Олджуна не слышала ничего, кроме шумных приливов крови к вискам. С опаской потрогала дрожащую голову. Слава богам, не раскололся горемычный череп. С натугой приподнялась на локтях, оглядела сумрачную нору и застонала. Удивляться не приходилось: только сюда и мог привести Йор ее неподвластное разуму тело.

«Еще не сдохла, – проворчал он. – Могучее здоровье у бабы, а все слабенькой прикидывалась. Я-то думал, что силенок твоих едва хватит на то, чтобы вернуть меня в отчий дом».

– Рано умирать, – выдохнула она, то ли огрызаясь, то ли оправдываясь.

Под толстым земляным спудом сказанное вслух прозвучало невнятно и глухо, мучительным гулом отдалось в тяжкой голове. Женщина облизнула пересохшие потрескавшиеся губы. Добраться бы как-нибудь до выхода, снега поесть.

«Все равно под корень изведу, – злобно прошипел Йор. – Никчемная».

Лежа на слое сенной и еще какой-то ветоши, Олджуна ощущала неимоверную слабость. Неумолимо движется время скудного Сюра. Дыхания его, верно, осталось немного. Она бы давно слегла вместо Ураны, если б не Йор, который изредка вливал в жилы свою темную мощь.

Надо перебороть себя, надо двигаться вместе со временем жизни, покуда оно совсем не иссякло. Олджуна заставила себя сесть, перебирая руками мерзко липкие глинистые стенки. Охнув, сцепила зубы: будь бережливей, не расходуй остатки сил на стоны и слезы! Медленно ощупала побитое тело, все в ссадинах и синяках, но целое. Исследовала свое логовище и обнаружила, что находится в просторной норе с лазом наружу, хитро упрятанной от взоров в руинах юрты Сордонга. Посидела с закрытыми глазами, привалившись к стене.

Промежутки обморочного мрака стали накатывать реже, а скоро вовсе прошли. Йор перестал беспокоить, свернулся внутри холодным комком и засопел. Или, наоборот, затаился. Ждал с любопытством, выживет ли бесполезная, прикидывал, не выловчить ли из нее еще толику злой выгоды, хоть немного кому-нибудь навредить…

На выходе из-под развалин Олджуна крепко сомкнула глаза. Веки изнутри заалели, не сразу решились отвориться в ослепительно щедрое утро.

Светлыми красками вспыхнул Великий лес, мир почудился как никогда красивым. Не тратя драгоценных мгновений, она полной грудью вдохнула пронизанный солнцем воздух. Заставила себя улыбнуться и твердо повторила:

– Рано умирать.

Она не ведала, куда бредет. Отдалась на волю наитию, тихо радуясь, что Йор помалкивает. Отдыхала от дерева к дереву, прислоняясь к куржавой коре. Маленькое счастье собственного бытия и движения потихоньку росло и подзабытым ликованием наполняло изморенную плоть.

На еловой, смутно знакомой опушке женщина остановилась. Она полагала, что зашла за Сытыган, – но нет, заброшенный алас пустынно белел по левую руку. Отуманенный усталостью взгляд привлекло большое темное пятно за кустами. Без страха тронулась к нему. Пятно зашевелилось, и в выморочной дымке перед глазами возникло невиданное доселе животное. «Экий великан», – подумала Олджуна в нахлынувшей оторопи.

Огромный зверь, по виду вроде бы лось, прямыми рогами-пиками поддевал красные веревки из мехового тюка на земле. Ловко подбрасывал, хватал и громко клацал зубами. Увидев Олджуну, чудовище прекратило диковинную игру и повернуло к ней окровавленную морду с хищно встопорщенной верхней губой. Лютые глазки, крохотные для такого гиганта, но яркие, зеленоватые, как могильные огоньки, вперились в женщину. Она же в крайнем изумлении и ужасе уставилась на тюк под ногами зверя. Это была тушка косули! Красные веревки оказались кишками… Супротивное естеству непотребство творилось в Великом лесу – лось пожирал подобного себе!

Неизвестно, какую невидаль углядел в Олджуне пряморогий, но явно испугался – развернулся круто и потрусил прочь. Кусты трещали и крушились под грузными копытами, будто обломки торосов в ледоход на реке.

Все то время, пока Олджуна волокла кинутую странным хищником тушку к развалинам, Йор бесновался и алчно квохтал:

«Кровь, кровь, кровь! Вкуси ее, вкуси!»

Не раз женщине мучительно хотелось поддаться наущению и прильнуть ртом к мясу. Оно так соблазнительно сочилось свежей кровью! Однако предвкушение пищи, приготовленной по-людски, подхлестывало человеческое сознание.

