Подростки помогали пасти оленей за горами жрецов. Дети помладше дружными ватагами носились по внутренним лескам и у горных отрогов. Поджаривали на кострах снятых с тальниковых плашек снегирей, пекли в горячей золе вкуснейшие беличьи желудки, полные орешков и семян. Попадающих в петли зайцев несли домой.

Взрослые не охотились. Несмотря на прилив гостей, подвального мяса должно было хватить надолго. Но в будничном разговоре старшина пришлых тонготов, скроив безразличную мину, сказал багалыку:

– Щедрые господа подарок нам отправили.

С охотничьего языка сообщение можно было перевести так: «Мои люди обнаружили поблизости медвежьи следы, предупреди своих».

В отличие от других животных, у которых одна душа, медведь, как человек, наделен тройною душой. Она подвластна Творцу и лишь после Него – таежному духу Бай-Байанаю, поэтому благодарность за подобный «дар» возносится обоим. К дедушке-медведю относятся с почтением, охотятся на него с почтением и с не меньшим почтением едят его мясо.

Хорсун сделал вид, будто не расслышал весть или пропустил мимо ушей, как незначительную. Не прерывая беседу, вроде бы невзначай коснулся лба ребром ладони: «Понял, утром будем готовы». Непосвященные не заметили бы знака. Да и незачем. Вот когда увидят тушу зверя, тогда пусть и ликуют.

Эленцы добывали медведей не больше двух двадцаток в год. Кто бьет их слишком много, тот, по поверью, от звериной лапы и погибает. «Дедушка осудил», – говорят раненные лесным стариком. О медведе, бродившем вокруг Элен, Хорсуну уже говорили, но не хотел обижать гостя. Пусть думает, что багалык был рад узнать о «подарке».

Вообще-то, люди не едят мясо шатунов. Оно обычно прогорклое, а внутренности червивы. Зимою нет растительной пищи, добычи мало. Этого же спугнули недавно, не успел похудеть. Да и не похудел бы в изобилии нынешнего зверья.

На рассвете ко двору багалыка подошли тонготский старшина и трое его людей. Их уже ждали. Старшим среди эленских охотников был Быгдай, младшим – Болот. Никто никого не приветствовал. Тронулись, как положено, молча. Гуськом друг за другом, с рогатинами на плечах. Позади бежали, петляя, три опытных пса-медвежатника. Видно, лесной старик залег где-то близко, если тонготы решили отправиться пешком.

К немалому удивлению и тревоге Хорсуна, в лесу старшина прошествовал к заброшенной тропе. Внизу расстилался некогда жилой алас, чей очажный дым перестал куриться пятнадцать весен назад. Тонгот спокойно ступил через размытую охристую черту. Непонятно – видел ли ее, да не спросишь. Быгдай замешкался и оглянулся на багалыка. Тот сокрушенно развел руками: что поделаешь, идем. Эленцы не без опаски перешагнули еле заметную линию. А дальше старшина свернул в сторону и уверенно двинулся… к останкам юрты Сордонга.

Наверное, медведь поленился уйти из долины и спрятался от людей под развалинами. Даже вырыл под ними подобие берлоги. Место выбрал удобное – никто его тут не беспокоил. Оно находилось выше сытыганского аласа и водой нору не заливало.

Дед мирно спал, как ему и положено по настоящему времени года. Лесные старики просыпаются в Месяце, ломающем льды, вместе с рекой, а тут, хотя ледоход только что прошел, зверь спокойно почивал в ожидании Молочного месяца, предвкушая погоню за самками.

Болот привязал молчаливых собак к самой дальней, устойчивой балке. Тонгот сделал ладонью ныряющий жест, и охотники бесшумно углубились под бревна. Четверо встали с рогатинами у прикрытой ветками берлоги, разом воткнули острия в устье крест-накрест – заперли выход.

Внутри не слышалось никакого шевеления. Медведь дрых крепко. Тонгот мотнул головой: надо разбудить. Охотники громко закричали:

– Кух-кух!

Старик должен понять, что сражаться с ним будут не люди, а хищные птицы.

– Ку-ух!

– Эй, вставай! Мы пришли драться с тобой!

В ответ послышался яростный рык, перемеженный свирепо сипящим дыханием. Хорсун протянул руку к крайней ветке «крыши»: пусть зверь увидит свет – быстрее очухается от сна. Не успел отдернуть, как мелькнула огромная лапа – хвать! – зацепила когтями рукавицу и утянула к себе.

– Лапы твои никак замерзли? – засмеялся Хорсун и выкинул в дыру вторую рукавицу.

