Видно, поединок стихий крепко встряхнул Коновязь Времен. Мировой столп пошатнулся и нечаянно вовлек в себя остатки зимних месяцев. Великий лес проснулся от короткого снежного сна, расправил занемелые плечи предгорий. Вешние соки забродили в оживших деревьях. Тальник посмуглел кожицей, почки на ветках припухли, как нежные сосцы двенадцативёсных девчонок. Весна шла весело и мощно. Страшась ее нежданного натиска, люди смиренно заготавливали сосновую заболонь и ловили сачками рыбу в озерных прорубях, словно в Месяце, ломающем льды. А тут и впрямь начался ледоход.

Вскрытый покров застрял в узком русле Бегуньи и больно распер ей бока. Свободолюбивая речка не потерпела насилия, вытолкала затор в устье и понеслась к реке-бабушке, вспарывая подол ее зимнего платья. С верховий Большой Реки приволокло торосы величиной с юрту. Лед с оглушительным треском раскалывался вдоль и вскоре ощетинился гигантскими мечами, подъявшими вверх точеные солнцем клинки. Сверкающие лезвия играючи срезали ломти земли и стесывали мшистый камень в подножиях утесов.

Провожать зиму на север вместе с жителями долины вышло соседнее кочевье. Тонготы бросали в звонкие ленты шуги кусочки вяленой оленины, просили реку не заливать половодьем надежные тропы. Эленцы потчевали великую воду вареной жеребятиной, хлопоча о травяных всходах… Но когда они взойдут? В конце этого Месяца кричащих коновязей, в следующем или, по правилам времен года, в Месяце земной силы? Никто не знал.

Старики толковали о конце света. Зрелые мужи хмурились, сердца матерей исходили тревогой, а юным неслыханное потепление казалось подарком богов. Всякая весна чудесна, когда не думаешь о ней, а в ней живешь.

Девушки кидали в реку венки из вербы, увитые прядями белых конских волос с двумя узелками. Один узелок – свое имя, второй – имя возлюбленного. Исполнится вплетенная в ветки мечта, и сама любовь уговорит Дилгу замедлить время. В зеленую пору жизни бог-загадка видится баловнем вроде младшего брата, с которым о чем хочешь можно столковаться. Неиссякаемым бурдюком свежего кумыса представляется будущее молодым. Откуда ж только потом берутся бесталанные женщины и невезучие человеки-мужчины?

С грустной улыбкой смотрела на детей долины Урана. Илинэ привела ее на берег, а вернуться Урана уговорилась с соседками, спровадила помощницу к подружкам. Теперь пристроилась к березке у обрыва, держа на коленях берестяную лодочку – подарок реке-бабушке. Игрушечное суденышко было полнехонько: впереди пара тальниковых лошадок, ближе к корме бык с коровкой.

В юности и Урана бросала в воду венки, хотя замужем считалась с малых весен. Нецелованными губами шептала дорогое имя, приманивая любовь. А когда пришла первая жаркая весна, сталкивались с Тимиром в юрте и отскакивали друг от друга как ошпаренные. Обменивались скорбными взглядами, будто жить им осталось всего один день. Вместо печали Урана тогда испытывала глухое отчаяние, вместо радости – задыхающееся счастье. Юное чувство всегда чрезмерно. Двое переживают маленькие события бурно и страстно, точно река ледоход…

Река подхватила и закачала-взлелеяла лодочку в своих ладонях. Приняла подарок – значит, согласилась довести молитву до ушей богов. Урана молила о доброй судьбе для эленских детей. Себе испрашивала простого – ласковую невестку и внуков. А еще просила дать удачи Олджуне. С тех пор как пропала баджа, ни слуху ни духу о ней не было. «Видно, сожрал Йор злосчастную», – шептались жены кузнецов. Но Урана верила, что Олджуна жива и освободилась от бесов. Жалела ее… Жалела! И ждала.

С громким скрипом и шорохом терлись друг о друга льдины. Не прерывалось движение, беспокойное, как бытие, невероятное, как вечность. Неустанное течение не могли изменить ни зимняя стужа, ни сумятица времени, ни жадный бег мимолетных человеческих жизней. Весну и рождение, жизнь и смерть каждого человека – все это вкупе и любой миг в отдельности знала и видела Большая Река, отражая в себе столько радостей и печалей, сколько было в ней капель.