Где-то в норе покоился идол. Пришла пора разбить страшную куклу и вынуть нож. Им можно освежевать косульи останки. Как только Олджуна раздобудет другой нож, она сломает преступный батас. Сожжет в огне со священными ветками черень и вложенную в него частицу черной души дядьки Сордонга.

Хорошо, что на поясе сохранился кошель с кресалом и костяной чашечкой, налитой горючей серой. Олджуна больше не станет есть сырое.

Здесь, в преддверии тучных болот, не найти сосны, которая дает крепкий огонь без лишнего дыма. Но и сухая костлявая ель занялась споро. Бойкий костерок ударил вверх резвым лисьим хвостом, затрещал-запел искристую песнь. Огненный зной охватил шматки скворчащего мяса, воткнутого в пруты по краям. В свернутом берестяном корце растаял снег. Загребая в рыхлом сугробе ближе к земле, Олджуна добавила пригоршню зернистых ледяных крупинок.

По телу пробежала горячая зыбь. Приятный жар дул в омытое снегом лицо, покалывал пальцы и будил к расторопности руки.

Олджуна была очень голодна, но приструнила себя и назло существу не стала торопиться. Отрывала хрустящую корочку от чудесно поджаренных румяных ломтей и долго жевала с давно не испытываемым удовольствием. Дивный вкус мяса мешался с запахом елового дыма, чистой снеговой воды и легкого морозца. Все это вместе ощущалось как невыразимое блаженство, радостное чувство охранного духа долины. Время стремилось вперед, в нерастраченные, незавершенные весны. Жизнь продолжалась вопреки гибельным пророчествам Йор.

Теперь существо почему-то не спешило покидать Олджуну… А ей было хорошо. Вспомнились пенные молочные струи, бьющие в берестяной подойник. Атын нес полные ведра осторожно, но молоко все равно расплескивалось по обеим сторонам тропы. Летом по обочинам над сухими белыми струпьями вилась мошка…

Пока Олджуна рвала можжевельник, Йор издавал невнятные визгливые вопли. Не обращая на него внимания, она окурила нору священным дымом. Набросала кучу пышных еловых ветвей, забралась в них и тут же уснула.

Она спала долго и безмятежно, без снов и видений. Проснулась только на восходе следующего дня. Пожарила косулье мясо и пошла охотиться на рябчиков. Птицы с утра успели полакомиться почками и сытые, сонные нырнули в снег. Одну повезло выловить голыми руками. Женщина обошла пробитые зверьем тропы, проверила настороженные мальчишками жердки на снегирей и заячьи петли. Добычи было довольно.

Посчастливилось и на погоду. Олджуна не помнила такой теплой зимы. Первый рог на голове Быка Мороза так и не отрос. Не пришла стужа, что заставляет навершия коновязей выпячиваться и громко трещать. Казалось, вместо Месяца кричащих коновязей прежде срока явился Месяц рождения, хотя коровы, как положено по времени, ходили стельные и недавно перестали доиться.

Синева неба сияла, воздух наполнился отраженным светом. Иней перистыми хлопьями повис на деревьях, прикрывая звериные следы узорными, нежно-голубыми тенями. Олджуна вспомнила: мальчишки уже встали на лыжи и говорили, что собаки подают голос по белкам. Белки стригли почки в верхушках елей. В глубине тайги слышался смех куропаток, которые хохочут только весной…

Олджуна весь день много двигалась и наслаждалась одиночеством. Пила кипяток, настоянный на березовой чаге, прикладывала к груди горячую золу в бересте, чтобы выгнать из тела отголоски простуды.

Но за ужином она вдруг перестала чувствовать вкус мяса, и погасший взор ее уперся в никуда. Захотелось приникнуть к земле, забыться и больше не видеть безмолвного леса, бесцветного неба с жидким облачным подшерстком. «Опять началось», – успела подумать с тоской и поползла на четвереньках в сугробах. Взвыла волком, затявкала по-собачьи, и существо в ней восторжествовало. Выкрикивая из плененной глотки хвастливую песню, Йор забултыхался и бешено заскакал внутри, чем довел женщину до рвоты и опустошения. Она была готова в кровь разодрать лицо, без того поцарапанное Лахсой во время драки, но просто сильно пошлепала себя по щекам под ожесточенное хихиканье существа.

Припадок удалось подавить вовремя: с сытыганского взгорья в низину направлялся человек. Очевидно, узрев дым, какой-то охотник решил поглядеть, кто дерзнул развести костер в запретном месте за красной чертой.