Берлога взрокотала, задвигалась. Заполняя дыру целиком, изнутри выползла беспроглядная туча! Ветки взмыли всполошенными птицами, мазнули по лицам охотников, но тотчас тяжелые острия рогатин дружно ударили в огромный ком черной шерсти. Неистовый рев раненого зверя заложил уши, прокатился по всему Великому лесу!

Псы в ответ взлаяли, захрипели исступленно, до предела натянув готовую лопнуть привязь. Балка шатнулась, треща…

Болот держал батас на взмахе. Если что, острое лезвие мгновенно разрежет ремни. Уж тогда-то беснующиеся собаки бросятся к тому, на ком сосредоточен их охотничий дух! Будут рвать, кусать, трепать в великом наслаждении долгожданной бойни, не чувствуя, как летят клоки их собственной шерсти и взрывается кровью плоть.

Одно копье сломалось, два застряли в медвежьем теле. Зверь рухнул на дно. Раздался глухой стук, и земля ощутимо дрогнула. Обманутые надеждой собаки сообразили, что сегодня им пира не будет, перестали рваться, закружили у ног Болота, горестно скуля.

Люди переглянулись. Спуститься в логовище мертвого зверя, а если он еще жив, добить его там, по древнему обычаю обязан младший. Багалык помрачнел: страшное испытание! Случись, что старик ранен и решил затаиться, он шутя прикончит молодого охотника. Такое бывало… Но перечить обычаю не стал.

Мужчины помогли Болоту обвязаться веревкой. Едва она дернется сильно, смельчака немедля вытащат. Подбадриваемый напутствием охотников и завистливым лаем собак, парень начал спуск.

В нос шибанул могучий звериный смрад. Нора оказалась на удивление глубокой и просторной. Ноги ощутили почву и встали твердо, пальцы левой руки дотронулись до холодной влажной стены. Вспотевшая правая рука судорожно сжала древко копья. Болот насилу подавил крик: в жгучей темноте, в самой ее середке вспыхнули два красных уголька. В голове заскакали, замельтешили тщетные мысли, но одно воспоминание все-таки помогло – глаза любого зверя одинаково светятся во мраке. Именно любого, живого и мертвого…

Стараясь дышать ртом, Болот медленно приподнял руку с копьем и прислушался. Настороженная тишь, стиснутая нестерпимым зловонием, взгустела под спудом земли. Ни сверху не доносилось ни малейшего звука, ни рядом. Копье опустилось, – не пронзая, а, скорее, прокалывая, но достаточно крепко, чтобы подъять к нападению остатнюю силу зверя. Медведь шелохнулся, как туго набитый оленьей шерстью мешок для кулачного изощренья. Медведь был мертв.

Парень в изнеможении откинулся назад и тут же, недовольный собою, выпрямился в нетесном лазе почти в полный рост. Если веревка дернется, люди могут подумать, что в берлоге неладно. Но колени тряслись, и взмокшая спина щекоталась, льнула к стене, и так хотелось всласть почесаться. Он мысленно прикрикнул на себя: держи хребет клинком, ты, именем Меч! Еще раз ткнул в зверя копьем. Поворошил безжизненное тело, чем вызвал новые приливы волн ужасного запаха. Красные угольки метнулись из стороны в сторону, древки засевших в плоти копий стукнулись друг о друга. Не без труда вынув их, Болот притворил мерцающие стариковские глаза.

Пальцы скользнули ниже, нащупали теплую, слюнявую пасть… Ого, зубки какие немаленькие! Достал из-за пояса толстый кусок палки, расплел скрученную ременную связку. Продев палку между клыками, еле захлопнул пасть и крепко-накрепко затянул медвежью морду концом ремня. Дед был добросовестно снаряжен к вознесению. Теперь можно дернуть веревку. Болот испытал предельный страх, когда мохнатое чудище вдруг начало вздыматься. Выставил вперед ладони, отталкивая от себя восстающее, как из Преисподней, кровавое тело, чтобы не дать ему мстительно проехаться по себе напоследок.

«Подарок» извлекали из норы мучительно долго. Мгновенья с ленивым шорохом волоклись вместе с медведем. Наконец ожидание съежилось и убралось. Трудно сглотнув, Болот понял, что выход из берлоги свободен…

Но это еще не всё! Нужно взять копья и найти Хорсуновы рукавицы в смердящей звериной постели. Обвязать их выброшенным обратно ремнем и подать наверх, откуда уже просочился жидкий, призрачный свет.

