Воительница торопила багалыка с Посвящением, доказывая, что ее подопечные готовы к нему как нельзя лучше. Хорсун же не помышлял ломать издревле заведенный порядок, по которому выучеников принимали в молниеносные к осени. А Модун настаивала. Эту женщину не свернуть, если что втемяшит себе в голову…

Багалык знал, чем подпитана поспешность воительницы. К исступленному карканью Сандала он относился с прежним презрением, но теперь и Модун принялась неустанно твердить о неизбежности сражения с демонами.

Ботуры, бывало, нет-нет да напрашивались поглядеть на ее занятия. Потом сдержанно хвалили наставницу и рассказывали об успехах ребят. А Хорсун еще не видел их в учениях. Нет нужды поощрять безудержное рвение парнишек и чересчур настойчивое раденье Модун. Во всяком случае, до времени. Достаточно и того, что разрешил непосвященным заказать болоты.

Вчера он в очередной раз отказался проверить готовность юного отряда к испытаниям, и женщина оскорбленно сказала:

– Дилга пожелал оставить нам тени памяти вместо родных. Мы оба прикованы взорами к прошлому, и мне, как тебе, иногда кажется, что бремя яви тяжелее сна, в котором живут Кугас, Дуолан и Нарьяна. Но хочешь ты или не хочешь, жизнь продолжается, и она не бесцельна. Пристало ли идти к грядущему пятясь, багалык?

– Это мое дело, как я к нему иду, – вспылил он.

– А ты и не идешь, – зло усмехнулась Модун. – Ты заживо похоронил себя Осенью Бури.

Воительница резко повернулась и вышла. Не успела узреть изменений в лице Хорсуна, чему он был рад. Горячая кровь с силой прихлынула к щекам, лицо и уши разгорелись, как у наказанного мальчишки.

– Нарьяна, – позвали непослушные губы.

Слабая тень колыхнулась на ровдужной занавеске в левой половине юрты.

– Нарьяна, – повторил Хорсун и отчаянно прислушался к звукам.

Объяло обманчивое ощущение сна. Неправды, неяви. Безотчетная рука достала меч из ножен. На миг захотелось отречься от настоящего, отказаться от будущего. Отдаться на волю блаженному забытью. Безымянный палец легонько провел по лезвию, надавил сильнее… Багалык смотрел на тонкую струйку крови и медленно приходил в себя.

Модун права. Он не подлинно жив. У его судьбы не только глаза беркута, но и клюв орлиный. Слишком глубоко было позволено запустить в сердце язвящее острие клюва. Сам беспристрастный судия Дилга вложил слова в уста воительницы. Перед лицом Хорсуна изобличено лукавство сегодняшнего его бытия. Не могла любящая жена желать мужу и воину неполноценной жизни. Нет вины Нарьяны в том, что он живет памятью, предпочитая сущему миру уход в воспоминания. Слабовольная душа багалыка выбрала этот путь, потому что… так легче.

О, зачем Силис, покидая Срединную, доверил ему Элен?! Ему, не способному подчинить мгновенные прихоти воле! Только ли потому, что нрав Хорсуна не извилист и язык не раздвоен? Лучше бы покойный направил свой указующий перст на Сандала. Время явило: главный жрец прав чаще воеводы. Старейшиной должен был стать человек, который действует осмотрительно, а не скоро! Силису ли, искушенному во власти, было не знать, что решения правильных поступков полезнее прямолинейных?

…Но, может, мудрый Силис, одною ногой ступив в инобытие, узрел со стороны начертанье грядущего Элен и багалыка? Или он видел в нем то, что тот сам в себе не видит?..

Всю ночь размышлял Хорсун над словами воительницы.

– Отпусти меня, Нарьяна, – попросил устало под утро и уснул так спокойно, как не спал давно.

Известив Модун о своем согласии установить боевую пригодность ребят, багалык немного растерялся, когда она тотчас же отозвалась:

– Идем. Отряд ждет.

Развернулась круто, как вчера, и Хорсун молча пошагал за ней, словно конь на поводу. «Иду не пятясь – вперед, как ты, наставница грядущего!» – говорил с Модун не вслух, улыбаясь глазами.

На поляне за крепостью и Полем Скорби, где вздымались к небу два сросшихся кронами кедра, воеводу впрямь ждал дружный строй новых ратников. Все были одеты в короткие ровдужные кафтаны без опушки и украшений и легкие торбаза. Несколько бойцов в плетенных из конского волоса шапках, остальные без головных уборов.

Хорсун удивился числу желающих пройти Посвящение. Они стояли в два ряда, не меньше пяти с половиной двадцаток человек. На памяти багалыка подобного еще не бывало.

