Двенадцать дней прошло с тех пор, как убежала Олджуна. Мужчины поискали бедняжку по лесам, да так и не нашли. Наверное, замерзла где-нибудь под кустом. Смерть предпочтительнее для человека, чем жизнь в виде ходячего логовища мертвечины. Обнаружится тело страдалицы весною, тогда и похоронят. Или сжечь придется. Только бы женщина сама, непогребенная, не восстала новым Йором.

Идол с ножом, забытый в сумятице во дворе, исчез вместе с Олджуной. Люди шептались об этом, опасаясь произнести вслух имя черного шамана. Хорошо, что бесноватая унесла с собой страшную угрозу.

Жрецы совершили обряд отведения зла. Особенное заклятие с применением самых мощных молитв и оберегов объяло жертвенник отшельника, куда никто и раньше-то не стремился, а нынче и подавно не сунется. Долину озаренные окурили священным дымом и лучинами битых молнией деревьев. Окружили аймаки лучистым заклинанием из невидимых коновязей божественного жеребца Дэсегея, отгородили от рокового сытыганского аласа и хищного озера Диринг. Но чуток перестарались: невзначай напугали, выгнали из берлоги лесного старика. Крупные следы его многие видели на подступах к болотам. Рассерженный, ушел в мари. Еще и этот неспокойный звериный дух угрожал теперь безопасности Элен.

Кто-то пустил слушок, будто не Олджуна пила кровь у скота, и не она, а некий мужчина встретился девчонке Лахсы. Дескать, это он, живой человек, перерождался ночью в плотоядного зверя и мучил животных. Строились всякие догадки, перетряхивались старые толки, поминались сказки об оборотнях.

Болтали, что Илинэ знакома с пожирателем коров, поэтому и не хочет открыть его имени. Большинство осуждало скрытную, но были и заступники. «Девчонка жалеет оборотня, потому что он эленец, – говорили они. – Может быть, вовсе не пропащий человек».

Порой души прадедов возвращаются обратно, и родятся дети, обличьем, нравом и умениями схожие с теми, кто давно ушел по Кругу. А пожелай возродиться в человеке материнский зверь-пращур? Такое, хоть и редко, может случиться, если неосторожная женщина, будучи в бремени и чистя свежую шкуру добытого зверя рода, порежет палец и прольет на нее кровь. Оборотню не всегда ведомо о недуге, который выворачивает его тело во сне изнаночной стороной и выпускает на Срединную землю звериного предка. Оборотень – не Йор, он просто человек со зверем внутри, что в первую очередь бедствие для него самого.

Один из жрецов обмолвился, что вредоносный отшельник Сордонг стряхнул в боевой батас частицу своей свирепой материнской души, оттого нож и обернулся орудием мести и зла. Йор, говорят, возник перед шаманом Нивани в образе зверя сытыганского рода – зубастой щуки в три ручных взмаха.

«Кто знает, – рассуждали обвинители Илинэ, – какие недобрые звери зачинали иные роды? Не в белку же, не в зайца либо кабаргу превращается этот человек-зверь, а в хищника, коли предпочитает багровый сок жизни сену и веткам? Неужто мало принесенного зла? Пусть оборотень не Йор, но все равно способен наворотить страшных дел в долине. Чего доброго, нападет на кого-нибудь из людей, не довольствуясь скотской кровью. Людоеда не хватало для полной чаши напастей! Лучше бы поймать оборотня, да спустить с него двоякую шкуру. А заодно с тех, кто покрывает нечистых!»

Между тем пожиратель коров прекратил донимать хозяев. Знать, и до него донеслись суды-пересуды. Аймачные отстали от Илинэ, но Лахса не обольщалась и ждала вызова на очередной Малый сход, куда вознамерилась пойти с дочерью. Опасаясь наговорщиков и любопытных, не дозволяла дочери водить животину на водопой. Боялась расспросов о том, что с пылу с жару невзначай вылетело из собственных несдержанных уст:

«А я-то, доверчивая, думала, что Олджуна – сестра Илинэ!» Дотошные сплетники, поди, тотчас припомнили, что в год Осени Бури жена старшого аймака Сытыган Кэнгиса ходила брюхатой.

Вот и сегодня Лахса хотела сама вести коров, но пришла в гости Айана, и женщина рискнула отпустить дочь с подружкой. К тому же полдень разгорелся погожий.

Жалость и тревога бередили материнское сердце. Илинэ давно что-то угнетало. Утрами жаловалась на головную боль и, светлоликая, стала еще бледнее обычного. Подступишься с вопросами – замыкалась или начинала тихонько плакать. Уже и Манихай попенял жене: чего зазря донимаешь девчонку, без того ей худо…

Снег шаловливо взвизгивал под ногами. Илинэ сняла с проруби соломенную крышку и обнаружила, что лед за ночь нарос нетолстый, колошматить пешней не придется. Легко проломила полынью, выкинула льдинки решетчатой лопатой. Коровы опустили головы, задышали шумно, втягивая взблескивающую солнечным крошевом воду.

Айане любопытно было выпытать, что да как, но не смела впрямую спросить. Илинэ обходила трудный разговор, точно запрет.

Через раз прислушиваясь к болтовне подружки, Илинэ думала: отчего при взгляде на багалыка ее сердцу становится больно? Представила его вечно хмурое лицо. Высокий лоб, внимательные глаза под сенью сурово сведенных бровей. Багалык продолжает подозревать в ней плохое…

Оказывается, тем утром братья отправились в южные селенья по заданию главного кузнеца. Значит, Илинэ видела Атына перед поездкой. Он был грязен и вел себя так ужасно, что она в смятенье решила: в него вселился Йор. А Йор, как выяснилось, проник в душу Олджуны.

Атын был снаряжен не для дальнего похода, в старую, залатанную одежду. Сам признался, что только что из коровника. Когда успел умыться-переодеться и отъехать, если багалык почти сразу потащил Илинэ к кузнецам? По дороге она брата не видела… Почему ушмыгнул, приневолил ко лжи?

Обида выступала в глазах слезами, но сказать правду сложно было даже Лахсе. Не давали покоя матушкины странные слова перед кровожадной толпой о родстве с Олджуной, а спрашивать не хотелось. Спросишь дурного с каплю, узнаешь с пригоршню.

