Малый сход расположился в Двенадцатистолбовой юрте. Решили послать на разведку мальчишек из отряда Модун. Это было их первое задание. Вскоре часть группы вернулась с донесением, а часть осталась на Пятнистой горе следить за чужаками.

Пятнистая гора, сбитая из красного песка и светлого камня, что дало ей название, возвышалась чуть дальше лиственничного колка. Она предваряла собою правую гряду островерхих утесов, которые загораживали долину с севера. Слева начинала свой разбег левая гряда гор. На сплошной, без перешейков, вершине темнел редкий сосновый лес. Пятнистая была удобна для наблюдения и охраны, но выставить на ней стражу пришельцы почему-то не догадались.

Разведчики доложили, что в стане смешаны люди нескольких племен и олени у них разномастные. Среди невеликих в росте оленей тонготов и ньгамендри бродили большие рыже-бурые одулларские и совсем мелкие, едва ли крупнее гуранов. По-видимому, олешки племени луорабе – обитателей берега Мерзлого моря. Судя по меткам на ушах, животные принадлежали разным хозяевам, хотя находились в одном стаде. На боках лошадей тоже красовались разные тавра. Табун пасся в березовом придоле у Пятнистой горы.

Люди ставили чумы. Перед опрокинутыми нартами сидели ездовые собаки тундровых одулларов. Народу, не считая детей, было на удивление много. Лазутчики выделили около двух двадцаток сонингов, облаченных по-военному в белое и при полном вооружении.

Присутствующие на сходе обменялись тревожными взглядами. Если сонинги ходят в боевой справе, значит ли это, что их намерения недобры? Тонготы и ньгамендри, как известно, недолюбливают друг друга. Что могло объединить давних недругов? Да и вообще, зачем в долине собрались разные племена и роды Великого леса?

– Спасаются от Бреши, – вздохнул Сандал. – Ищут новые земли, нас хотят выжить отсюда.

Возбужденно сверкая глазами, отрядник Быгдай спросил у багалыка:

– Будем ждать или выступим первыми?

– Погоди выступать, – отмахнулся Хорсун. – Разберемся сначала.

Дверь хлопнула, и точно огонек вспыхнул – забежал Болот. Рыжие косицы от скорой езды встали торчком, лицо в гневе цветом сравнялось с волосами.

– Что случилось? – вскинулась воительница.

Виновато глянув на мать, Болот повернулся на запятках к Хорсуну и выпалил:

– Мы поступили дурно, багалык!

Произошло вот что.

Рядом с чужим табуном собак не было, стражей всего трое. Чиргэл и Чэбдик предложили обогнуть березовый придол, бесшумно подкрасться к табуну и привязать к хвостам пары-тройки лошадей ветряные трещотки.

Такие трещетки охотники используют во время волчьих облав. Деревянные вертушки начинают вращаться от малейшего ветерка, поднятого движением. Лучинки, прикрепленные к осям вертушек, задевают наружные ребристые бока трещоток и оглушительно гремят…

Друзья зажали рты, чтобы не захохотать громко. Предвкушали, как здорово будет наблюдать с высоты за перепуганным табуном. Ох, и порскнут же лошади во все стороны от внезапного стука и треска, а кто шумный гонится – не видать! Мигом разлетятся, попробуй, поймай!

Пока трещотки не сломаются, не успокоятся лошади. Чужакам покуда станет не до нападения на кого бы то ни было. Старшинам походников ничего не останется, как явиться в Элен подобру и мирно побеседовать со сходом аймачных. Тогда и выяснятся помыслы, приведшие незнакомцев в долину.

Возмущенный Болот пытался доказать бессмысленность и преступность опасной затеи. Кое-кто его поддержал, но большинству ребят она понравилась. Как ни уговаривал Болот, близнецы не хотели слушать и сумели настоять на своем.

– Не трусь! – смеялся Чиргэл.

– Все удастся, как надо, – улыбался Чэбдик.

Отряженный за трещотками гонец обернулся скоро и привез целых пять. Болот предупредил, что доложит о самоуправстве сходу.

– Докладывай, – весело сказали ему.

Парни были уверены: их потешная задумка принесет удачу. Не то что ругать – похвалят за смекалку багалык и Модун…

Когда Болот садился на коня, Чиргэл бросил вслед:

– Предатель!

Этого Болот, разумеется, не рассказал. Поделил вину на всех. Неприятная весть вместилась в несколько слов.