Зоркие глаза беглянки издалека уловили знакомую походку.

«Ты была права, рано умирать, – прошипел Йор. – Вот в кого я теперь войду».

– Не посмеешь! – гневно вскрикнула она.

Существо так удивилось, что не нашло достойного ответа и грязно заругалось, но лишь человек подошел ближе, заткнулось и присмирело.

Олджуна колебалась: юркнуть в нору или остаться сидеть на бревне перед костром? Выбрала второе, уж больно соскучилась по человеческому общению. К тому же Атын противен ей не был. Парень, случалось, растапливал камелек вместо нее промозглым утром, прибирался дома и доил коров…

В тот день, когда из Олджуны на людях полез подлый Йор, Атын отправился к южным соседям и ничего не видел. Но ему, конечно, рассказали об ужасе и позоре, в который она ввергла семью.

Да, но почему он так быстро вернулся? Вроде бы должен был приехать через двенадцать дней. Знать, Тимир послал гонцов вслед сообщить о побеге младшей жены.

– Это ты! – воскликнул парень с ходу, опуская приветствие. – Что делаешь в проклятом месте?

– Я – сытыганка, – ответила Олджуна с вызовом. – Мне здесь бояться нечего.

В разговоре она убедилась, что Атын ни о чем не ведает, и сама немало подивилась тому, какую парень несет околесицу. По путаным его словам выходило, будто он, посланный Тимиром в южные селенья, решил не возвращаться. То есть никуда не уезжал, а смылся из дома после чистки коровника.

– Потому и одежда на мне рабочая, – пояснил, пряча глаза. – Нет больше сил терпеть унижения…

– Но ведь Тимир носится нынче с тобой, как с белым жеребенком, едва пылинки не сдувает, – возразила Олджуна настороженно.

– Да? – растерялся Атын. – А… с чего это?

– Ты, должно быть, лучше меня знаешь.

– А-а! – он хлопнул себя по лбу. – Верно! Как я мог забыть, что отец изменил худое ко мне отношение!

– Что ж ты тогда удрал-то? – с усмешкой спросила она, ловя его скользкий взор, и парень надолго замолк.

* * *

Украдкой оглядев Олджуну в быстро густеющих сумерках, он лишь сейчас заметил угрюмо приспущенные уголки ее рта, истаявшее, точно после болезни, исцарапанное лицо. Не понравился лихорадочный блеск ее глаз, подернутых красными прожилками, да и привычки то и дело облизывать растресканные губы у нее прежде, кажется, не было. Какая-то другая, незнакомая женщина в измятой дохе, испещренной бурыми пятнами, сидела перед ним. Он невесело усмехнулся: словно то была не она сама, а ее невезучий двойник.

Вспомнилась осенняя встреча с отцовской баджей за березовой рощей у Диринга. Именно эту Олджуну, похожую на сумасшедшую бродяжку, Соннук увидел тогда. Женщина плелась, приволакивая ногу, гнусаво напевала себе под нос и жутковато похохатывала. Соннук прятался за кустами совсем рядом. Потом, перебегая от дерева к дереву, расхрабрился и коснулся рукою ее плеча. Она не почувствовала, не обернулась. Шла и шла напролом, как в бреду, не разбирая троп. Валилась, вставала и снова шла…

Проводив женщину до края леса, он помчался назад к роще, уверенный, что где-то там кроется разгадка ее странного поведения. Беспорядочные следы привели к жертвеннику черного шамана. Близко к темному кругу бесснежной земли Соннук заметил блеснувшие насечки батаса, а следом и остальное.

Чуть стертое лицо старейшины, четко очерченные зерна военной кольчуги на груди, пробитой боевым ножом, только прибавили вопросов. Парня поразило высокое мастерство Олджуны в лепке имеющих души.

Соннук свободно разгуливал ночами по Элен. Следил за людьми, подглядывал и подслушивал. Теперь он находил сладость в своем несчастье. Никто, кроме него, не мог бы скользить по долине так осторожно, ловко и незримо. И так долго…

Пронюхав о смерти Силиса, Соннук не удивился и наполнился гордостью. Одному ему, никому не известному, но всех вокруг знающему невидимке, было ведомо имя преступницы! Соннук прыгал и задыхался в веселом злорадстве, ощущая нечто вроде сладкого исполнения мести. Пусть же людишки поломают недогадливые мозги! Пусть трусят и трясутся за дыхание цельных Сюров, которые на поверку обнаруживают плачевную уязвимость!