Всколыхнутая льдиной волна едва не поглотила венок Айаны. Охнув, девочка в безмолвной мольбе прижала руки к груди. Нарядная плетенка вынырнула, поплясала на месте и заскользила между торосами по извилистым водяным тропам. Унесла с собой горячую просьбу и узелок с именем, в котором ни для одной из приятельниц не было секрета. На их глазах росла маленькая Айана вместе со своей любовью, платя за нее высокую цену недетской выдержкой и ожиданием.

Рядом Илинэ о чем-то задумалась и неловко обронила венок. Айана нагнулась над крутояром: не застряло бы «грядущее» подружки в высунутых из обрыва корнях!

А оно и не застряло. Упругое кольцо, все в пушистых звездочках почек, ударилось о корень, подпрыгнуло и мягко легло на воду, а там побежало вдогонку за остальными.

Айана простодушно поинтересовалась:

– На кого загадала?

– Ни на кого. На удачу.

– Странная ты, – со скрытым превосходством вздохнула Айана. – На целый год меня старше, а все еще не знаешь любви.

Плечи Илинэ остались приподнятыми, будто озябла. Наверное, вправду в чем-то она ущербна, ведь все знакомые девушки в кого-нибудь влюблены, иные и не впервой…

Стало жаль веток, оборванных для безымянного венка. Пока украшала его белой прядкой, несколько раз повторила имя Болота, но не дождалась в душе отклика. Расстроилась, вот и выпал из рук веночек, унес тайну безъязыкого сердца.

Поодаль, свесив ноги с обрыва, сидела Самона, дочь тонготского старейшины. Она разглаживала на колене берестяной обрывок. Пышный венок нависал над ее красивым лицом. Вынув из чехла на поясе женский нож, Самона провела лезвием по желтой стороне бересты прямую прерывистую линию. С боков пририсовала еще две косые, без разрывов, с «ножками» снизу. Все три линии сошлись сверху. Увлеченная своим занятием, Самона ничего вокруг не замечала. Илинэ ненароком подсмотрела не предназначенное для сторонних глаз. Хотела отойти, но тут лицо красавицы поднялось из тени венка и улыбнулось.

– Судьбе посланье пишу, – призналась она.

Илинэ знала, что Дилга помечает знаками Круг жизни человека, а чтобы люди сами отправляли богу знаки-посланья, впервые услышала.

Самона пояснила:

– Понимать рисунчатую речь научила меня в детстве покойная мать. Она была одулларкой. Ее народ умеет так сообщаться с богами и между собой.

Ткнула пальцем в прерывистую линию на бересте:

– Видишь, коса? Это я. А эти две линии – Чиргэл и Чэбдик. Трудно мне их различить… Знаю, не можно так-то, но что делать, если оба любы?

Громко шлепнулся в воду, плеснул брызгами венок со скатанным в трубку посланьем. Не потонул, выровнялся и поплыл, серебристой гривной мелькая в гребнях бурно дышащих волн.

Чуткий слух Айаны уловил последние слова Самоны. Фыркнула возмущенно: Илинэ никого не выбрала, а любвеобильной тонготской красотке одного мало. Разъединила братьев, неразлучных до встречи с нею!

…Раньше близнецам нравилось носить одинаковую одежду и делить все поровну. Привыкли, что притягивают взгляды необыкновенной схожестью. А теперь это начало их тяготить, и проявилось угрюмое соперничество. Они упрямо продолжали ходить повсюду вдвоем, но так, будто стерегли друг друга. Когда Самона гостила в Элен, братья дрались каждый день. По уговору право на вечернюю прогулку с девушкой получал победитель, а второй не мешал. Два прошлых свидания отвоевал Чиргэл.

В этот раз, шагая по берегу вслед за Чиргэлом к тальниковому перелеску, Чэбдик решил во что бы то ни стало восстановить справедливость. Собрался биться до тех пор, пока кто-нибудь, он или брат, не сможет подняться. Надеялся, что это будет не он, а в глубине души…

Глубина души редко ошибалась. Впрочем, мужественно думал Чэбдик, если Чиргэл и нынче возьмет верх, то пусть по-честному отлупит, как враг лютого врага. Пусть не щадит ни мякоти, с которой еще не сошли синяки предыдущего боя, ни даже костей. Добросовестно поколоченному человеку-мужчине легче превозмогать боль сердца при виде счастья соперника.

Отыскали подсохшее, ровное место без пней и кустов, словно кто-то радетельный заранее позаботился. Не успел Чэбдик кулак занести, целясь в левую скулу брата, как в его собственную правую щеку саданул железный боёк…

В голове взорвался пучок молний! Ослепительный день на мгновение лишился всяких теней и тайн и без перехода превратился в звездную ночь. Ночное небо кувыркнулось, и неудачливый воитель рухнул на твердь земли.