В Двенадцатистолбовой воцарилась тягостная тишина. Аймачные прятали глаза, стыдясь кинуть взор на поникшую воительницу.

«Пусты годы занятий, – горько думала Модун. – Посвящения отряду не видать как своих ушей».

Молчание нарушил Сандал.

– Как могли твои сорванцы этакое натворить! – напустился на женщину. – Теперь чужаки непременно обрушатся на нас с оружием!

– Может, получится так, как ребята задумали, – тихо сказала она.

– Поглядим, – процедил сквозь зубы багалык. Встал с лавки – грозный, угрюмый, и сход понял: слов больше не будет.

Отправились на конях к северу Элен. Открыто взошли на взлобок Пятнистой горы у стана пришельцев.

Ждать долго не пришлось. Наверх поднялись пятеро в одежде сонингов – белых кафтанах, обутые в короткие торбаза, с белыми ременными обмотками на икрах. На голове самого рослого, по виду человека саха, блестел железный шлем. Мужчины выглядели изможденными, но шаги их были тверды.

– Зачем вы разогнали наших коней? – опустив положенное приветствие, с ходу спросил воин в шлеме, очевидно, старшой.

– Вы не повестили о своем приходе, – уклончиво ответил Хорсун.

– Мы хотели переговорить с вами после укрепления стоянки.

– Глупые мальчишки напугали лошадей, с озорников и спрос, – поторопился вставить Сандал.

– Как разогнали ваш табун, так и соберем, – багалык бросил хмурый взгляд на жреца.

Человек в шлеме вскинул подбородок:

– Соберите.

В слове и движении его Малому сходу почудилась угроза, но Хорсун спокойно сказал:

– Лучше переселить женщин и детей в долину. Там безопаснее. В этой стороне вы не одни, недалеко еще два неизвестных лагеря.

– Знаем, – кивнул старшой.

– Распорядитесь, пусть ваши люди идут к заставе. Она закрывает долину с юга. За крепостью большое поле – хватит разместить десяток стойбищ. А вас приглашаем на ужин в воинскую юрту. Расскажете новости и потолкуем сообща, как всем нам дальше быть.

По дороге в заставу заехали в кузнечный околоток за Эмчитой. Знахарка ведала в языках всяких народов лучше Сандала. Среди старшин гостей был человек луорабе, чей говор жрец не разумел.

Дружинный мясовар Асчит накрыл стол в Двенадцатистолбовой. Насытившись, гости расслабились и почувствовали себя свободнее. Новости они рассказали страшные.

Старшой сборного кочевья начал издалека.

Его родовое поселение состояло из трех крупных аймаков, которые издревле жительствовали в шести ночлегах к югу от Долины Смерти. Мрачное было соседство, но до сей поры не досаждало. Долину загораживали высокие горы. Никто не ходил в опасную сторону, куда ведут гиблые дороги назад-вперед. Предвестие беды приспело в прошлом году с появлением на свет двухголового теленка. Аймачный шаман наказал умертвить уродца, а хозяйка пожалела корову – уж очень нежно та его облизывала. Теленка скрыли. Он быстро подрос, вовсю жевал сено обоими ртами, был игрив и здоров. Бычок как бычок, если спереди не смотреть…

Узнав о том, что приказ не выполнен, шаман разгневался, но упрямые хозяева забили двухголового только в Коровьем месяце. Хотели принести тельца в жертву на празднике Ублаготворения духов. А вскрыли брюхо, и выползла из него небывалая гадина. Змея не змея, ящерица не ящерица – нечто рогатое в чешуйчатой коже, с игольчатыми зубами… Женщины с криком разбежались с праздника. Чудище куда-то подевалось, тело дьявольского бычка сожгли.

Немного погодя с хозяином сотворилось странное. Бедняга стал прятаться от людей, двигался скользом, извиваясь по-змеиному. Потом вовсе обезножел, уполз в тайгу и сгинул. Жена его осталась на сносях. Родился ребенок – вроде мальчик, но вместо того, что положено быть у мальчика в промежности, торчал загнутый коровий рог. Да не это оказалось жутко, и даже не чешуйчатая кожа новорожденного, а то, что глаза его были глазами жестокого и коварного старца.

Не успел сход посовещаться, как выяснилось: сбежала женщина со своим страшным младенцем. В тот же день над горами прямо в воздухе показалось тавро. Оно метило бок неба, как табунщики метят кобыл.

– Брешь в таежных вратах! – воскликнул Сандал.

– Мы назвали это Тавром дьявола, – сказал старшой. – Тогда-то и повалились на наши аймаки несчастья, точно Дилга им время назначил.