Во время похоронной кутерьмы повезло разжиться хорошими шкурами, новым охотничьим котелком с наспинным обручем, ведерным туесом, топором, двумя ножами, кой-какой едой и даже рыболовной сетью. Вдоволь всего натаскал к шалашу, выстроенному в густом еловом укроме у Диринга. И коров хозяева тогда плохо охраняли – впрок напитался соком жизни бесценный ущербный Сюр… Жаль, старую одежу сменить не довелось. Похищенные в суматохе доха и торбаза на утреннем свету оказались ветхими.

Да о том ли тужить! Как только удастся раздобыть волшебный камень, все поменяется. Соннук уведет двух-трех коней и уедет на север, а оттуда вернется в Элен побеждать и властвовать…

Он долго не мог подкараулить Атына. А однажды пришла сметливая мысль: брат отдал Сата на хранение Илинэ! Невысокого мнения о девчонке, Соннук не понимал, что особого нашел в ней Атын. Илинэ была красива. Среди носящих платья Соннук не назвал бы ни одной умной красавицы.

Вначале она догадливо засомневалась: Атын, не Атын… Потом выказала себя истинной дурой. Вообразила, будто он, то есть Атын, и сделал глиняную игрушку. Едва не прокусила его запястье и напугала своей прозорливостью. Почудилось, от жгучего взгляда Илинэ кожа сей миг возгорится. Проницательная девчонка чуть не разоблачила Соннука!

Парень признал: не глупа. Позже выяснилось, что она обвела его вокруг пальца, подсунув в обмен на идола кошель с обманкой. Соннуку не хотелось помнить о том, что ему пришлось применить силу, зато живо представлялась насмешка на лице девчонки.

Он еле успел скрыться от багалыка. Тот его увидел, проехался по тропе, но не заметил Соннука под снежным надувом. Потом багалык спрашивал у Илинэ о чем-то недолго, но грозно, идола подобрал. Наверное, она все-таки выдала имя брата, неспроста Хорсун погнал ее к кузнечному выселку, точно предательницу. Соннук смел следы веткой и был таков.

Поделом Атыну! То-то станут пытать-унижать высокомерного! Еще лучше вышло: всем известно о рисовальных умениях братца. Его, а не Олджуну, припрут к стенке за идола…

Ненависть к брату едкой горечью окатила сердце. Соннук на миг закрыл глаза и внезапно понял, что Олджуна тоже ушла из дома. Видимо, багалык потребовал объяснений у Тимира. Боевой батас – с первого взгляда было ясно, – изделие здешних ковалей. Как бы дурно Тимир ни относился к сыну, он отлично знал: Атын неспособен украсть. Кузнец, скорее всего, заподозрил в воровстве баджу. Вот она и улизнула, пока муж кулаками не допытался до страшной правды.

Сердце вновь обдало томительным жаром. Соннук, когда мог, всегда старался помочь обойденной мужней любовью Олджуне, хотя она не ведала о его существовании. Сейчас он не просто сочувствовал несчастной – он ей сострадал. Соннуку ли не знать, как трудно привыкнуть невольному изгнаннику к жизни отшельника!

Женщина не спускала с него печальных, вопрошающих глаз. И у Соннука накопились вопросы, да не сразу отважишься спросить…

Погодив немного, он решился и заговорил. Не о пролетевших только что воспоминаниях. Выложил, как на духу, все о себе, начиная с сознательных дней.

Раньше Соннуку не приходила в голову мысль о малости собственной жизни. Вложенная в речь, жизнь не заняла и полварки мяса. Большинство событий касалось Атына или принадлежало ему. Соннуку не хотелось даже произносить имя брата, но и лгать не хотелось, поэтому о том, что связывало с Атыном, рассказал честно. Впервые довелось глянуть на себя со стороны. Явленное в словах бытие разительно отличалось от дум.

Соннук засомневался: стоило ли откровенничать с Олджуной? Кто она ему? Он не знал ее нрава, души и желаний, хотя жили в одном доме несколько весен. Была замкнута и угрюма, боялась Тимира. Соннук жалел баджу отца, но она его не интересовала, по крайней мере, до этой осени. Пока не нашел идола.

– Близнец! – верила и не верила Олджуна. – Такой же, как Атын!

Она вдруг по-птичьи склонила голову набок, к чему-то прислушиваясь. Углы рта стремительно заходили вверх-вниз, зрачки глаз странно вспыхнули.

Соннук опешил, а через мгновение лишился дара мысли и речи. Воочию узрел, как в выпученные глаза женщины, точно в чаши черный чаговый взвар, проливается смертный ужас. Губы ее скрутил и вывернул беззвучный вопль, лицо превратилось в звериную морду – дьявольская лисья ухмылка проявилась сквозь туго натянувшуюся кожу.