Слава богам, брат – не убийца, не его руки смастерили имеющего душу. Идола, вылепленного Олджуной в беспамятстве, Атын, видно, впрямь нашел в березовой роще у Диринга. Зачем-то шастал в нехорошем месте… А что значит его оговорка об уходе из долины? О нынешней поездке молвил или о чем-то другом? Не примется ли, вернувшись, снова пытать, куда подевала Сата? С Атына станется и поколотить, как раньше, по-братски, за нечаянный обман. За подсунутый в кошель камешек из пещерной стены.

Атын начал напоминать своего крутонравого отца, подтверждая присловье: «Живущий с кузнецом делается кузнецом». Горн и наковальня священны, с ними связано столько всяких примет! К примеру, кто посмеет сесть на наковальню, у того на седалище выскочит чирей. Стука-бряцанья кузнечных инструментов и шума раздуваемых мехов боятся не только злые духи, а и люди с худыми помыслами. Но не скажешь, будто огненное ремесло пробрало кузнецов до грозного жара. Все они веселы, любят пошутить и не кажутся грубыми, как железо. Все, кроме дядьки Тимира.

– С воздухом разговариваю, – раздался обиженный голосок Айаны. Она уже отгоняла скотину на берег. – Кличу тебя, а ты не слышишь.

– Прости, о своем задумалась, – Илинэ вернулась на лед озера из путаных мыслей-дорожек.

Подружки привели коров в загон для кормежки, вырубили для них шмат сена с южного бока ближнего зарода, откуда реже приносит вьюги и снег. Пока то да се, справились с дворовой работой не скоро.

Надвигалась метель, в горах засвистели ветра. Илинэ уговорила Айану переночевать. Близнецы знают, где сестренка, а если встревожатся, придут и убедятся, что с ней все в порядке.

Возле дверей юрты сидела четырехглазая собака Эмчиты. Дома в гостях, кроме знахарки, были Отосут и Нивани.

– Пурга близится, – подтвердил шаман опасения Илинэ.

Отосут засуетился.

– Переждем, – успокоил Нивани. – Недолгой будет.

Эмчита, помедлив, продолжила начатый ранее разговор:

– Кроме огненных поводьев Сюра, у женщин есть еще один сокровенный луч. Он тоже солнечный, но вместе с небесной силой в нем горит сила материнского духа Земли.

– К чему женщине лишнее? – обронил травник.

Уловив оттенок пренебрежения в его голосе, знахарка молвила все так же серьезно и ровно:

– Конечно, не у всякой ярок этот дополнительный луч. Сила его щедра лишь у тех, кто отмечен любовью.

– Ты говоришь так, будто мужчина неспособен любить, – усмехнулся Отосут.

Эмчита повернула лицо к окну, словно узрела за ним, как пурга взметает сугробы:

– Небесный дух любви открыт всем душам. Светел любящий человек. Но только любовь женщины способна наяву воспламениться священным огнем.

Отосут недоверчиво вздернул плечами:

– Ни разу такого не видел.

– И не дайте боги увидеть, – спокойно сказала Эмчита. – Женщина, обладающая джогуром любви, призывает небесный огонь лишь в том случае, когда тем, кого она любит, грозит беда.

– Такая женщина – удаганка? – спросил Нивани.

– Каждая, в душе которой силен луч матери-Земли, – по-своему удаганка, – улыбнулась Эмчита.

Нивани пробормотал:

– Вот почему удаганки считаются сильнее шаманов…

Лицо знахарки насторожилось: сквозь вой ветра донесся лай Берё.

– Впущу пса, – Лахса направилась к двери.

– Погоди, – остановила Эмчита и прислушалась. – Он лает на человека.

– Мальчики приехали! – Лахса снова кинулась к выходу.

Слепая на удивление прытко изогнулась, поймала хозяйку за рукав:

– Постой же! То другой лай…

– Опасность? – встрепенулся Отосут.

Знахарка качнула головой, и все замерли в испуге.

«Мальчики! – заполошно вскричало сердце Лахсы, отдаваясь болезненным стуком в висках. – Неужто четырехглазый пес почуял дурное?» – и беспокойная память ее побежала назад, в день отъезда Атына и Дьоллоха.

…Вгорячах залетев в кузнечный двор, Лахса увидела на снежном пригорке глиняного болвана с лицом старейшины. Нечего было сомневаться: Атын слепил! Он один умел так достоверно изображать имеющих души. Никто не убедил бы Лахсу, что мальчик способен на преступление, и она ахнула про себя: «Двойник!» Потом узнала, кто сделал идола. А до того успела подраться с виновницей, одержимой злым духом…

Вечером, терзаемая сомнениями, понеслась с пешней к ели о двух кронах, под которой пять весен назад закопала кошель с неживым человечком. И что было напрасно долбить мерзлую твердь? Ведь уже поняла, что в ямке под корнями давно нет кошеля.

В последнее время Атын стал скрытен. Реже навещал семью, не делился с Лахсой переживаниями, как прежде… Захотелось спросить у Эмчиты: не ожил ли двойник? Может ли он навлечь на ребят беду, как пытался навести порчу на Атына когда-то?

Берё заскребся в дверь с неистовым лаем и визгом. Слепая встала и сама пошла открывать. Торкнулась в тяжелую колоду, обитую бычьей шкурой: дверь не отворилась!

– Сугроб намело, – сказал Манихай.

– Палкой приперли снаружи, – Эмчита принюхалась: – Дым идет!

Все увидели, что в дом ползут струйки дыма.

– Огонь за окнами! – закричала Илинэ.

Куски льда в окнах, несмотря на пургу, закраснели так, точно рядом с ними возгорелись костры. Мужчины вышибли дверь и, едва она распахнулась, как в юрту со снегом и ветром ринулись языки бушующего пламени. Вслед за тем снежным колобом вкатился Берё. Пес с рычанием вцепился зубами в подол хозяйки и, пятясь к выходу, потянул ее за собой.

Нивани выплеснул за дверь воду из подхваченного с полу ведра. Отшатнулся, ожегшись шипящим паром. Яркий огонь за порогом, как ни странно, почти сразу потух.

– Кто-то привалил к двери копну сена, – пояснил хладнокровный голос Эмчиты, невидимой в дыме и паре. – Это поджог.

Надвинув на лицо шапку, Отосут выскочил на улицу. За ним, на бегу напяливая что попало под руку, выскочили остальные.