– Холод рухнул неслыханный – кровь стыла в жилах, – поежился молодой ньгамендри. – Мороз хищным зверем бродил по земле. Он застал наше кочевье у знакомой реки. Лед на ней треснул, вода ударила вверх и протянулась столбами от берега до берега. Ветки на деревьях ломались со звоном, шкуры оленей выморозились до сухости и стали осыпаться. По краям Пасти – так мы нарекли то, что вы зовете Брешью, – выступили клыки. Люди вначале принимали их за сосульки. Чумы пришлось поставить друг к другу вплотную. Мы день и ночь жгли костры вокруг. Но холод был сильнее огня и выжимал слезы из глаз, и слезы застывали, не добираясь до щек. Лютая стужа гнала нас из родных мест, а мы все мешкали из-за стариков. Те не хотели уходить, но и остаться один на один с хищной Пастью боялись. Просили, чтобы мы их сами убили. По приказу моего отца я порезал наше стадо и созвал гостей. Три дня пировали. Сидя в почетном углу, отец принимал подарки, а на третий день сломал и разорвал их все. Затем он сказал, чтобы мы взяли только самые необходимые вещи и налегке откочевали туда, где в Великом лесу находится пуповина Земли – Перекрестье живых путей. Себя же распорядился задушить ремнем и сразу, без поминок, подвесить на макушку лиственницы в кожаном мешке. Тщетно допытывался я, как найти дорогу к этому перекрестью, отец не ответил, будто уже умер. Тогда я исполнил его желание, и мы ушли.

– Вонючий черный дырка на небо я ранше всех смотрель, – сказал луорабе. – Мой жена – шамана, он показаль.

Луорабе заговорил на своем языке. Эмчита переводила.

Приморские жители обитают намного севернее Долины Смерти, поэтому Смердящая Прореха развернулась к ним с юго-востока. Тяжко дыша, она с каждым днем становилась все плотнее и гуще. Порою из нее дули ветра с дурным запахом. Они наносили студеную серую пыльцу. В домашнем тепле пыльца превращалась в илистую зеленую слизь, и скоро все кругом пропиталось болотным смрадом. Карликовые деревца рядом со стойбищем покрылись пыльцой, как дымчатым мехом, и стали напоминать безобразных животных.

Осенью сбоку от Смердящей Прорехи вылезло кривое морозное солнце. Лучи его были ледяными и язвили открытые места на теле. Звери ушли из моря и тундры, добычи не стало. Голодная смерть не обошла ни одну семью, всюду взяла свою дань. Многочисленные стада – богатство и опора луорабе – частью убежали, частью стали угощением на поминальных столах.

Однажды исчезли люди соседнего стойбища. Непонятно было, то ли на них напали враги, то ли Смердящая Прореха съела. Ни следов кровопролития, ничего. Шаман велел двигаться на юг вслед за зверями, огибая пагубную дыру.

Через четыре ночлега пути наехали на подобное же пустое стойбище, где еще теплилась зола в очагах, а вокруг бродило бесхозное стадо. Отобрали в нем молодых оленей. Потом наткнулись на стоянку чужого племени. Семь чумов были полны мертвецов. Они сидели и стояли так, как застала их гибель. На выстуженных лицах застыл бесконечный ужас… Луорабе умчались оттуда, даже не глянув на жалобно мычащее стадо.

– Это была стоянка моего рода жаворонков, – глухо произнес тонгот и едва справился со слезами. – О, Создатель всего сущего, не дай ни мне, никому другому узнать, что же такое беспредельно страшное до смерти испугало моих несчастных родичей!

…Жаворонки уходили по берегу родной реки. Трудно было расстаться с рекой, где они всю жизнь рыбачили, охотились и пасли стада. Но чудилось, что Лик Страха, то есть Брешь, смотрит на них, хотя жаворонки отошли далеко. Они были вынуждены забраться в незнакомые дебри. Забрели в путаную глушь, закопались в нее, как хвоинки в мох. А мертвящее дыхание Лика Страха и тут их нашло.

Сноха старшины после ужина последней влезла в полог и сказала, что видела кого-то. Человек, если это был человек, быстро проехал мимо на олене с красной шерстью и мельком глянул на женщину. Лицо его издали показалось снохе старшины розовым искрасна, цвета сырых оленьих легких.