Подрагивая головой и скалясь, Олджуна проговорила хриплым, сорванным голосом:

– Это я, Сордонг, исхитрился, чтобы жена кузнеца Урана зачала вас с братом! Это мое семя в снадобье передало тебе шаманский джогур, которым воспользовался другой… Вот так-то, сынок!

Голос явно не принадлежал Олджуне. Жуткая ухмылка тотчас же исчезла, и женщина закричала:

– Не верь, все ложь! Это Йор, он хочет войти в тебя!

Толкнув онемевшего Соннука в грудь так сильно, что он гвазданулся затылком о мерзлую землю, Олджуна схватила себя за горло обеими руками и, будто перед какой-то неизбежностью, на пределе яростного отчаяния, просипела:

– Уходи! – и злобно, ликующе заржала.

Соннук подхватился и с силой развел в стороны судорожные руки женщины. Существо затолкалось было у горла, но словно о чем-то задумалось и, притихнув, отпустило несчастную.

Олджуна дышала, как загнанная лошадь. Вспухшее, синюшное лицо ее не скоро обрело человеческие черты и цвет.

– Не бойся, я тебя не покину, – голос Соннука звучал ласково.

Она всхлипнула – с ней давно уже никто так не говорил.

– Выйдет новая луна, и все изменится, – он мягко поднял пальцами ее подбородок. – Йор исчезнет из тебя… Веришь?

Вместо ответа она горестно мотнула головой, и в этот миг стала похожа на заплаканную девочку.

– Верь мне, – улыбнулся Соннук. – Должна же ты доверять хоть одному человеку.

Он осмотрел развалины и нору.

– Когда-то тут жил Сордонг, – безучастно сказала Олджуна.

– Лучше уйти отсюда. Здесь ты будто заживо похоронена.

Женщина зябко поежилась:

– Да… Но куда идти?

– Недалеко, к Дирингу.

– Я не люблю это озеро.

– Мой шалаш стоит в гуще леса, озера совсем не видно.

Он взял ее за руку и повел к себе.

* * *

Ночной человек, днем Соннук больше привык отсыпаться, поэтому спали по очереди, что оказалось удобно. Так легче было стеречь костер и сон друг друга.

Йор, похоже, впрямь задумал переменить свое «жилье», переметнуться к более здоровому телу, но не силком. Когда он возникал вместо Олджуны, Соннук не подходил близко и старался не соприкасаться взглядами. Казалось, глаза существа пронизывают насквозь и проникают в глубь мыслей.

Соннука потрясали мгновенные изменения, происходящие с женщиной. То она была тиха и смотрела спокойно, то со злобой пялилась исподлобья. Щеки надувались, губы с немыслимой быстротой складывались в пчелиный хоботок или растягивались в лисью ухмылку, исполненную жестокости и коварства. Олджуна рвала на себе волосы, сбрасывала верхнюю одежду и начинала с ужимками прыгать по снегу. При этом она оглушительно визжала, отчего сама едва не глохла. Соннук отворачивался.

После кривляний, лая и безудержной похвальбы бесноватая страшно рыдала и выла, сжимая ладонями всклокоченную голову, что означало завершение припадка.

Женщина боролась как могла. Недовольный Йор замолкал, надеясь наверстать упущенное во время ее отдыха.

Соннук кипятил для Олджуны бодрящий настой с березовыми почками. Укутывал в нагретые шкуры, помогал умыться, расчесывал и переплетал ей косы. Впервые приходилось опекать кого-то. В новинку было и то, что сердце странно, беспокойно и нежно теплело от неустанных забот.

Он все чаще отгонял думы о походе на север. Недосуг стало помышлять об этом. Порой, изумляясь себе, Соннук готов был вобрать Йор в собственное тело, лишь бы освободить Олджуну от мучений.

Ночью она металась и задыхалась во сне. Выкрикивала неразборчивые слова или пела, а Соннук, сидя у костра, был вынужден слушать.