Серо-сизая пурга ревела и выла во тьме. Вихри взрезали пласты сугробов, как ломти молочных пенок, и рассыпали кипенной пылью. Метельную круговерть раздирало буйное пламя. Знахарка была права: тут и там вокруг юрты полыхали придавленные дровами пуки сена. Горящий дом вырывался из мрака, словно вывернутый наизнанку очаг. Так казалось, но огонь не порушил мазаных стен. Рыжие змеи только-только вырвались из подожженных досок. Люди заметались вокруг юрты в клубах вьюги и дыма, лупцуя жар дохами.

Внезапно сквозь гул и вой раздался вопль Лахсы, вскрикнула Илинэ и залаял пес. Мужчины поспешили к ним. Запрокинув голову, Нивани приметил вверху чьи-то пляшущие торбаза и тоже закричал: в растрепанной трубе смерча кружилась Айана! Подошвы торбазов вертелись, будто две рыбки в омуте… Мгновение – и девочку поглотил клокочущий мрак.

А еще через миг, не успели потрясенные люди пошевелиться, с неба бурливым потоком хлынула вода.

* * *

В яростно взыгравшей пурге не было видно ни зги. Свернув с заметенной речной дороги, утомленные путники добрались до леса. Встречь мчались тучи ураганного снега, ветер бил по щекам. Жгучие ледяные копьеца становились все злее, жалили веки и впивались в одежду.

Шквальные порывы донесли далекий собачий брех. Парни взбодрились: где-то впереди жилье! Но бык, бредущий из последних сил, завяз в сугробе. Пришлось остановиться. Дьоллох прокричал, что рядом холм. Атын обрадовался – кажется, тот самый холм, который рядом с Дирингом. Значит, до дома близко, не больше половины варки мяса в горшке… Если бы не пурга! Быка уже заносило сугробом.

Чудилось, смерчевые коловороты вот-вот подхватят и унесут в перевернутую пропасть неба. Дышать стало нечем, рты забивались мелким градом. Задыхаясь и потея в тяжелых дохах, парни кое-как сняли с быка ярмо и отсоединили санные постромки. Атын споткнулся и нашарил в снегу у бычьего бока толстую подстилку из елового лапника. Раскидали сугроб и без сил рухнули на мягкую лежку, похоже, оставленную шатуном. Сверху скоро намело оглаженный ветром бугор.

Вихри пели надрывные волчьи песни. Исколотые пургой веки горели, слипались. Рой белых мушек мельтешил перед глазами и превращался в видения.

Пурга коварна, просто так от нее не спрячешься. Найдя задремавшего под снежной крышей человека, норовит закрасться в него быстротечной горячкой. Человек впадает в беспамятство, терзается жаром и жадно глотает снег. Но жар мучит все сильнее, велит раздеться донага, а пурга манит наружу. Голый человек выбирается в бреду из-под снега и замерзает.

Парни взопрели в оттаявших дохах. Внутри надува запарило, на стенках закуржавел иней. Нестерпимо хотелось спать. Страшась не проснуться, разбудили друг друга, растолкали быка. Растормошенный бычина вдруг громко и тревожно взмычал. Сна как ни бывало. В стоны ветров вмешался хруст веток под чьими-то ногами… и хриплое дыхание зверя! Хозяин лежки разгребал сугроб! Непрошеные гости слаженным рывком прошибли головами остатки покрова и сиганули в разные стороны.

Буран и белесая мгла! Захлебываясь ледяной крупкой, Атын ринулся в безумную ночь и, запнувшись о лежачее дерево, кубарем покатился по гребням заснеженной тропы. Ни о чем не думая, кроме главного – бежать! Еле поднялся с корточек. Доху мгновенно облепила ледяная броня, шагу не ступить, да и поздно: перед лицом выросла косматая громада. Мощная пасть знойно пыхнула и взревела, погасив штормовые звуки кругом.

За пределом испуга человека может хватить смертельный удар. Атын был к тому близок. Горло перехлестнуло на вдохе – зловоние медвежьей глотки оглушило не меньше, чем рев. Защемленные ужасом мысли, как зайцы, попавшие лапами в птичьи жердки, прыгали и верещали в голове. В иссеченной вихрями тьме мерцали тесно поставленные глаза…

Атын не трогался с места, уверенный, что лесной старик сейчас обдерет его кожу с темени на лоб. Зверь всегда срывает скальп с охотника, встретив его лицом к лицу. Никуда не денешься, все одно настигнет.

Но медведь раскатисто, утробно рыкнул и оцепенел. Неподвижно стоя на задних лапах в шаге от жертвы, он как будто забыл о ней. Старик затаился и чего-то выжидал.

В грудь Атына больно садануло – между ним и зверем вломился кто-то третий! Слитая волна пурги и удара отшвырнула парня в сторону. До оглохших ушей едва донесся яростный вопль:

– На! Жри!!!

Не помня себя, Атын пополз.

…Дьоллох тряс брата, крича:

– Ты жив? Жив?!

Невнятный хрип вырвался, наконец, из Атынова горла.

– Жив! – выдохнул Дьоллох с облегчением.

Атын довольно далеко отполз от ужасного места. Разум медленно возвращался из беспросветных кругов, но парень отказывался понимать, почему человек, бросившийся в гибельный промежуток, вопил его собственным голосом. Его, Атына, голосом.

Братья с трудом поднялись, поддерживая друг друга, а спустя мгновение их плашмя прибило к земле. На лес обрушился ливень!

* * *

Большая и шалая, пурга заскакала в вершинах деревьев, перемахнула к горам и скрыла их за матово-сумеречной завесой. Когда Соннук добрался до окраины леса, лохматое небо опрокинуло на землю студеное варево с клочьями пены. Окутанные метелью, неподалеку выступили серые пятна юрт.

Неожиданно, как из-под земли, перед Соннуком поднялось невидимое заграждение. Недоумевая, он ощупал стену. Она была хоть и ребристая, но плотная, без щелей… Ах, вот как! Вот как! Значит, жрецы заключили долину в кольцо заклятия! Имеющим темные мысли не протиснуться сквозь защитный забор из призрачных коновязей…

В груди закипела слепая ярость. Выходит, отверженные причислены к нечисти, недостойной ходить по священной земле? От них хоронятся, ими брезгуют, их боятся и ненавидят?!

Обдирая кулаки о незримую твердыню, Соннук закричал в невыносимом отчаянии:

– Я хотел принести ей молока!

Парень объяснял это, сам не зная кому. Ряды коновязей, могучих, как воины в латах, молчали.

– Всего лишь молока!!!