В глазах возгорелись белоснежные венки созвездий. Они уплывали и вновь вспыхивали до тех пор, пока небо не сделалось пугающе глубоким и черным. А потом под правым веком стало горячо и мокро. Чэбдик очнулся. «Слеза из глаза вытекла», – подумал с тупым безразличием. Но слеза не вытекла, а наоборот, втекла снаружи, сверху. Пришлось приоткрыть веки, тяжкие, будто на них обронили по грузилу. Оказалось, над Чэбдиком плачет Чиргэл.

– Ты живой!

Чиргэл схватил безвольную руку брата и принялся хлестать ею себя по щекам.

– Вот тебе, бык безмозглый! Вот тебе за то, что чуть не разбил лицо Чэбдику! Вот тебе, ревнивый глупец!

Чэбдик кое-как отнял руку, приподнялся на локтях и тронул онемевшую челюсть. Скула и подбородок одеревенели, правое ухо оглохло. Из неведомого мозгового закутка вылетела горстка заполошных звезд. Стараясь не обращать на звезды внимания, Чэбдик проговорил:

– Мы забыли снять обереги…

Одновременно, одинаковым жестом близнецы вынули из-под воротов кожаные мешочки на тонких ремешках с половинками березовой косули. Матушка Эдэринка, умирая, вручила сыновьям лесной знак отцовского рода.

– Слава богам, целы, – пробормотал Чиргэл. Привычно нащупал на своей половинке вмятинки от молочных зубов брата.

Выплюнув на землю осколок разбитого коренного зуба, Чэбдик растянул рот в кривой ухмылке:

– Жаль, что не передний сломался. Вот когда б Самона начала нас различать. Поняла бы, наконец, кто ей нравится больше.

Чиргэл вздохнул:

– Мы с тобой как кремень и огниво. Не можем друг без друга, но и вместе нам быть опасно – искры высекаются.

– Да, по крайней мере, у меня из глаз, – засмеялся Чэбдик, придерживая ладонью вспухшую челюсть.

Братья обнялись.

– Знаешь что, – сказал Чиргэл смущенно, – пусть Самона сама решит. А нам лучше… ну, гулять с нею обоим.

– Обоим, – отозвался Чэбдик без раздумий.

– Если она согласится.

– Она согласится.

Близнецы дружно вздрогнули: из веток высунулось смеющееся лицо Дьоллоха.

– Секретничаете? – ухмыльнулся певец. – Давайте кликнем ребят, тальника надерем?

– Зачем?

– А спрячемся за кустами, как за утиным скрадком, и девчонок напугаем!

…В кои-то веки совпали мысли Дьоллоха и Айаны! Она в это время тоже думала о скрадке. С досадою думала. Будто сидит она в нем, охотница терпеливая, держа наготове лук со стрелой, навостренной на желанного селезня.

Неужто всю жизнь суждено бежать за Дьоллохом, звать-умолять, плача и задыхаясь? Мимо прошел! Самоне кивнул слегка, а ту, что его имя весенней завязи шепнула на счастье, не заметил… Опять промахнулась Айана в скучном своем выжидании. Сло́ва молвить не успела – пропал в кустистом леске, где до того скрылись братья.

Девочка оглянулась и озадаченно сдвинула брови. Разве стояла позади молодая тальниковая поросль? Вроде не было ее только что. Попеняла себе: совсем рассеянной стала, точно без Дьоллоха и солнце не светит.

А рощица-то – ой! Шевельнулась… дрогнула… придвинулась ближе! Айана взвизгнула. Девушки обернулись и, в страхе вцепившись друг в друга, заверещали весело и отчаянно. Молодайки неподалеку тоже вначале взвопили, потом засмеялись, углядев за сквозистой купиной шапки парней. На берегу, как на гусином озере в пору линьки, поднялся многоголосый гвалт.

Парни побросали кусты в кучу, руки проказливые раскинули – и ну гоняться за визгливыми девками! Красавицу Самону, изнемогающую от смеха, окружили семеро. Едва оклемалась, глядь – двое остались, других след простыл. Только и слыхала сквозь галдеж, как охал кто-то, спасаясь бегством от болючих тычков. Кулаки у близнецов не мягче двух пар чекмарей. Отвердели в боевой учебе воительницы Модун…

Айана сама в толк не взяла, как очутилась в объятиях Дьоллоха, да и он не понял. Глянули лицо в лицо, красные, встрепанные, глаза сумасшедшие у обоих. Отпрыгнули в стороны – и бежать!