На другой день неизвестный недуг начал сбор людских голов. Смерть завладевала волосами и ногтями больных еще до их кончины. Священные олени не могли забрать в себя хозяйские хвори. В чумах, бывших прежде гнездами счастья, стоял неумолчный крик. После каждой следующей стоянки по краям аласов на ветвях деревьев повисали похоронные мешки. От рода жаворонков, который некогда гордился своим множеством, осталась жалкая горстка.

– Нам с сыном повезло подстрелить огромного лесного деда, – продолжал тонгот. – Шерсть зверя была совсем белой. Может, попался медведь с побережья Мерзлого моря. Мы благословили нежданное везение и поволокли тушу к стоянке. А ноша была тяжела. Мой мальчик, – ему исполнилось всего двенадцать весен, – поспешил за нартовыми оленями, а я остался ждать. Но вот он вернулся, и я… не узнал сына! Поседевшие волосы его были белее шкуры убитого нами медведя… А лицо… Оно напоминало Лик Страха! Перед тем как черное дыхание замкнуло сыну горло, он прохрипел, что все погибли и чтобы я не возвращался…

Последний человек из рода жаворонков сгорбился над столом и спрятал в ладонях лицо.

– Когда над тундрой заколыхалось Пятно, а из наших котлов улетучился аромат жирного мяса, с утесов спустились чучуны, – приступил к рассказу пожилой одуллар. – Мы поразились, как их много. Должно быть, и у них в горах кончилось съестное. До Пятна эти дикие существа жили в потаенных пещерах гольцов и нас не тревожили. Охотились на снежных баранов. Сдирали с них шкуры целиком, натягивали на плечи и бедра, а как ссохнутся, заводили новые. Незнакомые с огнем, разрывали зверей на куски и пожирали сырыми – так утверждал мой знакомый охотник со слов своего знакомого, а тому говорил приятель, слыхавший еще от кого-то. Наши знания о соседях с утесов были ничтожны и праздны. Кто бы поднялся вверх по немыслимой крутизне ради слежки за ними? Не имелось в том надобности, и дышать в высях тяжко – воздух там скупой, несмотря на близость неба.

– На кого похожи чучуны? – спросил Сандал. О недочеловеках, что водились в пещерах северных гольцов, он слышал от торговцев нельгезидов очень давно.

– На людей, благородный жрец, – невесело усмехнулся одуллар. – Ростом они с шаялов, но лица их темны, глаза красны, а тела сплошь покрыты грубой темно-рыжей шерстью. На спине волосы длинные и развеваются на бегу. Говорят, сердца чучун столь же волосаты, поэтому они не знают жалости. Человеческим языком изъясняться не умеют, только кричат и свистят… Мы узнали нравы и привычки дикого народа. Стало известно, что они проворны и метки, но трусоваты. Не смея приблизиться к стаду, эти ловкачи плевались издалека, целя в глаза оленям. Плевок замерзал на лету, превращался в камешек и увечил животных. Лишь тогда чучуны осмеливались подкрасться и поймать раненых. Позже они сообразили, что мы боимся их не меньше, чем они нас. Твари расхрабрились и стали красть женщин прямо из чумов, откручивали головы собакам, грабили остатки припасов в лабазах… Невозможно было ни выследить, ни догнать чучун. Не в силах терпеть засилье, мы забили двадцатку оленей, чтобы отвлечь дикарей, разделились на две половины и уехали на собачьих упряжках. Моя группа, обремененная большей частью стада, сильно отстала. Время от времени мы находили на берегах рек и озер шесты с крылом птицы – так передние указывали нам направление. Но как-то раз ветер повернул птичье крыло в другую сторону. С той поры мы их не видели. После сталкивались с метками, оставленными людьми разных племен. Не передать нашу радость, когда посчастливилось обнаружить у ручья корец с посланием на бересте.

– На бересте? – жадно подался вперед Сандал.

– Да, наш народ – единственный в Великом лесу, кто знает берестяную речь, – гордо сказал одуллар. – Она называется Знаки-на-коже-дерева. Если тебе интересно, я могу потом показать, как это делается… Так вот, в послании было начертано птичье перо, нацеленное острым концом к кресту, а возле него поставлен отпечаток испачканного углем пальца. В детстве я бывал на великих торжищах, видел через реку Каменный Палец и сразу все понял. Мы пустились за птицами и на следующий же день нагнали сородичей, которые до страшных времен жили в двух ночлегах от нас. Это они оставили Знаки-на-коже-дерева в надежде встретить одноплеменников.

– Но почему они стремились именно в Элен?

– Их Мертвый шаман подсказал внуку правильный путь.