Потом он смотрел в бурлящее небо и кричал без слов.

Очутись здесь сейчас Олджуна, Соннук бы, не задумываясь, принял Йор в себя. Умчался б на шаманских крыльях на северо-восток к таинственной зовущей стране. Вернувшись карающим владыкой, он бы потоками зла затопил ничтожных людишек!.. А что? Так и сделает! Камня на камне от Элен не оставит, уничтожит всех и вся!

…Кроме любимой матери и ненавистного брата.

Набрав воздуха для нового крика, Соннук опомнился: он тут спихивает гнев на ветер, а беззащитная женщина в лесу одна! В голове всклокотали видения одно жутче другого: медведь раскидывает шалаш… дьявольский лось нацелил на Олджуну рога-копья… замерзшая, она застыла нелепым деревцем на берегу…

Если с Соннуком не будет той, которую он в прежнее время редко замечал в родной юрте и с кем его, играя волей-случаем, связал в изгнании Дилга, что ему делать? Как быть без нее?!

Оказывается, умереть – не страшно… Страшно, когда тебя никто не любит. А еще страшнее, когда тебе самому некого любить!..

В лицо жахнуло ледяными шипами, и парень заметил, что пурга усилилась. Йор продолжал терзать душу Олджуны. Соннук побежал наперерез ветру.

Одержимая злым духом стихия взяла небо и землю в полон. Тропы в тайге завалило снегом. Отталкиваясь локтями и коленями от полосующих метельных плетей, полуослепший Соннук шаг за шагом, наугад, пробирался к Дирингу. Шел, пока мог, пока ноги несли через топкие сугробы. Наитие простертых рук подсказывало: вот березка-кривуля – тут надо немного свернуть влево; вот знакомый пригорок – в десятке шагов за ним роща.

В какой-то миг бешеные вихри взревели, как потревоженный шатун, едва уши не заложило. Э-э, да пусть и впрямь медведь выскочит на тропу, Соннук не повернет назад! А руки на самом деле коснулись неизвестного препятствия. Он удивился: снова стена? Сняв рукавицы, нащупал что-то, похожее на забитые снегом лохмотья. Вспомнил: у жертвенника Сордонга на шесте висит шкура черного тельца. Должно быть, она и есть, просто заледенела. Захватил пальцами клок шерстистой ветоши со снежным ошметком, дернул… и как обухом по голове грохнул сверху лютый рык! Путь взаправду перекрыл лесной дед!

Живая преграда подавилась не то ветром, не то изумлением и замерла. Соннук тоже окаменел и понял: шатун тут не один. Рядом сипели и задыхались две глотки – звериная и человечья… Олджуна?!

Сбылось ужасное видение! Хищник шевельнулся… Больше не мешкая и не думая ни о чем, парень прыгнул и приземлился ровнехонько между медведем и женщиной. Нечаянно задел ее локтем. Олджуна отлетела, как перышко…

– На! Жри!!! – завопил Соннук, взвился снова и что есть силы врубил правую руку в разинутую медвежью пасть.

Пальцы судорожно вцепились в слюнявый язык. Соннук повис, левой рукой схватившись за мокрый мех на огромной морде. Клыки чуть прикусили человечью плоть… Лесной старик почему-то не сомкнул страшных челюстей. Испугался, что неведомый враг успеет вырвать язык с корнем? Но – миг, половинка мига, четверть… все! Острые зубы немедля сомнут, изжуют, измолотят десницу в кашу, а лапы тем временем распотрошат тело!

Зверь отпрянул и выхаркнул руку, так и не размозжив.

Соннук очнулся, когда кто-то пролил на него ведро воды. Прежде чем сообразить, что никого над ним нет, кроме самого настоящего водопада, он подумал: «Олджуна жива.

Я – жив».

* * *

Соннук без конца окунал ее голову в воду. Олджуна не могла отдышаться, не могла крикнуть парню, чтобы он перестал выгонять Йор таким странным способом. Разве щуки когда-нибудь боялись воды? Не тотчас выяснилось, что Соннука нет ни с нею, ни поблизости, а купание все не кончалось. Вода хлестала толстыми струями сверху и со всех сторон. Олджуна пришла в себя: ох, да это ж ливень!

У кого нынче помраченье – у нее или у неба? Будто хоровод года заплясал по обратному кругу, или взялись кого-то оплакивать небесные удаганки. Шальной ливень был сильный и нехолодный, а чуть погодя показался приятно теплым. Женщина сбросила взбухшую одежду в кусты. Она уже не думала о том, почему времени заблагорассудилось повернуться с зимы на лето. Всем благодарным телом принимала отвесную стремнину, кружилась в ней легко и празднично, как белая березовая ветка в стрежне горной реки. Наклоняла голову, торопливо вдыхала подныривающий к лицу воздух и вновь поднимала лицо встречь поцелуям дождевых брызг. Остро пахло талой землей…

Небесные воды омывали тело не только снаружи. Чистые воды струились в раскрытый рот, обтекали нутро живительной влагой. Олджуна старалась дольше, до тесноты в легких, продержаться с запрокинутой головой. Испуганно икая, Йор съежился внизу живота и провизжал:

«Соннук тебя бросил!»

– Неправда, – пробурлила она.

«Бросил, уехал! Опять мы с тобой, бедолажки, остались вдвоем!»

Женщина восполнила занявшееся дыхание, возразила как можно тверже и громче:

– Соннук не уедет без меня, – и с горечью подумала:

Йор прав.

Еще со времен любви к Хорсуну она предчувствовала в мужчинах, которые ей нравились, беду и потерю. А Соннуку Олджуна была благодарна. Ни о чем не хотела его просить. Печалилась, но не корила за то, что он, оставив ее, отправился в места, куда стремилось сердце. Никому не нравится долгая возня с одержимой. Вот и правильно, пусть уйдет подальше от опасной безумицы. Да и зачем, скажите на милость, юноша взял бы с собою баджу отца, хоть и говорил ей об этом? Может, найдет там, в северо-восточной стране, хорошую девушку. Женится и заживет, как настоящий человек…

Олджуна вздохнула и пожелала парню безраздельного Сюра и счастья.

Йор запищал, заохал по-стариковски, точно разнедужился. Олджуна вспомнила: а ведь он так же противно пищит и стонет, когда крохи тепла из корней ее памяти высекают горячие искры приязни к людям. Существу не нравится, что она вспоминает людей добром. Даже тех, кто ее порою отталкивал.