Летела Айана вдоль берега счастливой птицей и думала, что настоящей охотницы из нее не вышло.

Дьоллох мчался, не зная, зачем и куда. Не судьба ли столкнула его сегодня с малявкой? Впервые смуглое лицо ее, темной звездою посередь лба меченое, почудилось красивым и дорогим. Будто наконец-то воссоздалось в мыслях то, что давно и безуспешно силился вспомнить.

Остальным некогда было о чем-то думать. Веселая гурьба с визгом и хохотом повалилась на тальниковую груду… Отчего же не пошалить всласть, не посмеяться безрассудно и вольно от распирающей радости жизни? Большая Река простит, она сама в ледоход такая – сумасбродная да гулливая!

* * *

Атын оказался в гуще потехи. Тоже смеялся, кричал, барахтался, а глаза привычно выискивали рыжую доху Илинэ. И не находили. Не было здесь Илинэ. Веселье сразу ушло, как вода в песок. Атын подавился остатним смешком, раскашлялся и насилу вырвался из кучи-малы. Пестрый мир еще скакал и кружился, но на тропке, огибающей мыс, выделилось рыжее пятно. Сбрасывая весенний хмель, Атын помотал головой и кинулся вдогон. На бегу прощупал засунутое за пазуху глядельце – не погнулось, не треснуло ли?

Из ума не выходил рассказ Ураны о встрече Илинэ с незнакомцем, из-за чего люди до сих пор смотрели на девушку косо. Атыну ли не знать, кто этот «незнакомец»! А он-то надеялся, что Соннук не догадается, кому Сата отдан на хранение! При всей зыбкости жизни, или именно поэтому, двойник упорен и несгибаем. Он превратился в опасного и коварного врага. Скоро уйдет из Элен, чтобы вернуться сюда с белоглазым. Говорящие грани волшебного камня когда-то показали, как за их спинами горит и рушится Земля!..

Близнец уже не нуждается в искусственном вливании жизненной силы. Нашелся другой, простой и ужасный способ. Выяснилось, что поделенный Сюр может жить надвое. Но смерть-то надвое не разделишь! Ёлю у них одна. Выходит, раз Атын жив, лесной старик не задрал Соннука.

Тогда, в лесу во время пурги, Атын не сразу понял, кто спас его от медведя. Как двойник очутился рядом? Почему кинулся на помощь? Если ради спасения своей жизни, то зачем он ею так страшно рисковал, всегда для него драгоценной? А если рисковал, чтобы спасти брата, значит, тот ему дорог? Не верилось в такую привязанность близнеца.

Атын знал: Илинэ не отдала Соннуку волшебный камень. Двойник до сих пор не покинул долину потому, что не добыл Сата. Он, видно, обязался унести его белоглазому.

Илинэ не пожелала открыть людям имя того, кто встретился ей у Крылатой Лощины. Обезумевшая толпа едва не растерзала ее… Измаянную душу Атына точила вина, которую бессилен был унести с собой ледоход, а все же он был рад, что Сата у Илинэ. В руках хорошего человека волшебный гранник способен на чудо. И оно произойдет! Чистая душа Илинэ подскажет, как избавить Орто от демона. Атын очень надеялся.

А не получится – что ж… С осени готов честный меч. Юный кузнец заговорил его на смерть белоглазого. Если у него вообще есть смерть.

Может, стоит поискать Соннука в лесу? В последний раз попробовать сделать его настоящим человеком? Поговорить с ним по-доброму? Привести, в конце концов, к отцу-матери, признаться во всем?

…Нет. Раньше надо было решиться, а теперь поздно. Крепко утвердился в Соннуке злокозненный нрав. После, потом, когда Сата и заговоренный меч уничтожат черного странника, Атын постарается убедить близнеца в его неправоте. Или заставит мечом явиться их общую Ёлю… Девятый кузнец не опорочит честь славного рода. Люди Элен никогда не узнают, что сын Тимира едва не обрек их на гибель.

Атын догнал девушку и остановился позади, не смея вслух имя назвать. Илинэ оглянулась на звук шагов. Попятилась – страх метнулся в глазах:

– Ты?!

Как смущение перебороть, что ответить? Язык стал косным, будто у старого коваля Балтысыта.

– Э-э, домой, вот, иду.

О том, что в леске дожидается привязанный Дайир, напрочь забыл.