Модун командовала немалым отрядом без тени самодовольства, четко и хладнокровно, будто Илбис на роду заповедал ей повелевать. Подчинялись наставнице беспрекословно и смотрели на нее с немым обожанием. Рослые и плечистые парни во втором ряду почти на голову возвышались над первым. В нем багалык приметил приземистых тонготских ребят из соседнего стойбища. Оно не имело своих сонингов… Ох, не в этой ли учебе крылась причина нынешнего кочеванья тонготов в непременной близости от Элен?

Хорсун пожалел, что не позвал с собой Быгдая и еще кого-нибудь. Вместе стало бы интереснее начальные пробы вести. Поистине изумительного мастерства добилась воительница от мальчишек. Звонким языком стрел рассказывали луки о меткости своих хозяев. Ни одна стрела не улетела за темный столбец на подставке – мишень высотою с человека-мужчину.

«Двадцать двадцаток шагов, – прикинул багалык, – приличное расстояние для желторотых». А мишень отодвигали все дальше и дальше. На макушке ее красовалась изодранная шапка, на прибитой поперек палке болталось рубище старой дохи. «Грудь» с черной пометиной сердца даже издали смотрелась впалой и чахлой. Видно, не одна весна упорных занятий выщепала, изрыла острыми жалами выбоину на столбце.

Пришел черед копий и ножей. Будущие ботуры неплохо владели и этой наукой, метательной в дальнем бою и колюще-режущей в близком. Багалыку особенно понравился один малорослый паренек, наверное, самый младший. Он орудовал сразу двумя батасами. Яркими молниями мельтешили они в ловких руках. Для того, кто понимает в этой опасной игре, подлинным наслажденьем было следить за вкрадчиво-рысьими движениями, ударами прямыми и обратными, с растяжкой и засечкой. Ножи чудились не орудием, не чем-то отдельным от гибкого тела, но продолжением рук.

Разрумяненный мастер-поножовщик запустил верткие батасы в черное сердце мишени, остановился и весело тряхнул головой – словно праздничный танец завершил. Тут с него слетела шапка и по спине скользнула длинная, вся в разноцветных бусах, коса…

– Девочка! – ахнул, забывшись, Хорсун.

– Мне четырнадцать весен, – звонко сообщила дерзкая, глядя на него лукавыми глазенками, – и у меня есть жених!

Посчитав мелькающие тут и там шапки, багалык присвистнул:

– Да тут двенадцать девчонок!

– Двенадцать, – подтвердила Модун с вызовом. Ноздри ее тонкого носа воинственно трепыхнулись. – Их немного, но они хороши! Я отсеяла многих, и мальчишек тоже. Всех, кто оказался негоден к ратным трудам.

Багалык полагал, что увидел лучшее, но показательный бой с мечами сильнее поколебал его сердце. Болоты были старые, вероятно, отцовские или даже дедовские, лишь десяток мечей сверкал новым железом.

Ребята превосходно знали истоки движений, что роднят орудие с человеком. Рукояти вливались из ножен в руки с неуловимой быстротой. Клинки били вверх безудержно и в то же время мягко, как яркие струи восставшей воды. Юные воины изучили простые удары как свои пальцы. Пальцы же отлично усвоили, что расстояние, измеренное даже кончиком ногтя, вольно решать, подарить воину жизнь или передать ее Ёлю.

Каждый боец управлял мечом властно и нежно. Каждый чутко улавливал мгновение, в которое клинку дозволялось повести хозяина за собой. Ни один меч не зрел острием землю. Все были готовы атаковать и обороняться – сверху, снизу, с боков, с какой бы стороны ни подступил противник. Упругие тела свободно и плавно текли из одной стойки в другую, точно легко гнущиеся весенние плети.

– Гляди в оба, вояка с мечом! – с досадой крикнула Модун жилистому тонготскому парнишке. – Чужой нож и стрела спешат к тебе с разных мест!

…Из далекого времени до багалыка донесся голос отца:

«Следи за стрелой! Видишь? Хорошо! А теперь приметь вместе с нею бутон цветка в траве и тучу в небе!»

Сколько весен было тогда Хорсуну? Он запамятовал. Осталось только эхо непереносимого детского страдания из-за того, что не мог видеть все одновременно.

«Вмести во взгляд свой всего одну стрелу… всего одно небо и одну землю! Разве это много?» – «Не могу!» – «Сможешь!»

Когда проверка завершилась, Хорсун сказал негромко:

– Они еще дети, Модун. Их тела, бесспорно, резвы, но души неопытны и некрепки.

Воительница ответила:

– Что ты знаешь о тех, кто наступает тебе на пятки? Они не похожи на нас так же, как мы на наших отцов, а те на дедов… Воины моего отряда, в отличие от некоторых других, сведущи в победах предков и вольны без запинки перечислить имена героев былых сражений. В красках распишут тебе битву Элен с гилэтами, поведают о Смеющемся левше, доблестном человеке с орлиной судьбой. О твоем отце, багалык! Старец Кытанах рассказывал нам о нем. А о твоих подвигах в стычках с барлорами и хориту говорили наши отрядники.

