мои глаза не смыкаются для сна, – спокойно объяснила Эдэринка. – К тому же кто-то должен закрыть за ним смертные врата. А кто лучше меня это сделает? Пусть не пугает вас то, о чем хочу попросить: смастерите другую колоду, побольше, и могилу выкопайте пошире. Для нас двоих.

Хозяйки Круга склонились друг к другу, о чем-то безмолвно советуясь. Толпа зашепталась и снова заплакала.

Голова старейшины упокоилась в удобной выемке новой колоды, а для Эдэринки углубления не стали выдалбливать. Ее голова ляжет слева на груди мужа, как было все их ночи при жизни. Сандал прикрыл шкуркой соболя лицо покойного. Два соседа возрастом старше Силиса притворили колоду крышкой и увезли на санном быке. Кроме жены, никто его не провожал.

Покуда мертвое тело не зарыто, оно внушает множество страхов. Если непогребенный рассердится на что-нибудь, он может поднять метель, повредить коновязи или вернуться смертным духом Йор. Странным и опасным казалось незакрытое захоронение, но так уж просила потерявшая сон Эдэринка, и люди согласились.

Могилу вырыли на холмистом месте у Матери Листвени, по северному течению Реки Мертвецов. С веретья хорошо были видны Горячий Ручей и аймак Силиса с тем же названием. Просторная яма ярко блестела звездочками льда. В никогда не тающей земле желтел сруб из лиственничных бревен – подземная юрта супругов без окон, дверей и камелька. Колоду поставили ближе к северо-восточной стене, где полагается быть очагу. Промежутки заполнили сломанными вещами и порванной одеждой. Справа от могилы еще вчера закопали заколотого буланого коня старейшины, слева выкопали яму для любимой коровы хозяйки.

Приехали те из мужних дочерей, что жили не очень далеко. Довольно времени осталось у Эдэринки, чтобы распределить наследство и поговорить с детьми, приласкать внуков-правнуков. За старших была спокойна – все семейные жили складно. Тревожилась о близнецах и Айане.

Стоя возле лавки матери с поникшими головами, парни дивились тому, какая она красивая. Самая красивая из всех когда-либо виденных женщин.

– Осуждаете меня? – вздохнула Эдэринка.

– Нет, – замотал головой Чиргэл.

– Нет, – эхом откликнулся Чэбдик.

Братья понимающе переглянулись. Они знали, что родители безумно любят… любили друг друга на Орто. Если так можно сказать – безумно – о спокойных, сдержанных и разумных людях.

Близнецы были подобны друг другу внешне и внутренне и тоже думали одинаково, как мать и отец. Но именно это сходство сыграло с ними недавно недобрую шутку. Из-за тонготской красавицы Самоны, путающей братьев и потому в равной мере любезной с обоими, они стали ссориться. Изредка даже дрались.

– Разберетесь, – кивнула Эдэринка, угадав их мысли. – А когда будет невмочь, возьмите это, – она подала сыновьям треснувшую пополам игрушку и кожаные кошели-мешочки на тонких ремешках. Маленькую косульку Силис вырезал когда-то из сучка молодой березы. На обеих половинках сохранились следы молочных зубов Чиргэла и Чэбдика.

– Достанете и вспомните, что вы – птенцы одного яйца и дороже друг друга у вас никого нет.

– Да, – враз потупившись и заалев щеками, они одинаковым жестом подвесили на шеи лесной знак отцовского рода.

– А еще, – голос Эдэринки ослаб и задрожал, – берегите сестру.

Больше всего печалилась о младшей, отмеченной сильным и необычным джогуром. Девочка ни к какому мастерству не была особо расположена. Мать чувствовала: дар дочери в чем-то таком, чего ей не дано понять. Еще в младенчестве крохотное, на вид тщедушное дитя ухитрилось сломать несколько крепких, сработанных отцом люлек. Не было другого случая, чтобы под кем-то из детей Элен треснула хоть одна колыбель.

В раннем детстве дочка беспокоила Эдэринку снами, которые бурно и ярко переживала въяве. Айана, страшно сказать, ходила поверх кустов и травы! Скользила по лужам с сухими ногами, играючи забиралась на высоченные деревья. Она, кажется, летала… Эдэринка откровенно боялась ее джогура. Не видя в нем пользы, потратила немало усилий, чтобы веселая, открытая девочка научилась держать в тайне свои странные способности, супротивные приземленному человеческому естеству. Об этом всю следующую ночь шептались с дочкой.

Айана не переставала плакать.

– Тише, мой жаворонок, тише, – огорчалась Эдэринка. – Не заливай мой путь слезами, поскользнусь.

Девочка прорыдала:

– Скажи отцу – я любила его больше всех на свете!

– Скажу, – улыбнулась Эдэринка.

– И тебя, – спохватилась Айана. – И тебя, матушка… больше всех…

Не всплыло в разговоре имя Дьоллоха. Не решилась Эдэринка. Как любая мать, она хотела дочери суженого лучшего из лучших. А Айана с детских весен избрала калеку, да еще гордеца и безмездника. Полюбившая, говорят, идет и за тем, кто с посохом…

Молодой певец был единственным камнем преткновения в слаженных мыслях супругов. Эдэринка всегда считала, что муж напрасно к нему благоволит. Она знала, что смерть старого друга стала для Дьоллоха большим ударом. Видела его искреннее горе, но и теперь ничего не могла поделать со своей неприязнью.

Неведомо куда несла ее девочку бешеная, все на пути крушащая стремнина любви. Эта мысль саднила так, что хотелось сказать пареньку… Что сказать? А если выбор Айаны – судьба? Тогда и Хозяйки вряд ли справятся с поручением за упрямицей присмотреть.