– Ты? – спросила снова. – Или не ты?..

«Не я, близнец мой!» – чуть не крикнул в горечи. Илинэ думает, что Атын – Соннук. Вернее, думала, что Соннук – Атын… Полагает, что это он бросил ее на потраву толпе! Или о чем-то догадалась? Ей с детства известно о маленьком идоле Атына. Об Идущем впереди.

Едва удержался от соблазна выложить все о близнеце, без пощады к себе, без оправданий. Вздохнул обреченно:

– Да я это, я…

Торопясь, суетливо вытащил из-за пазухи глядельце. Девушка в смятении вздернула брови. Отражатель выскользнул из дрожащих рук и пал на тропу осколком солнца.

– Подарок тебе, – пробормотал Атын, поднимая свое творение.

Срез чистейшей воды, с ладонь Илинэ величиной, ожил от ее благодарной улыбки.

– Как же сумел изготовить такое? – прошептала, не отрывая от вещицы изумленного взора. – Растопил горный хрусталь? Воду заставил окаменеть?

Глянула на юного мастера. Глаза чудесные, искристые. Звезды-глаза. Парень, близкий к обмороку, голову опустил. Тело, казалось, сейчас воспламенится. Стыд снедал за откровенность сердца – громкий стук его возвещал мир о великой радости.

Девушка шагнула близко-близко. Атын почувствовал на шее легкое дыхание. Замер, не способный ни двигаться, ни думать. А Илинэ быстро привстала на цыпочки и прижалась теплыми губами к его безответным губам.

* * *

Сандал поднялся на утес, чтобы с высоты птичьего полета окинуть взглядом побежденную зиму. Старая злыдня не сумела удержать власть на Орто, а блеснула-таки остатками величия. Яростной белой змеею ползла зима из одного горизонта в другой. Вздыбливала и раздирала тяжко дышащую речную грудь, стиснутую меж скалами двух берегов. Покорная, но не покоренная, тянулась в угрюмую вотчину – сумрачную страну на краю Йокумены.

Зима пела в полный голос. Проказливое горное эхо подолгу играло в ущельях каждым скрипом, всплеском и грохотом, из которых слагалась гулкая песнь. Ледяная чешуя зимы, цвета кипенной раскаленной полуды, лопалась и отслаивалась кусками, крошилась и таяла. Но упрямые обломки вновь и вновь цеплялись друг за друга, вылепливая собою скользящее по течению змеиное тело. Только хвост, раскидывая по сторонам струпья омертвелой кожи, разветвлялся в верхах почти уже вольными веселыми речками.

Ворожа ветреную погоду, летели легкие облака, и мысли Сандала сплошным потоком неслись в будущее.

О том, что мысль, не высказанная вслух, течет в будущее, говорил когда-то верховный Ньика. А высказанная либо возгорается делом, либо гаснет в небесном озере потухших слов.

Слова Эдэринки, которая пожелала следовать за мужем в инобытие, не погасли – превратили Хорсуна в старейшину. Шаманские заклятия Нивани изгнали из Элен Йор. А он, Сандал, не сумел применить против нечисти божественное слово. Дух зла, сведущий в чужих тайнах, перехитрил слабого жреца…

Горечь, горечь! О, непостижимая Орто, где власть имеет страдание сердца, перед которым меркнет телесная боль!

Сквозь шум ледохода донесся чей-то хохот. Глянул вниз – и тотчас волна ярости подкатила к горлу. Без толку упреждают звезды о конце света беспечных детей Дэсегея! Вон они, косяками необъезженных стригунков ржут и бесятся на берегу. Путаница времен для них – повод для гульбищ! Весна-озорница запустила в кровь преждевременный солнечный ток! Смутны, неуправляемы, как ледоход, влеченья весны!..

Щеку ущипнул порыв ветра. Стараясь обуздать раздражение, жрец отвел глаза от берега и в замешательстве потер веки. Почудилось, что в Диринге мелькнул черный торос. Всмотрелся внимательнее – нет никакого тороса. Шутить изволит старое зрение… Но тут странный звук, похожий на могучее рычание, докатился с Диринга.

Надо же, как искажаются, грубеют звуки, пока летят вверх сквозь воздушные толщи! Видимо, с треском переломилась и рухнула в воду сухая отжившая ель. Лес вокруг озера старый, по всему побережью торчат скрюченные пальцы коряг… Так успокаивал себя Сандал, а глаза в тревоге устремились к шаманскому жертвеннику. На лиственничном столбе все еще трепыхались лохмы шкуры черного тельца.