– Пусть так, но ребята слишком юны для тяжелых боев, – смущенно хмыкнул Хорсун.

– Они считают себя настоящими воинами. Они и есть настоящие, – страстно заспорила Модун, – и с гордостью станут носить звание молниеносных! Я верю: о предстоящей битве люди будут петь олонхо и сказывать легенды через множество множеств весен!

– Мальчишки… и девочки могут погибнуть.

– Ты забываешь, багалык, что может погибнуть вся Орто! Столь ли важно, в этом случае, кто из нас в каком возрасте и кто какого племени-рода? Все мы – жители одной Земли. Угроза ее гибели – наша общая беда. В сдвинутые времена людские судьбы, словно реки, сливаются в перекрестьях живых путей. Нам дан выбор: трусливо прятаться по углам или попробовать выстоять вместе… Выстоять – и победить! Высокий жребий моего отряда начертан вызовом всесокрушающих звезд. Тебе известно: Круг Воителя начинается с маленькой звездочки, что спит ночами в заливе. Круг нарастает и густеет по закону ытыка – от малого к большому, проходя по всему ночному небу. А заканчивается той же звездочкой у берега Большой Реки… Мне ли напоминать багалыку о древней вере ботуров в путь, исходящий из начала дорог, куда эти дороги вернутся?

– Ведом ли детям закон ытыка?

– Они знают, что смертны, что могут погибнуть, но сложить оружие к стопам врага они никогда не смогут! Любой из них думает о своей Ёлю ежедневно и жаждет умереть достойно воина, когда бы и где ни грянул его срок – на поле боя или на старческом одре… А коль скоро удастся возвратить Срединной прежнее спокойствие, то разве плохо, если не только их руки, но и головы останутся верны сокровенному воинскому духу? Этих людей всегда будет тянуть туда, где несчастные нуждаются в помощи. При всем том не в одной лишь безумной отваге видят они смысл жизни человека на Орто. Уж тебе ли не знать, багалык: дурные помыслы выжигаются в бою, как окалина в кузнечном горне! Те, что прошли Посвящение битвой, неспособны на ложь и предательство. Нет людей совестливее, честнее и преданнее их.

Хорсун молчал. Ему нечем было возразить. Помедлив, он отстраненно заметил, что новые мечи очень хороши, и спросил, кто их ковал.

– Сын Тимира с помощниками, – сказала воительница. – Наследник не посрамил отца, вырос серьезным мастером. Придумал добавлять при сварке клинков небесное железо.

– Небесное железо? – подивился Хорсун.

– Парень нашел богатый кладезь синих рудных камней подле скалы, в которую ударила молния. Старые кузнецы говорят, будто в залежь попали крупицы небесного огня. В мечах Атына великое число отливных слоев из железа, взятого в разных местах. Иные пласты так тонки, что почти прозрачны. Многослойность придает клинкам необыкновенную остроту, а верхний покров лезвий, приправленный небесным железом, обещает веками не знать другой ржави, кроме текущей во вражеских венах.

– Способен ли такой меч на лету рассечь надвое охапку листьев? – заинтересовался багалык, с восхищением проведя пальцем по отменно отполированному, голубоватому телу клинка.

– А ты попробуй! – засмеялась Модун и попросила кого-то из ребят собрать листья.

Мокрые кучи осенней листвы слежались, но не успели сопреть за короткую зиму. Взмах-молния меча – и подкинутый ворох разделился ровно на два. Ни один волглый лист не прилип к льдисто гладкому клинку. Хорсун подобрал и осмотрел те, что попали под лезвие, и впрямь изощренное необычайно. Срезы были чисты и прямы, как сам клинок.

– Мы показали тебе слабое отражение нашей сноровки, – заявила воительница. – Отряд изучил бескровные приемы хапсагая лучше, чем ты потолок над собственной лежанкой в тоскливые дни. Ребята готовы сровнять врагов с землей, стереть их в пыль под ногами коней, а скачут так, что завидует ветер! В воде как рыбы…

– …а в небе как птицы, – улыбнулся багалык. – Ты убедила меня, Модун. Испытания проведем… ну, скажем, раньше обычного. – Кивнул ободряюще: – Думаю, Посвящение пройдет бо́льшая часть твоего отряда.

– Пройдут все, – твердо сказала женщина.