– Я родился особым чадом, – орал Йор, – рок мой был предначертан свыше! Дух свирепый с глазами, как ртуть, наделил языком разящим, приобщил к проклятиям древним, жизнь велел мне доставить в залог. Я отдал себя Посвященью, не жалея плоти и крови, бесы долго глодали меня! Так, грызя, они укрепляли, изводя – они закаляли, истязая – к величью вели! Восемь дев и парней отборных – были души их непорочны – в жертву огненным духам принес, и, усвоив в числе несметном волшебство, превращенья, чары, стал шаманом блистательным я! Все незримое ясно видел и беззвучное четко слышал, с каждым днем становился сильней! Как седлал я прозрачный бубен, начинал хитрым зверем рыскать, рыбой плавал и птицей летел! Если ж люди меня сердили и казалось – почтенья мало, мой ужасен был праведный гнев! Смех вокруг сменялся испугом, а и песня кончалась плачем, сеял страх я и смерть навлекал!

Вслушиваясь в слова выжившего из ума старца, коим на самом деле был Йор, парень потерянно думал: нужен ли ему, Соннуку, такой джогур?

А существо продолжало:

– Сокрушил багалык проклятый подневольное праху тело, сжег шамана несчастную плоть. Пепел мой развеял по ветру, поместил в турсук мою душу и отправил в трясины Жабын!.. Но я возродился – бессмертный! Но вернулся – неутоленный, несгибаемый мститель Элен! Про великих, что трижды гибнут, на Орто возвращаясь трижды, никогда не забудет народ! Обо мне сложат славные песни, олонхо бесконечного доммы, и Сордонга прославят века!..

Иногда Йор был не прочь позлословить, будто какая-нибудь кумушка. Сплетни болтливого старика прорывались в голову Олджуны и гневили ее. Кроме тайны Ураны, укравшей смертоносный нож ради зачатия, Олджуна, не чая того, вызнала и другие.

Ох, как несладко, должно быть, спится озаренному Сандалу! Жрец, оказывается, солгал багалыку о мертворожденном ребенке, а сам отдал живое дитя на воспитание прощелыгам Манихаю и Лахсе! Верно, молится ежедневно, чтобы тайна не открылась. Да и как не молиться – Хорсун в гневе прикончить горазд, я-то знаю!

Олджуна опомниться не могла: Илинэ – дочь багалыка! Воистину загадочен Дилга! Жаль, ничего не известно Сордонгу о том подлеце, который двадцатку и пять весен назад обрюхатил матушку Кэнгису ею, Олджуной…

Не так давно она видела пленников призрачной тени – шаманского самострела над березовой рощей. В отчаянной надежде жаждали горемычные избавленья от мук. Свободу от полужизни могла дать им только кровь Хорсуна либо его потомков.

Теперь Олджуна поняла, почему лучшие люди аймака превратились в жалких головастиков. Страшная подлость открылась ей из похвальбы старика… Это он, алчный дядька Сордонг, совершил чудовищное вероломство над родичами и кинул их в пасть позора, чтобы отомстить багалыку за свою смерть! Это он, окаянный душегуб, уничтожил Сытыган, рассчитывая вернуться на Орто великим шаманом!

Слыша, как бахвалится существо, которое и при жизни не имело права называться человеком, душа женщины на части рвалась от ярости и бессилия. Не находилось слов в языке народа саха, что сумели бы выразить всю ее горечь и боль! О-о, ненавистный Йор! Будь Олджуна на месте багалыка в ту пору, когда он убивал гнусного старикашку, она бы не дала ему умереть так просто! Прежде чем казнить, помучила б негодяя, насыпала бы в его раны песок солонцовой земли и мелко нарезанный конский волос!..

Давясь слезами, она возвращалась в себя и приникала к теплой груди Соннука. Не было ужаснее мысли, что Йора невозможно изгнать. Неужели суждено умереть с несвободной душой?!

Мысли о смерти вызывали новые слезы… и робкую ласку юноши. Соннук осторожно обнимал Олджуну и тихо целовал в темя.

Позже она, к потаенной радости, обнаружила, что существу не по нраву ее добрые думы о людях, и начала извлекать из корней памяти милые сердцу воспоминания.

Олджуна удивилась, как их много. Радостные и светлые, они выпархивали из подзабытых весен одно за другим, ссыпались и схватывались звеньями прочной цепи. В гнездо не больше горсти, обнесенное оберегающей цепью и омытое горячей кровью, злобному существу не было входа. Йор в бешенстве шипел и плевался, не понимая, как в прирученном теле возник схорон, куда спрятался от его посягательств раненый Сюр Олджуны. В отместку дух стал еще больше донимать ее припадками.

Женщина быстро слабела, прекращала борьбу и погружалась в мрачное забытье. Чудилось, будто не пузырь Йор плавает в ней, а она сама щучьей икринкой бьется в мягкотелые стенки, задыхается внутри безвоздушной среды и отчаянно взывает к людям. А они равнодушно проходят мимо, мимо… Мимо.