Пятнадцать весен назад жрецы погребли обугленный череп и кости Сордонга под пеплом его сожженного тордоха. Прах сердца, печени и почек поместили в тюктюйе и бросили в воду, привязав камень, небольшой размером. А волны плеснули, будто со скалы верхушка сверзилась. Вот когда Сандал в первый раз услышал этот жуткий рык, что прошил землю, как током. Испуганный Малый сход словом не заикнулся о гигантской ящерице Мохолуо, якобы обитающей в озере. Кто-то высказал предположение о Водяном быке. Водяные быки бродят под землей и любят спать возле больших озер.

Силис, мир его душам, убедил всех, что голос подал дух шамана. Мол, жертвенное мясо почуял. Черный телец ускакал в ад адов Жабын на краю Преисподней. Шаманские духи благосклонно приняли угощенье. Вкусили поминальной пищи и люди, отдавая дань последнему гостеприимству отшельника. Подневольному и поминальному… Но как показали последние события, несмотря на предостережения, душа Сордонга вернулась на Орто духом Йор. Видно, все же велики были его чародейские силы. Убежала куда-то одержимая Сордонгом Олджуна. Идол с батасом тоже пропал бесследно. И когда успела их подхватить-унести? Трупа женщины так и не нашли. Увлекло, верно, с ливнем в далекие дебри…

Натворила-таки бед схватка стихий! Совсем сбила с толку время. Уничтожила оберегающую стену призрачных коновязей, с трудом и усердием возведенную жрецами вокруг долины. Поглотила сильнейшее заклятье у жертвенника, освободила Диринг и Сытыган от невидимого заслона, замкнувшего зло.

Сандал усмехнулся, вспомнив, как Лахса кричала, что Илинэ – сестра Олджуны. Надо думать, кумушки Элен до сих пор обсасывают сладкие косточки вести.

Абрыр как-то обмолвился, будто племянник его Кинтей сватался к Илинэ и получил отвод. Потом слух прошел, что Кинтей с дружком пытались поджечь дом Манихая и Лахсы. Отомстить хотел несостоявшийся жених, да не вышло. Словно нарочно ливень выпал. А разоблаченные поджигатели двинули на север к родне.

Стало быть, не всем страшна темная дыра, что распахнулась на северо-востоке, точно зияющее жерло чудовищной дымоходной трубы. Из тех мест бегут на юг звери, птицы и даже рыбы. А люди куда как храбры! Не верят, что Джайан ощерился провалом, из которого на Срединную рвется вечно голодное зло.

До великого затмения осталось шесть звездных щелчков пальцами. А лишь небо, вспыхнув, погаснет, бури, смерчи, ураганы – какие ни есть стихии – обрушатся на Орто. Брешь, уже и название обретшая, засосет в себя Срединный мир, выворачивая наизнанку, ведь перед вратами в Джайан бесы перекручивают навыворот все, что туда попадает… Но если сумасшедшее время поскачет быстрее, восьмигранный мир съедет с опор раньше.

Не напрасно Модун готовит к битве молодой отряд. Хорсун разрешил заказать непосвященным мечи. Мальчишки, говорят, справляются с оружием не хуже ботуров.

Сандал вздохнул. Жрецы, бесконечно занятые чьим-то здоровьем, так ничему и не научили тех, кто имеет джогур. Провели два-три занятия, и все заглохло. Ребята находятся в витке Впередсмотрящей мечты, а скоро окажутся на пороге Творения жизни. Надо бы снова собрать этих «странных» детей. Пусть они, самовольные, самолюбивые, дерзающие изображать в пещерах души существ, подумают о своем жребии спасения Орто…

Кинув рассеянный взор на северные горы, Сандал встрепенулся в новой тревоге.

Соседнее тонготское кочевье нынче вроде бы приютилось в южном конце долины за Полем Скорби. А что же тогда за дым клубится в противоположной стороне за горами? Не заметил сразу! Ого, да там оленьи стада, а людей-то, людей сколько! Снуют, копошатся, как муравьи, чумы ставят. Многие в белом… Неужели жрецы? Ох, нет, в белое рядятся тонготские воины сонинги! Значит, враги?!

Сандал невольно вскрикнул, усмотрев еще одно неизвестное стойбище за прикрытием лиственничного колка. Здесь также гуляло несколько оленьих стад. Олени показались очень крупными. Через мгновенье, сообразив, что это лошади пришлых саха, жрец бросился к лестнице.