Лежалого елового лапника было неправдоподобно много. Будто не спать здесь хозяин намеревался, а шалаш строить. Дух от прелых ветвей вдарил такой мощный, что Болот сильно пожалел о ломте мяса, наскоро съеденном перед выходом на охоту. Желудок гнал прочь содержимое, точно отраву, кашель колом застрял в горле, из глаз выбивались слезы. Но руки – спасибо матушкиным занятиям! – проворные руки двигались послушно и не поддались сознанию, гаснущему от омерзения… Ох-х! Копья и рукавицы покинули нору.

Торбаз едва не прорвало что-то острое. Отдернув ногу, Болот осторожно пошарил внизу и поднял к свету черень батаса с осколком лезвия. Длинная рукоять, военный нож… Так вот где скрывалась Олджуна! В этой норе отлеживалась несчастная женщина, которая носит в себе Йор! Видно, лесной дед выгнал ее отсюда. Не жила же она с ним… Или злой дух превратил Олджуну в медведя!?

Черень выпал из руки.

Не может быть. Медведь настоящий. Олджуна просто ушла. Наверное, замерзла в пургу, а потом ручьи ливня унесли тело далеко.

Парень нагнулся. Надо взять мертвую вещь, показать багалыку. Пальцы обхватили холодный черень… Подержали его и выпустили. В третий, и последний раз, на исходе терпения, Болот дернул веревку. Взлетая к небу, поперхнулся от избытка свежего воздуха. Будто бы, голову запрокинув, чорон прохладного кумыса вылил в иссушенный рот.

– Кух-кух! Суох-суох! Ка-к-кар! – клекотали, каркали охотники.

Зверь лежал, чуть раскинув здоровенные лапы, мирно и доверчиво, как спящий человек. Он был черный. Черные лесные старики обычно мельче бурых, ниже на полголовы. А этот, молодой, невиданно крупный, едва ль не на голову превышал среднего бурого.

Старшие завалили нору бревнами и притоптали землей. Болот выстругал ворона из палки, вынутой у зверя из пасти. Подобрав все обломки развалин, охотники разожгли костер. Хорсун бросил в огонь куст можжевельника – пусть уйдут бесы, снующие в этом гиблом месте. Уговора не было, но каждый из эленцев знал: не он будет тем, кто скажет людям, где был добыт черный медведь.

Быгдай подрисовал углем глазки деревянному ворону, клюв и грудку обмазал кровью. Поставил фигурку над головой лесного старика: гляди, друг, вот он – виновник, вот твой убийца!

Тушу окурили священным дымом. Старшина тонготов совершил обряд освобождения душ. Угощая духа огня, негромко запел благодарственную песнь господам, подарившим зверя. После и ему самому: «Пусть вскинет твоя воздушная душа чистый взор к вышине, дедушка, перед тобою небо. Пусть возродится твоя материнская душа в живой капле, дедушка, перед тобою Великий лес. Пусть возрадуется твоя земная душа доброму пути, дедушка, перед тобою вечный Круг. Мы позаботились о тебе. Уходи спокойно».

– Вспотел старик, надо бы помочь ему раздеться, – заботливо сказал Быгдай и надрезал шкуру.

Старшина «предупредил»:

– Осторожнее двигайся, дедушка, острые сучья кругом!

«Раздевали», стоя с правого медвежьего бока. Говорят, если снимать шкуру с обеих сторон, следующий старикан побьет охотников сразу двумя лапами.

Заплетенная в тугие мышцы, выпростанная из шкуры туша столь разительно напоминала ободранное человечье туловище, что к горлу Болота снова подступила тошнота. Он отвел взгляд. Не на человека-мужчину походил освежеванный зверь, а на женщину – уж очень высоко выступали мышцы на его груди. Недаром, видно, советуют ягодницам: «Встретив медведя в тайге, обнажитесь до пояса и поприветствуйте: «Новости есть, сестрица?» Тогда не обидит…

В голове Болота билась назойливая мысль о находке в норе. Сказать багалыку?.. Но зачем? Что это изменит?

Собаки чуть слышно повизгивали. Гневались, а может, стыдились, что не допущены к радостной суете. Привязанные псы сидели прямо, поводя острыми ушами. Смотрели в огонь и отворачивали от охотников оскорбленные морды.

Болот принялся мастерить волокушу из гибких молодых берез. Он тоже был разочарован. Совсем не такой виделась ему когда-то в мечтах первая медвежья охота.

– Неплохо бы пир устроить, – сказал Хорсун, когда разделанное мясо и голову зверя укрепили на волокуше. – Завтра соберется общий сход, вот и объявим о нежданном подарке богов. Праздник птиц – добрый повод для дружественного стола и погашения чрезмерных тревог. Жизнь ведь продолжается.

Весело и как будто оценивающе глянув на Болота, багалык внезапно передумал:

– Нет, пожалуй, торопиться не будем. Придержим угощенье до воинского Посвящения.