– Во сне? – удивился Сандал.

– Не во сне, – в глазах одуллара мелькнули веселые искорки. – Я думаю, скоро ты увидишь Мертвого шамана, благородный и любознательный жрец…

– Шаман моего аймака, тот самый, что велел уничтожить двухголового теленка, упомянул о Перекрестье живых путей еще в начале нашего побега, – сказал старшой.

Один за другим гости рассказывали о своем долгом пути. Он был полон слез прощания с теми, кто покинул жизненный Круг. Но меньше смешанное кочевье не становилось, потому что взамен умерших примыкали все новые и новые люди.

С северо-восточным ветром долетало зловонное дыхание Бреши. Почуяв человечий дух, она возникала издали в виде сумрачной тучи. Словно стая голодных зверей гналась Брешь за людьми по пятам. Она обрела голос – слова ее слышались в порывах ветра то громко, то шепотом. Как брошенная женщина, она звала и манила мужчин, суля неведомое блаженство. Как строгая бабушка, упрекала матерей в жестокосердии к детям и упрашивала вернуться к пути, что ведет назад-вперед.

Шаманы племен тщетно пытались отвадить Брешь. Люди залепили уши вареной смолой, но гнетущее беспокойство не проходило. Человек с узорным лицом, всего один из племени хориту, всю ночь метался в дурном сне и не проснулся утром – перерезал себе горло… Без того истерзанные тяготами, скитальцы вконец пали духом, но кто-то приметил, что на возвышенности голоса Бреши не слышно, а сны легки.

Путники поднялись в горы. По нижней дороге со стадом и табуном ехали глухой шаман луорабе и смены сонингов. Если ночью снизу доносился стук – это означало, что вблизи стада появились волки и пастухи отгоняют хищников, ударяя в котлы. Больше ничего постороннего не слышалось. Брешь отступила от беженцев.

Иногда дорогу преграждали сопки. Приходилось забираться на них, подтягивая на ремнях нарты с малышами и утварью. На подъем уходил целый день. Не имея сил поставить чумы, спали в окружении собак. Просыпались, покрытые изморозью, как ворсом.

Солнце засияло ярче, снег сверкал нестерпимо. Тем же снегом люди промывали опухшие веки и глаза, будто присыпанные песком. Одуллары сетовали, что не прихватили серебряные наглазники, что защищают зрение от снежного блеска. Тогда шаман саха сплел наглазники из конского волоса и спас всех от слепоты.

Прибитый лучами снег быстро слежался и превратился в грубый наст. Он словно зубами кромсал и грыз подошвы торбазов. Собаки успели порезаться до того, как лапы им обмотали обрывками шкур.

Скуля и поджимая израненные лапы, собаки едва тащили тяжело груженные нарты. Вяленая рыба, обычная их еда, давно кончилась. Ежедневно в несытые собачьи глотки уходила половина оленьей туши. Пришлось отправить в нижний отряд все вещи, без которых как-то можно было обойтись. Оставили одну упряжку. Мужчины сами впряглись в постромки.

А внизу мхи, оленью еду, покрыл гололед. Сонинги без конца долбили наст копьями, помогая стаду добывать корм. Лошадям было легче – их привычные к тебеневке копыта рубили наст, как тяжелые пешни.

Простуженных детей изводил беспрерывный кашель. Женщины отпаивали их отваром тальниковой коры с топленым собачьим жиром. Шаманы пробовали кровопускание из нижней жилы языка – не помогало. Издержанные в борьбе с Брешью силы чародеев еще не восстановились для камлания.

Мало у кого сохранились священные олени – защитники от хворей. В спешке и панике люди не успевали извлечь из-под кожи на шее погибающих животных чудодейственные волосяные колтуны. Кто-то просто потерял особые кошели, в которых эти обереги хранились. Некому было взять на себя больное дыхание малышей в бренном мире, некому увезти на небо души, если бесу простуды случалось навредить матерям. Ведь не столь приятен злобному духу детский плач, сколь сладостно материнское горе…

Но олени все-таки помогли. Шаман луорабе велел сонингам отделить от стада десяток животных и доставить их наверх. В течение нескольких дней женщины обкладывали грудки и спины детей теплым распаренным ягелем из желудков только что забитых оленей, и кашель понемногу утих.

Ох, сколько же беженцы ехали и шагали без передышки! Сколько сделали остановок в дороге к благословенному Перекрестью живых путей! Сойдя с гор, добирались по изрытому ручьями лесу, густой каше дорог, по равнинам, покрытым водяной зыбью…

– И вот мы здесь, – завершил старшой.