«Проклинают меня», – думала Олджуна подавленно.

– Люди лживы и подлы, – в стык ее мыслям говорил Соннук. Он не подозревал, что его слова приятны и желанны существу. – Люди не стоят ничего, кроме презрения. Как только Йор оставит тебя, мы уйдем из долины. Уйдем, чтобы вернуться сильными, богатыми и господствовать над Элен!

Соннук замолкал и мечтательно смотрел на северо-восток, где горизонт обрывал край неба у предела Орто.

Олджуна устало закрывала глаза. Сюр тихо трепетал в гнезде-укроме каплей живого солнца, но как знать, сколько времени сумеет продержаться маленькая сердечная крепость?

Женщина ни о чем не спрашивала невольного спутника. Она готова была идти за ним куда угодно, лишь бы отвязался источивший ее душу и тело злой дух.

Рассказывая Олджуне о забредшем к Дирингу лесном старике, чьи следы пометили снег на берегу, Соннук тщательно подбирал слова, боясь ненароком вызвать любопытство Йора.

Она не испугалась сообщения о шатуне. Отрешенно уставилась на деревце перед собой и отвечала кратко: да, нет… Соннук внимательно смотрел на ее лицо и гадал: с нею он все-таки говорит или с существом? Всего раз отвернулся – и на тебе, пропустил миг явления твари. Ноздри Олджуны раздулись, задышали хищно и шумно. Позвала голосом слезливым и скрипучим, как несмазанные тиски.

– Сынок!

По коже Соннука поползли мурашки.

– Подойди ко мне, сынок! Неужто не послушаешь старого отца? Видишь, я не хочу брать твое тело насильно. Я хочу все объяснить по-доброму…

– Что ж, попробуй, – вздохнул Соннук.

Пусть бормочет. Откажешься слушать – Йор начнет мучить Олджуну.

– Ты, как все люди, наверное, думаешь, что Землю создал Белый Творец. Но поразмысли хорошенько: мог бы Он это сделать, имея под руками сплошное ничего? Разве Земля построена из воздуха? Да полно – существует ли на самом деле Творец, или люди выдумали Его?

Йор выдержал несколько торжественных мгновений.

– Знай же: Орто – это просто крыша Нижнего мира! Люди на самом деле – вместилища обитателей Преисподней, высоко возомнившие о себе… да! А демоны, как их ни назови – злые духи, нечистая сила, бесы, черти, Йор, различие только в возможностях, – вот истинные властители Вселенной!

Соннук неопределенно хмыкнул в сторону.

– Попробуй доказать, что я не прав! – уязвленно воскликнул Йор. – Не люди обладают волшебными свойствами, а демоны. Не люди питаются чувствами демонов, а демоны кормятся их болями и страхами. Не человек входит в демона, а тот в человека. Демоны не боятся людей, играют ими, используют их. Разгуливают по Срединной, сколько им возжелается, а людям доступ в Нижний мир заказан… Так кто, по-твоему, подлинные хозяева, а кто слуги?

– У демонов нет настоящего Сюра, – разомкнул Соннук неприязненные уста.

– Что такое Сюр? Это жизнь человека… да… – Йор облизнулся и причмокнул. – Не стану отрицать: она прекрасна. У нее солено-сладкий, мягко-жесткий, молочно-железистый вкус крови. У нее звук бьющего ключа и огненный цвет. Жизнь разнообразна и смачна и похожа на длинный стол, полный лакомых блюд. На одной мисе – юношеская жажда познаний, на второй – ласки красивых женщин, на третьей – богатство. На четвертой – зависть врагов, на пятой – власть, на шестой – поклонение… И все это вкусно, бесподобно, несказанно вкусно! Но срок человека на Орто слишком короток. Пока едок дойдет до середины стола, о первых яствах остаются жалкие крохи воспоминаний, а сам он уже исчерпан демонами. Спустя десяток весен, скудных ощущениями и обильных недугами, бренный человеческий прах растворяется в дерне. А бытие демонов вечно! Их желания всегда свежи и способности не утрачиваются… да. Живя на Орто, я был шаманом, ближником демонов, но и человеком был тоже, поэтому мне милы радости людского существования. Теперь, став Йором, я познал величие демонического бытия. Каждый из нас волен применить в своих целях любого человека. А есть люди, которые избраны для определенных целей… Скажу честно: ты изначально создан как сосуд для пребывания моего духа. Это не значит, что я буду помыкать тобой, истязать припадками и подвигать к Ёлю. Напротив, я вдохну недостающую силу в твой неполноценный Сюр. Ты воспрянешь к жизни настоящим человеком!