Человек, сам того не замечая, становится полем сражения, если наполняет себя мусором мелких обид. Обиды влекут мстительные мысли и нарушают равновесие в человеке. Безделицы непонимания и себялюбия в лукавый миг превращаются в глыбу матерого льда. Его трудно потом растопить. Великие войны народов, как ссоры соседей и несогласье с собой, чаще всего вспыхивают из-за мелочей. Из-за гордыни и гнева, неумения прощать и видеть свою вину…

Разверстая душа Олджуны утоляла с живою водой жажду любви и тепла. Плавился застарелый лед. Холодная, темная почва встряхивалась по-весеннему. В ней дали ростки ожившие семена. Вознеся руки к небу нежной былинкой, женщина стояла посреди Орто, а дождь ливмя лил, обильный и парной, как молоко. Сугробы неслись суматошными ручьями, обжигая ноги студеными потоками. В ушах звенело от неумолчного гула и плеска. Шумы леса, словно бусы, продергивал хрустальный звук небесной лавины.

Олджуна не поняла, отчего, будто подрубленная, плашмя полетела наземь. С головой погрузилась в бурный поток, еле вынырнула и забарахталась, чувствуя себя перевернутым на спину жуком. Пока удалось подняться на колени по грудь в быстрине, нахлебалась до глухоты и рези в носу. Тело сотрясал душащий кашель. Внутренности немилосердно полоскало, выкручивало и подбрасывало к глотке. Казалось, утроба сейчас вывернется наизнанку. Из горла толчками выхлестывало едкую жидкость, как если бы кто-то взялся промыть нутро и целыми туесами выливал грязную воду.

В миг передышки, сморгнув ресницами, женщина приметила, что от нее отделилось темное продолговатое пятно. Приставив ладонь козырьком ко лбу, она увидела дымчатую щуку. Тело рыбины, подхваченное буйным разливом, язвилось и разлагалось на глазах. С истошным воплем существо кануло в пучине…

Ливень прекратился. Олджуна лежала на ворохе мокрого лапника – остатках сваленного шалаша. Перед тем как впасть в забытье, она услышала прозрачную тишину леса, витающую над чистыми звуками хлопотливой воды, и поплыла в высоких волнах блаженного покоя.

* * *

Мужчины переоделись в сухое и осмотрели юрту снаружи. Крепкие стены не пострадали, но Манихай почему-то не особенно радовался и тяжко вздыхал. Удрученный хозяин втихомолку загибал пальцы, скорбно подсчитывая: придется наново сколотить порушенные завалинки, поменять горелый мох конопатки, подлатать лопнувшую обмазку. Дел – край непочатый… Некстати вернулась весна! Лахса теперь покою не даст – вари рыбий клей, смешивай навоз и глину, мажь-выглаживай – ни сесть, ни прилечь.

Ах, несовершенно созданы люди! Почему боги не сделали так, чтобы вещи при мысленном мановении с готовностью сами трудились во славу властителя-человека? Страшные и странные события дня – пурга, пожар, ливень – померкли в глазах Манихая от приступа мучительной лени перед неволей-работой. Даже вознесение Айаны его уже не удивляло. Чему удивляться? Смерч на крышу девчонку забросил, только и всего. После дождя она, как ни в чем не бывало, окликнула людей сверху. Спрыгнула на руки Отосута… Эх! Будь Манихай молодым и сильным, как Отосут, разве недужил бы от забот? Махом привел бы юрту в прежний вид, а то б и новую построил.

Чтобы утешить сокрушенного хозяина, шаман с травником убрали с окон талые куски льда, вставили взамен летние слюдяные пластины. Вечернее солнце разыгралось, разбросало по дому яркие пятна. В камельке закраснел трудолюбивый огонь. Погнал дым в сырую трубу, согрел котел с мясом для угощения людей. Огонь очага стыдился за недоброго брата, едва не сожравшего береженую юрту.

Восемь братьев у домашнего духа-хозяина: огонь жертвенный – благодарственный; волшебный шаманский и скорбный погребальный; жаркий солнечный и прохладный звездный; огонь высоких джогуров из священного горнила Кудая; огонь небесной любви и студеный пламень костров Преисподней…

Сидя у камелька, Эмчита рассеянно почесывала за ухом Берё. Пса подранили: над левым глазом запеклась кровь. Видно, кто-то из поджигателей стукнул палкой. Мокрый Берё радостно поскуливал и пытался лизнуть хозяйку в лицо. Он, как люди, был счастлив, что переполох благополучно завершился.

Отосут смешал с маслом порошок из сушеных тычинок желтого подснежника. Хитро глянув на Айану, сказал знахарке:

– Ошиблась ты, Эмчита. Ливень, а не огонь умеют вызывать удаганки!

– Я что – похожа на волшебницу? – нахмурилась девочка. – Не видели разве – смерчем меня унесло.

– Что ты чувствовала, находясь в нем? – полюбопытствовала Лахса.

Айана пожала плечами:

– Ничего. Просто полетела вверх, упала на крышу и переждала ливень за трубой камелька. Добро хоть далеко меня не унесло, не шарахнуло оземь где-нибудь в другом месте.

Девочке вовсе не улыбалось, чтобы в Элен поползли слухи об ее чародействе. Матушка, умирая, велела никому не показывать опасных умений.

…Когда стало ясно, что пожар и ветер недолго будут пировать деревом юрты, Айана в отчаянии посмотрела вверх и увидела в небе перевернутый омут. Вокруг него пурга клокотала пуще. И что-то случилось с Айаной. Она… уснула.

Раззявленная воронка напоминала гигантскую пасть и была не праздной – в стремительных стенках среди скверны и мусора бешеным волчком крутилась большая рыбина. «Щука, – поняла Айана, приметив хищно ощеренные челюсти. – Пурга не обошлась без черной воли Сордонга. Опрокинуть бы омут и выплеснуть на пламенеющий дом!»

А что, неужто Айана не сможет? Никто не знает, на что она способна! Айана насквозь видит, как движутся тени людей за стенами юрт. Летает на журавлиных крыльях вне спящего тела. Умеет изменять свойства воды, делать ее быстротекущей и медленной, чистой и вкусной… Она, да не сможет?!