…Словно призрачная птица со страшными очами, пролетело до вечера время. Много еще не досказали гости, познавшие за несколько месяцев горести всей жизни.

Хорсун поднял наклоненную голову:

– Рядом с полем, где вы, надеюсь, хорошо устроитесь, протекает чистая речка. Ягеля в тайге довольно. За горами есть любимые оленями солонцы. Наши подвалы ломятся от мяса. Будем вместе готовиться к войне.

Луорабе понятливо кивнул:

– Мой жена казаль: большая враг придет.

Северных саха разобрали по домам. У кого-то нашлись родственники, кто-то узнал о потере родных. Не повезло Долгунче. Таинственно исчезли куда-то все семеро помощников-хомусчитов певуньи.

Знакомый человек Модун видел через реку людей и дружину ее аймака. Ветер едва донес слова багалыка Бэргэна, отца воительницы, о том, что они идут в Элен. О дальнейшей их судьбе знакомый не знал.

Напрасно Лахса с Манихаем расспрашивали о семьях старших детей – северяне то ли впрямь не ведали, что произошло с селеньями, в которых те жили, то ли, жалея родителей, предпочли умолчать о страшной правде.

Ньгамендри были рады встрече с Нивани, но с прискорбием сообщили, что очаги его стойбища погасли…

Эленцы пришли на Поле Скорби помочь гостям. Тут и там, где одна из сторон знала язык, вступали в беседы. Беженцы рассказывали о Бреши. Лишь одуллары обходили упоминание о ней в разговорах. У них был силен запрет на произношение всуе имен и названий. Дети откликались на прозвища, взрослых звали по прозвищам старших чад: Отец-того-у-кого-быстрые-ноги, Мать-ушедшей-в-горах. Недаром в слове «одуллар» кроется широкий смысл, что означает «могучий, но осторожный народ».

Одулларские подростки, не обращая внимания на почтительную толпу эленских мальчишек, снимали с собак диковинные ремни и шлеи. У ездовых, как и у здешних промысловых псов, были остроконечные уши, и также задорно закручивались кверху пушистые хвосты. Но вид у чужих, несмотря на худобу, был свирепый.

…Ох, и здорово, должно быть, мчаться на нартах с собачьей упряжкой, крича: «Тэх-тэх – направо! Тадах – налево!» Жаль, не получишь потомства от упряжных, оскопленных еще щенками.

А вот покататься на оленях совсем не хотелось. Изможденными выглядели даже олени-талисманы, на которых не ездят и не кладут вьюки, что уж говорить о рабочих животных! Шерсть на них висела клоками, словно не успели сбросить осеннюю. С одного верхового забыли снять берестяную зыбку. Грустно звякая колокольцем на шее, он плелся по полю в поисках хозяйки. Вожжи его отвязались от костяного крючка на боку и путались в ногах.

Местные женщины удивлялись тому, как невозмутимо гостьи развьючивают оленей, складывают, развешивают рыбацкие и охотничьи снасти. И без всякого смущения переступают через них! Общая охота в обычае у кочевых народов, у них и женские лодки есть, легкие в ходу.

Эленки рассматривали вещицы, ловко вырезанные из оленьего и бараньего рога, переметные сумы, пошитые из рыбьих кож, кошели из утиных перьев и гусиных лапок. Девицы ревниво поглядывали на парней. Те старались услужить хорошеньким кочевницам, чьи голоса нежны, как птичье воркованье. Тонготы не ограничивают свободу своих девушек и не считают позором рождение досвадебных детей. Вот станет молодая хозяйкой очага – не до гуляний ей будет…

Ворота крепости уже не закрывались. Переселенцы ставили за нею новые и новые остовы урас, столбы тордохов, шесты чумов и яранг. Разные по виду, цвету, величине жилища заполонили расстояние от крепостных стен до аласа двух кедров.

Теперь все знали: в Элен сосредоточились пути-дороги Земли. Как кровеносные жилы, текли они к Матери Листвени, набирались от нее целебных сил и, сделав круг по всей Орто, возвращались обратно.

Одни утверждали, будто эта высокая лиственница и есть Древо мира Ал-Кудук, невидимая крона которого уходит в звезды, а корни опираются на крышу Преисподней. Вторые называли лиственницу Божественным Ытыком вечного Круга. Третьи соглашались с теми и другими: чем бы ни считалась Матерь Листвень, она – пуповина Земли и поддерживает равновесие миров.