Эдэринка поколебалась и, выкроив время, когда Айана ненадолго удалилась, все-таки кликнула Дьоллоха, отрешенно стоящего у двери.

– Если будешь с моей дочерью, не обижай ее, – молвила тихо.

– Не пришла еще ко мне любовь настоящая, – парень мучительно покраснел и не смог соврать: – Айана нравится мне, но не так, как ты, может быть, думаешь.

– Ну, докучать станет, так прогони ее… мягче.

– Л-ладно, – заикаясь, пообещал певец.

– Как можно мягче, – повторила она и, сомкнув утомленные веки, заплакала о судьбе своей младшей.

Восьмая ночь после смерти Силиса выдалась звездной и лунной. Эдэринка смотрела в окно. Старалась запомнить небо над Орто, ведь неизвестно, какое оно в другом мире и те ли звезды там светят.

По Кругу Воителя все так же скакала священная кобылица Иллэ. Длинный хвост дымно вился между созвездиями Арангаса и Колоды, в углу которой сияла восьмилучистая Северная Чаша.

– Прошу тебя, охрани детей Элен, – шепнула Эдэринка предводительнице небесных удаганок.

На заре звезды померкли, небо на горизонте посветлело. В отверстии под Коновязью Времен показалось солнце, осветило облачные ярусы. Где-то на одном из них восседал Дилга. Женщина возблагодарила его за весны ласковой жизни, пролетающей перед мысленным взором с остановками в памятных местах.

Бог-загадка одарил несказанной милостью: позволил в последний раз воочию увидеться с мужем. Кроткая, красивая косуля подошла к изголовью нар…

Утром Эдэринка попросила народ собраться. Люди с удивлением смотрели на ее светящееся радостью лицо. Она молодо улыбнулась, вдохновленная чем-то хорошим:

– С материнской душою мужа встретилась. Последнее пожелание велел передать. Он хотел бы видеть старейшиной Элен Хорсуна. Но, конечно, пусть общий сход решит.

– А вот и сход, – возгласил Кытанах, перекрывая глухое бормотанье Сандала и одобрительный гул народа. – Все согласны!

На девятый день Эдэринка умерла.

* * *

– Матушка наконец-то уснула, – вздохнула Айана. – Теперь отдохнет.

Тело жены старейшины обмыли, убрали в свадебный наряд. Теплая соболья доха не даст замерзнуть на пути к Силису, звонкие серебряные колокольца и подвески отпугнут по дороге злых духов.

Голова спящей Эдэринки легла на грудь мужа с левой стороны. Отныне безмолвие будет им колыбельной песнью. Колоду замуровали глиной, сверху покрыли погребальным берестяным полотном с вырезными знаками, оберегающими покой.

Могильщики торопились. Все инструменты, послужившие для погребения, сломали и оставили на могиле. Загородили тропу Ёлю к миру живых березовыми ветвями и поспешили к дому, не оглядываясь. А там во дворе уже горел можжевеловый костер и корежилась в нем первая колода Силиса, рассчитанная на него одного…

Бросили туда же похоронные лавки и сани, очистились огнем от щепы сокрушенного молнией дерева. Окурили священным дымком быка с санями, юрту снаружи и внутри. Теперь и за поминальный стол сесть можно.

«Замечательно справедливым старейшиной, великим мастером с джогуром в руках» величали Силиса, а Эдэринку – просто «любящей мужа», не называя земных имен ушедших туда, где яйцо не гниет и вода не тухнет.

– Почему такого дряхлого, как я, не взяла вместо него смерть? – горевал Кытанах.

Старик все не мог остановиться. Вначале говорил о старейшине, потом о Мохсоголе и тех, чьи славные имена уже мало кто помнил. Углублялся в то прекрасное время, когда яростно-веселая молодость кипела в крови и стройные ноги, бросаясь вдогон за зайцами, позволяли играючи ловить их за уши… И текли, текли из сухих глаз невидимые слезы.

Время трех варок мяса без умолку болтал старик – и вдруг, вспомнив что-то важное, встрепенулся. Белозубая улыбка озарила лицо, испещренное незагорелыми полосами морщин:

– Добрая была у меня старуха. Очень любила меня. А я-то ее как любил!

Помедлив, пропищал охрипшим, взволнованным голоском:

– Хвала любви, что сильнее Ёлю! Старейшина, всем известно, сам лишнего не говорил и не жаловал речивости других. Поэтому я, сказав коротко о главном, завершаю речь.

Люди разошлись под утро. Теперь до новолуния, пока не притупится острая скорбь, имен мертвых никто не произнесет. В юртах детей старейшины, а также тех, кто обслуживал покойников, женщины не притронутся к шитью, и мужчины близко не подойдут к охотничьим снастям. Никто из них не коснется священного кумысного кубка, не растопит очаг. Поддерживать огонь в камельках будут невинные девочки, стараясь не ступать понапрасну в северных половинах домов.

Воздушные души достойной четы, встретившись на Орто в последний раз, рука об руку полетели по любимым местам бывшей жизни. Дольше всего они витали над поляной возле речки Бегуньи.

Кроны черемуховых деревьев были окутаны пышным снегом, будто весенними цветами, как в ту первую ночь много весен назад, когда луна до розовой кромки над скалами стерегла любовь юных Силиса и Эдэринки. С небес били потоки яркого света. Сугробы колыхались на солнце белым огнем. Свободные души, усыпанные белыми лепестками черемухи, слитые в одно светлое облако, плыли туда, где у них не будет прощаний.

Двое ушли к своему исходному, глубинному смыслу. Вернулись к началу себя и созданию всего сущего в новых временах. Или в иных мирах, неизвестных людям Срединной. Ведь на самом деле смерть – это всего лишь часть вечного Круга множества разных миров.