Как только об этом подумала, из лопаток вырвались крылья. Айана кружилась, кружилась, кружилась… И с лету врезалась в омут! Подкараулила щуку, бросилась наперерез и оседлала – крепко-накрепко обхватила замшелые бока. Перепуганная рыбища понеслась шибче, и пурга на земле, наверное, взлютовала сильнее…

В кипучих водяных кругах едва удавалось высунуть голову и набрать воздуха. Чуткие руки Айаны, скользя по липкой кольчатой шкуре, нащупали щитки жабр и погрузились в пещеристые скважины. Острые края жаберных крышек резали пальцы, в щелях всполошенно двигались веера с мохнатыми ресничками. Щука пыталась закрыть вход к хрящевому углублению с жижею мозга. Там прятался лживый Сюр… А вот и он, сгусток бесовского зла! Скользкая, крупная икринка, как чье-то лютое око. Не упустить бы. Айана вцепилась в злой «глаз» пальцами и ногтями, сдавила изо всех сил.

Щука яростно задергала костистым носом, выгнулась упруго и сообразила – не сбросить гибельный груз. Заметалась, ударяясь о водные стенки… Поздно – лопнул дьявольский Сюр! Капли едкой, обжигающей слизи обрызгали пальцы Айаны. Кажется, все… Выпростав из щелей клейкие руки, оттолкнулась ногами от щучьего хребта и воспарила. Уф-ф, воздух! Омут мощно содрогнулся и остановился. Волшебная зверь-рыба вошла мордою в стенку, как нож в масло, вильнула ржавым хвостом…

Черная туча недвижным куполом зависла над горящим домом. Тут бы и ринуть ее вниз ливнем, но Айана пресекла щучью хитрость: взбаламученные потоки скверны могли натворить худших бед, чем простая пурга. Взмолилась всем сердцем:

«Дилга, сожми время!»

Недосуг славословить бога-судьбу – не захочет, так и на пышную речь не откликнется.

Должно быть, ему понравилась дерзость девчонки. Кто поймет загадочные прихоти повелителя рока? Внял просьбе, вынул из Коновязи Времен горсть радостно трепещущих младенцев-мгновений. С их помощью Айана очистила воду от мерзости, подхваченной Сордонгом в какой-то больной земле. Освободившись от вражьей тяготы, вода сделалась легкой, прозрачной. Туча от благодарности разбухла и родила дождливые облака…

Вот тогда и пал ливень, а Айана проснулась.

* * *

Глядя в смеющиеся лица, девочка вздохнула. Кто поверит, что она боролась со зверем-щукой и процеживала тучу от скверны? Ох, и чудной же сон от страха приснился! Правда, видение освежалось всякий раз, когда начинали саднить пальцы, порезанные краями щучьих жабр… То есть острыми кромками трубы камелька.

Отосут смазал болючие царапины подснежниковым снадобьем:

– К завтрему заживет.

Берё, смышленая псина, жалобно тявкнул и ткнулся Отосуту в колени. Подставил раненый лоб: меня-то полечишь? Вот и пригодились снадобья и травы из душистых мешочков, которые жрец повсюду таскал с собой в сумке.

Зашел с улицы Нивани в грязных торбазах и с грязными же руками.

– Вот, – раскрыл ладонь с клочком заячьего меха и пояснил: – У зарода нашел. Человек зацепился шапкой за сучок на изгороди, когда сено к юрте носил, и порвал немножко. Теперь ясно, какого роста один из поджигателей. А у завалинки в пепле сохранился след подошвы. По нему нетрудно вызнать рост второго.

Эмчита пощупала заячью шерсть, и лицо ее стало задумчивым:

– Один приземист, а другой худой и высокий…

– Да, – кивнул Нивани.

Лахса ахнула:

– Кинтей и Топпот! – Растерянно оглянулась на дочь: – Отомстили за сватовство.

Манихай засуетился, суматошно размахивая руками:

– Что ж мы стоим! Надо скорее в заставу бежать, сообщить багалыку! Пусть ботуров снарядит к мерзавцам, тепленькими их взять!

Знахарка покачала головой:

– Заранее готовились к побегу. Нет толку искать по размякшей земле.

За ужином, пылко порицая преступных «женихов» Илинэ, Манихай громогласно обзывал их дармоедами, разгильдяями и никчемными лежебоками. Так разошелся в праведном гневе, что еле расслышали веселый лай собаки на улице. Дьоллох с Атыном вернулись!

Парни кое-как доползли по грязи, волоча быка на поводу, и встали у изгороди, потрясенные видом опаленной юрты. Слава богам, навстречу выбежали люди – хозяева и гости.

Матушка кинулась обнимать, Атын мягко отвел ее руки:

– Грязные мы.

Наотрез отказался остаться и отдохнуть. Не хотелось показываться чумазым на глаза Илинэ. Но ее среди встречающих не было.

Присел на сани спиною к окнам – отдышаться, новости послушать. Даже во двор не зашел. Дьоллох уселся рядом, как бы ни борола охота поскорее переодеться в сухое, поесть горячее. Лахса всхлипнула:

– Цветы твои сгорели, сынок…

Атын не понял, о каких цветах она говорит.

– Об узорах ли плакать, – досадливо крякнул Манихай.

Огонь, оказалось, не сильно повредил юрту, но обмазка стен почернела, и рисунчатая охристая полоса исчезла под копотью.

– Другие наведу, лучше прежних, – рассеянно пообещал Атын.

Перебивая друг друга, супруги принялись выкладывать новости: о следе под окном и кусочке заячьего меха от шапки, о предположении, что дом подожгли Кинтей и Топпот.

– Они это, они, и думать нечего! – кипятился Манихай. – Подлецы, негодяи!

– Нивани их рост-вес вычислил, и Эмчита подтвердила зрящими пальцами, – тараторила Лахса, – а я сразу смекнула: Кинтей за сватовство отомстил!

Осеклась, да поздно, и, чего уж теперь-то скрывать, помянула об отказе сватам.

Дьоллох вопросительно поглядывал на гостей – что интересного скажут? Гости скромно помалкивали. Манихай доложил, спеша опередить жену:

– Айану смерч на крышу унес!

– После ливня оттуда сняли, – кивнула Лахса.

Айана покраснела, спряталась за спину Отосута. Дьоллох бровью в ее сторону не повел и сообщил:

– А на Атына лесной старик напал!

Лахса ахнула, схватилась за сердце. Атын ткнул брата локтем в бок, поспешил ее успокоить:

– Не съел он меня, видишь – живой.