Сразу после проверки юные воины побежали к Большой Реке. Хорсун тоже отправился отдать дань почтения уходящей зиме. Наблюдал за игрищами юнцов и снова сомневался в необходимости скорострельных испытаний. Что ж, у взыскательного Камня Предков наверняка выявится неосновательность затеи. Старики не дадут неоперенным вольничать, и Хозяйки Круга посмотрят на них опытным оком. Неизвестно еще, как народ воспримет пополнение дружины новыми воительницами. Если уж вправду замаячит битва, ботуры хоть сегодня примут удар. Отряды, испытанные годами и стычками с воинами чужих племен, соберутся в полном вооружении, не успеет табык три раза стукнуть. Не понадобится кидать в бой зеленую молодь.

Багалык вдруг подумал, что мысли его стали ворчливыми, точно у брюзги, который завидует юной весне… Перед глазами всплыло высокомерное лицо главного жреца с искривленным от вечного недовольства ртом, оттянутым шрамом. Да-а, еще двадцатка весен, и лицо Хорсуна, пожалуй, станет таким же брезгливо-надменным. Аж передернуло от отвращения.

Заходя за мыс, багалык отпрыгнул в сторону: какой-то паренек с шальными глазами несся на него. Даже не остановился глянуть, кого едва с ног не сшиб. Вряд ли и человека-то заметил, промчался с шумом и ветром, словно мгновенье назад бед натворил.

«Атын, Тимира сынок», – узнал опешивший Хорсун. Х-м-м… Вот тебе и «мастер серьезный»! Кузнецы-то, по сути, должны быть еще суровее ботуров, ведь корни их мастерства старше воинских. Вспомнилась старая песенка ковалей.

Раньше, чем обидная песенка перестала звучать в голове, опрометью бегущая девушка слепо ткнулась в грудь багалыка на изгибе тропы. Хорсун близко увидел ее залитое зарею лицо, сияющие глаза и отступил. Она опомнилась, охнула и, бросив на него полный ужаса взгляд, скрылась.

Илинэ! Отчего бог-загадка постоянно сталкивает его с этой девчонкой? О чем предупреждает?

…Сандал нашел новорожденную девочку в год Осени Бури у себя на пороге и осмелился назвать сытыганку истинным именем Большой Реки. Если Хорсун правильно понял вопли Лахсы, Илинэ – родная сестренка Олджуны. Младшая дочь Никсика, покойного старшины Сытыгана… Зачем жрец, всегда столь опасливый, дал подкидышу имя, открывающее душу матери рек?

Олджуна, принеся крохотную сестренку к жрецам, сказать о том не смогла или не посмела, как не говорила о многом, что угнетало ее душу… О, если бы вернуть весны обратно, услышать доверчивый детский голос: «Отец»! Отцом называла Хорсуна бедная девочка, к смерти которой он, бессердечный человек-мужчина, приложил свою могучую руку. Так же, как пустоголовый Тимир, который поверил омерзительным россказням Йор…

Плечи заставил дрогнуть приглушенный оклик. Нет, не почудилось. Назвали по имени. Голос был женский. Низкий, упругий и одновременно очень нежный. Он сулил страсть и смирение, и готовность принять телом любые причуды любовного пыла. По крайней мере, подобные мысли вызывала у багалыка владелица этого голоса.

Ничего хорошего не сулила Хорсуну встреча с Долгунчей. Не так давно он был еле способен сопротивляться приливам мужской жажды. Желание любви несло его к чаровнице с дикой силой. Теперь багалык с тою же силой возненавидел свое влечение. После повинных мыслей о злой судьбе Олджуны в душе поднялась волна неприязни к Долгунче. Певунья навязчиво продолжала попытки внушить ему постыдное любострастье. Сердце багалыка топил страх перед отступлением, мучительно-сладкой неволей под властью женщины, в чьих мягких, обволакивающих движениях столько же коварства, сколько в зыбучей трясине…

Долгунча ждала, прислонившись к скале. Хорсун медлил и тянул мгновенья. Глупо было бы сделать вид, будто что-то забыл, развернуться и удариться в бегство. Еще глупее пройти мимо, скроив холодную мину… Глупая весна! Лицо ожгло внутренним жаром. Не иначе нечистое это место, если все, кто по нему проходит, краснеют и мечутся, как саранча, прыгнувшая на горячие угли!

С другого края скалы, со стороны Элен, раздались шаги, стук посоха и позвякивание колокольцев. Человек спешил и задыхался. Беспорядочный день еще не устал преподносить багалыку встречи с неожиданными людьми: на сгибе тропы показалась прямая, иссушенная, точно жердь, фигура главного жреца.

– Да будут благословенны дни твои, – молвил он, переводя дух.

Хорсун обернулся. Долгунча испарилась, подобно утреннему сну. Сандал и предположить не мог, как багалык в этот раз был рад видеть его, единственного на тропе. Старого человека с тревожным лицом, обезображенным шрамом.

Беспокойно перебирая посох, жрец сказал:

– Я искал тебя, багалык, чтобы известить о нашем неведомом грядущем: с севера Элен окружают враги.