– Я и так настоящий человек, – угрюмо покосился на женщину Соннук. Ее налившиеся кровью глаза – глаза беса – блеснули ярко и лукаво. Йор не сумел скрыть кривой усмешки, но кроткого голоса не изменил:

– Не спорю. Но станешь еще сильнее… да, время пришло! Пойми, мой мальчик, я предлагаю тебе бессмертие и могущество! Прожив чудесную человеческую жизнь, полную страсти и огня, ты не умрешь. Дух твой по моему примеру найдет приемлемое обиталище и продолжит бытие, во всем схожее с жизнью. Пока же ты, вдобавок к своему юношескому опыту, получишь мои знания, мой ум и навыки. Ты обретешь подлинный шаманский дар! Мощь его куда выше джогура, опрометчиво отданного тобой сыну кузнеца.

– Тебе жаль, что я его отдал?

– Жаль, конечно, ведь я думал, что наследный джогур достанется тебе! В долю отцовского участия в твоем зачатии тоже вошла крупица моего дара.

– Видно, ты пожалел и этой крупицы, если я не родился по-настоящему…

– Ах-ах! – злобное лицо беса изобразило скорбь. – Нет моей вины в том, что сильный кузнечный зародыш оказался кровопийцей и высосал твой сок жизни еще до рождения! А после, если б ты не торопился со своим воссозданием, все бы произошло иначе. Сюр твой бился б сейчас гордо и громко, не нуждаясь в подпитке коровьей кровью! Но я не корю моего мальчика в спешке и прочих ошибках. Ты не знал, что впереди у тебя вечность и владение великим джогуром. Плоти твоей не грозят изощренные пытки шаманского Посвящения, я их давно перенес. Поверь, ты выиграешь, если мы сделаемся одним. Ты будешь – я, я буду – ты. Наступит пора, и ты сам не поймешь, где заканчиваюсь я и начинаешься ты. Сверху или снизу, в середке или с боков, твой это Сюр или сила моего духа… Вместе мы подчиним себе Орто, а Элен поставим на колени! С презренными человечишками ты сможешь делать все, что захочешь. Тебе будут повиноваться звери, земные духи и низшее сословье чертей. Если пожелаем, страну озер превратим в непрерывные болота, рощи – в дебри, горы – в песок, изменим течения рек и времен, взорвем землю ураганами, бурями, смерчами!

Соннук выдавил сквозь сжатые губы:

– Я тебе не верю.

– Почему? – искренне удивилось существо.

– Йор – известные обманщики.

– Обманщики, говоришь? – подзадорился пузырь, перекатываясь под кожей лица женщины, будто ожившая опухоль. – А хочешь, я покажу, на что способен Йор? Хочешь, я, вольный повелевать стихиями, вызову пургу?

Дрожащие пальцы медленно расплели косы и распустили тесемки дохи. Закатив глаза, Олджуна страшно задергалась, вскочила и забегала вокруг шалаша.

Во все стороны развевались драные полы. Длинные пряди волос вздымались над головой нимбом черных лучей и стелились по ветру, как диковинные блестящие змеи. Проносясь возле костра все быстрее и быстрее, женщина изгибалась в поясе вверх лицом так, что почти касалась затылком земли. Скрючив пальцы, протягивала руки к Соннуку и выла:

– Иди ко мне, сыно-ок… Иди же, иди ко мне-е! Ай-и-и-и-а, ай-о-о-о-о!

Поднялся хрусткий ветер. Над землей, точно студенистые хлопья в незамерзшем омуте, взвилась жгучая поземка. Олджуна с размаху вспрыгнула на руки и с невероятной скоростью покатилась колесом. В сквозном пятнистом круге мелькали черные кольца волос, оскаленное бесовское лицо и вываленные из разорванного ворота груди. Сугробы взметались за спиной с хлопающим звуком и тучами снежной пыли, словно кто-то выбивал и отряхивал вслед женщине белые лошадиные шкуры.

– Я – вселенский жеребец! – вопил Йор, веселясь. – Я – Бык Мороза!

Неотвратимой вьюгой летел к Дирингу страшный вечер. Обхватив голову ладонями, бессильный помочь несчастной Олджуне, сидел Соннук у бушующего на ветру костра. Сил недоставало выносить ужасное зрелище.

Вспомнилось, что ей давно хотелось молока. Может, Йор боится белой человеческой пищи, хранящей запах солнца и лета?..

Соннук решил во что бы то ни стало добыть молоко в Элен. Он постарается быстро обернуться. Вряд ли существо успокоится скоро.