Парню пришлось повторить то, что Дьоллох уже слышал. О том, как медведь почти что набросился, да, к счастью, упавшее дерево помешало…

– Ох, сынок! Бедный мой сынок! – качалась матушка.

– Люди Илинэ чуть не пришибли из-за незнакомца, – пожаловался Манихай. – А это Олджуна…

Он не договорил. Лахса оборвала причитания и наступила мужу на ногу. На лице Атына выступила смертельная бледность, все даже сквозь грязь заметили.

– Из-за какого незнакомца?

Манихай выпучил глаза, завертел руками, силясь что-то сказать. Лахса накинулась на него:

– Ты тут стоишь, болтаешь без конца, а сынок весь в грязном, мокром! Простудится. Езжай скорее, Атын, небось, Урана заждалась.

Развернула онемевшего мужа и погнала тычками во двор…

Гости тоже собрались. Шаман с травником возились-тащили уморенного быка, Атын с Эмчитой молча брели за санями.

– Дай-ка руку, – попросила знахарка. – Тяжко идти, скольжу.

Прощаясь перед домом, задержала ладонь Атына в своей. К чему-то прислушалась и сказала тихо, туманно:

– Человек лепит себя как некое изображение, и не всегда образ оказывается верным. Трудно дается человеку открытие, что был создан всего лишь образ, а не он сам.

А в пасмурном доме, где как будто витал призрак смерти, Урана рассказала все. Об идоле, Олджуне, Йор… О незнакомце, встретившемся Илинэ, имя которого девушка так и не открыла Малому сходу.

* * *

Позднее солнце пробудилось и, дивясь, озарило перевернутый с ног на голову лес. Там, где по праву осуохая времен меньше полдня назад искрился снег, весело бурлила, звенела и щебетала самая настоящая весна.

Соннук боялся выкрикнуть имя Олджуны. Осматривался кругом, заглядывал под кусты. Должно быть, напуганная лесным стариком, женщина добрела до шалаша. Здесь уже близко.

Но шалаша не было. Соннук забыл о ноющей руке, углядев разбросанную поверх кустов одежду. Рукав дохи лохматой косицей крутился в течении ручья… А на груде веток, безвольно раскинув руки, точно подстреленный на лету стерх, простерлось обнаженное женское тело.

…Она умерла. Соннук зажмурился и потряс головой. Не мог, не хотел поверить: она умерла. Не он, а отчаяние исторгло тягучий стон: умерла!

Талые льдинки крупной чешуей взблескивали в потревоженной луже. Или это отражения облаков? Соннук с пристальным вниманием всмотрелся в водную рябь, и колени подломились. Лужа обрызгала лицо, холодом пробрала горящую руку.

Йор победил. Нет той, к которой шел Соннук, ради которой он еще оставался в долине. Жить больше не хотелось. Незачем было жить. Не для кого. Богатство и сила, а главное – Сюр, обещанные в снах правителем зимней страны, потеряли смысл. Зачем Соннуку роскошь и власть, если он не может сложить все это к ногам Олджуны?

Йор убил двоих.

То, что с давних пор угнетало душу, и то, что смертельно ранило теперь, вырвалось из Соннука в раздирающем вопле. Обмяк в луже, опустив в ладони лицо. Ничего не видел, не слышал вокруг, поэтому не сразу уловил движение на ветках, не успел ни обрадоваться, ни испугаться.

– Чего кричишь? – безмятежно спросила женщина и села, притиснув колени к груди.

Она проснулась не столько от его крика, сколько от холода. Озябшее тело покрылось гусиной кожей, в подмышках больно потягивало, и сосцы встали дыбом. Но сердцу было тепло. Сердце пело и ликовало: он не ушел, он ее не бросил!

На искаженном горем лице Соннука отразилось недоумение. Казалось, забыл что-то важное и никак не может вспомнить. Он снова не мог поверить: живая! Взаправду, въяве – живая! Дрожащие губы раздвинулись в улыбке… и сердито поджались. Опустив глаза, парень мотнул головой:

– Зачем разделась?

– Было тепло, – смутилась Олджуна.

О, эти мужчины! Как же стремительно они переходят от скорби к гневу!

Он желчно полюбопытствовал:

– Жарко стало в пургу?

– Разве была пурга?

Соннук прикусил губу: она ничего не помнит.

– Костер на холме разведем, согреешься…

Снял с себя рубаху, кинул на лапник. Прикрикнул:

– Двигайся же, одевайся!

Женщина повиновалась. Рубаха объяла влажным теплом, подол опустился ниже колен.

– Что у тебя с рукой?

– Лесной старик не докушал, – Соннук поторопился вытянуть из-под ветвей волглые шкуры. – Разве ты его не встречала?

– Нет…

– И я не ударил тебя локтем? Нечаянно?

– Когда? – глянула жалобно.

Пурга, лесной старик… Соннук шутит? Хотя рука его впрямь в кровоподтеках до локтя, в двух местах верхний слой кожи содран.

– Где ты была во время ливня?

Олджуна задумчиво кивнула, размышляя о своем:

– Ливень… Дождь очищающий. – Шагнула ближе. – Ты можешь не бояться ме…

Парень вздрогнул.

– …ня, – договорила робко. Хотела сказать, что Йор уплыл, может быть, совсем сгинул, и не смогла. Соннук закрыл рот поцелуем.

Сначала она ужаснулась: что подумает Тимир? Что скажет Тимир?! Тимир прикончит обоих!.. А потом, закинув руки парню на шею, уже не думала ни о чем.

Они целовались долго, отчаянно и безудержно.

* * *

Соннук настоял, чтобы Олджуна забралась ему на закорки, не то ноги в студеных ручьях совсем закоченеют. Ноша была на удивление легкой, хотя он, пережив за малое время мощные сотрясения гнева, страха и горя, полагал, что силы его на исходе. Видно, тело подчинилось сердцу, отдалившему усталость. А сердце пламенело от противоречивых чувств! Одновременно крепло и таяло, стучало, как маленькая кузня, и обмирало. Соннук казался себе взрослым человеком и растерянным мальчишкой, трепетал в смятении и наполнялся счастьем.

Он испытывал так много всего и сразу, что почти не удивился, когда увидел людей. Один высокий и худощавый, второй небольшого роста и тучный, выйдя из-за холма, замешкались, затоптались на месте. Худой развернулся и собрался юркнуть обратно за холм, однако толстый остановился и невольно загородил ему путь.

– Кинтей, Топпот, – вспомнила Олджуна их имена. – Опять натворили что-то и прячутся в запретном лесу.

Смущенный Соннук поставил женщину на ствол лежащего дерева. Она была полураздета, и парни изумленно застыли, но широкое лицо толстяка разгорелось, и глазки умаслились. Топпот не смог бы обойти вниманием и пень, облаченный в женскую одежду, а тут баба в одной мужской рубахе, с голыми ногами!

Через миг приятели узнали в тех, кто им встретился, сына кузнеца и Олджуну. С воплями: «Йор, Йор!», поднимая тучи брызг, приятели без оглядки бросились в ближнюю рощу.

…Внизу сонно журчала вода. Тяжело и длинно падали капли-звуки. Огонь служил добросовестно, сушил одежду, шкуры и согревал двоих. Огонь костра, как домашний дух-хозяин, тоже привык заботиться о людях. За прозрачно-сизой пеленой спокойного дыма сквозила вопросительная бровь новой луны.

Соннук вертел над пламенем прут с нанизанными тушками снегирей и поглядывал на Олджуну. Окутанная распущенными волосами, она сидела на бревешке напротив. Горячий воздух костра играл концами распушенных прядей, глаза мерцали, как вечерние звезды в речной зыби. Это снова была совсем не та Олджуна, которую знал Соннук. Не та, что ходила по юрте с испуганным и настороженным лицом, не та, что после припадков страшно рыдала и ждала новых каверз Йор. Женщина наслаждалась покоем. Она и сама излучала покой – доверчивый и благодарный.

На губах Соннука ярко жили податливость губ Олджуны и холодок ее ровных зубов. Даже в раненой руке осталось больше возбуждающей памяти о нежном изгибе женской спины, чем о медвежьих клыках.

Разморенная теплом, Олджуна лениво потянулась. Томное движение приподнятых рук выпростало из черных прядей крепкие груди. Облитые золотистыми отблесками огня, эти округлости напоминали крутые бока праздничных чаш. Темные ягоды сосцов выступали из колец цвета юной сосновой коры.

Соннук отставил прут с недопеченными снегирями. Ему вдруг захотелось попробовать, каковы на вкус ягоды смуглой груди, если охватить одну ртом и притиснуть к нёбу… потом вторую… попеременно. Парень больше ни о чем не способен был думать. Близость грудей Олджуны дразнила, манила и обещала что-то такое… сладкое, нежное, для чего не были придуманы слова. Потрясенный, Соннук почувствовал, что его плоть болезненно напряглась и отвечает зову женского тела.

И то ли волна ударила в берег, то ли вновь ливень соединил небо и землю, или, может быть, забушевало пламя… В мире случилось то, что случается часто, но всегда будто однажды: двое соединились в одно, и огнедышащая стихия унесла гнездо жарко сплетенной плоти в зыбкое запределье.

Откуда-то доносился упругий звон капели. Они лежали на подсохших шкурах расслабленные и умиротворенные и смотрели в небо. Звонкая ночь кружила их в звездном хороводе.

Соннук услышал, как выровнялось дыхание Олджуны, и понял, что она уснула. Тогда он заплакал. Слезы скатывались по вискам, а взгляд продолжал бродить в вышине. Соннук тихо плакал светлой частью своего существа, которая любила матушку Урану. Теперь светлое в нем увеличилось еще на одну любимую женщину.

Он вдруг подумал, что с тех пор, как Олджуна с ним, его половинчатый Сюр не просит багрового сока жизни. А ведь и впрямь, Соннук совсем забыл о нужде поддерживать Сюр! Дыхание жизни не убавилось, не исказилось. Напротив, словно возросло – нечаянно, незаметно… Может, он, обретя вначале тень, затем крепость костей и непроницаемость тела, сделался, наконец, настоящим человеком?

Соннук придержал взволнованный вздох. Так и есть! Этой осенью к нему пришла взрослость. Он стал смелее, мужественнее и научился жить без брата. Им уже не сойтись. Вот и прекрасно. Кончилось мучение. Интересно, по-прежнему ли одна у них Ёлю?

Исполнилась главная мечта: он – настоящий! Сегодня он довлел над женщиной, как положено мужскому естеству. Должно быть, скоро родится ребенок. Ведь после того, что совершается между мужчиной и женщиной, рождаются дети… Живой Сюр на мгновение замер, и Соннук содрогнулся: Олджуна – младшая жена отца. Все, все на свете успел забыть!

Сердце сжалось от стыда и боли. Звезды кололи глаза, и он упрямо сжал губы.

«Ну и что? – с вызовом сказал звездам. – Надо будет еще посмотреть, кого она выберет – меня или Тимира!»

Мрачный кузнец чуть до смерти не довел обеих жен и дурно обращался с Атыном. Он никогда не был близок сердцу Соннука. Тимир не сумел отдать бадже непустое семя.

Чтобы в глазах богов-покровителей быть истинным мужчиной, мало им родиться. Мало иметь суровую внешность, крутой нрав и мужеское ремесло. Ведь, несмотря на то, что у Тимира на первый взгляд есть все необходимое, он лишь благодаря шаманскому снадобью исполнил основное предназначение мужчины – продолжение рода. А у его сына, пусть никому не известного и вынужденного скрываться, жизнь получится цельной. Достаток – дело наживное, и надо, конечно, о том позаботиться. Но главное – род свой – Соннук начнет с себя. Сыновей у них с Олджуной будет много! Потому что он, некогда затерянный между мирами и не принятый Орто, нынче полноправный человек. Он – настоящий мужчина и знает любовь.

Начало светать. Соннук осторожно высвободил плечо из-под головы Олджуны. Поправил на запястье раненой руки тесемку из черного конского волоса. Олджуна повязала, чтобы скорее прошла ломота. Подкармливая огонь ветками, смотрел на спящую женщину и думал, как же сильно он ее любит. Было ли такое еще с кем-нибудь в пределах и временах? Обеспокоился: не замерзла бы, не заболела. Бережно перенес ближе к костру.

…Только он и Олджуна, только Олджуна и он, они одни на Срединной. Она – его единственная, отныне и навсегда. У них один Сюр, один Дилга, одна жизнь. Сата, Атын, северо-восточная сторона с обещаниями щедрот – все это так далеко и ничтожно по сравнению с огромным счастьем: маленькой, слабой Олджуной в сильных руках Соннука.

Человек-мужчина тихо баюкал свою жену-женщину.