Утром Тимир, глядя в окно, сказал сыну:

– Нужно отвезти заказы в южные селенья.

Десяток котлов, кучка батасов и копий, еще кое-что по мелочи – все это могло подождать.

Атын удивился:

– Почему обязательно сегодня? На поездку больше седмицы уйдет, а в кузне уйма работы…

– Я скоро обещался доставить, – буркнул Тимир. Лицо его было непроницаемо.

– Ты же, не я, – дерзко кинул сын, но брови отца нахмурились, и взгляд посмурнел, как бывало прежде. Парень больше не стал спорить, вышел из-за стола, пожав плечами. Пошел собираться.

– В санях повезешь, – повысил голос кузнец.

– На быке?! – воскликнул Атын. – Так я только к новой луне обернусь!

– Много накопилось изделий – полный угол в кузне, и подарки их аймачным хочу послать. Там же в углу лежат… Нечего коней гонять, на быке сподручнее. Неморозно еще, незачем торопиться. Новости узнаешь, нашими поделишься.

Расстроенный, Атын отправился запрягать вола и укладывать в сани вещи.

– Неплохо бы спросить у соседей, не донимает ли их скот такой же злой дух, как у нас, – молвил Тимир и снова, занятый думами, вперился в окно.

– Не к чему нагружать парня плохими вестями, – осмелилась возразить Урана. – Говорят, Нивани взялся выгнать пожирателя коров.

Несколько дней назад долину облетел слух о неизвестном доселе злом духе. Одна женщина обнаружила на шее своей кормилицы ранку с сочащейся кровью, похожую на след от острых зубов. Выяснилось, что многие замечали подобное, да как-то не придавали значения – мало ли где скот мог зацепиться и оцарапаться. Духа прозвали «пожирателем коров», хотя те после укуса вроде бы не особенно страдали и выглядели вполне здоровыми. Но хворь, возможно, только начала выпускать в плоть язвящие когти, и никто не ведал, что станет с укушенными позже.

Перепуганные эленцы обкурили коровники священным можжевеловым дымом, поднесли угощение домовушке Няди, защитнице скота. Иные просиживали в коровниках ночи, карауля злостное существо с ножами и копьями. Болтали, что один неловкий хозяин, вообразив перед собой нечистую тварь, заколол со страху собственного тельца…

Кузнец сердито зыркнул на старшую жену:

– Ничего не вышло у твоего долгогривого Нивани. Вчера пытался пожирателя поймать. Рассчитал хитро, куда тот нынче явится, и впрямь едва не словил, но вывернулся кровопийца из рук. Стражей у дверей не поставили, вот и упустили. Долго ли проныре, умеючи, спрятаться ночью. Шаман будто бы сказал, что не дух это вовсе, а оборотень или просто безумный человек. И что странно: побывал во всех аймаках Элен, кроме нашего…

Тимир бросил на баджу взор, полный неизъяснимой гадливости.

«Подозревает в порче меня, – похолодела Олджуна, слепо возя ложкой в мисе с наваристым супом. – Крепкий допрос, поди, учинит, а потом вовсе убьет. Надумал избавиться от ненавистной!.. Потому и парня решил далече спровадить, чтобы возможного очевидца удалить. Скажет потом, что непутевая баджа сама померла, внезапно покончив с собою, и все поверят. А Урана, даже если будет знать о чем-то, смолчит. Себе на уме, скрытница…»

Олджуна опустила глаза, чтобы муж не узрел ее панических мыслей. Давеча он поймал баджу за тем, что она, спрятавшись за камельком, торопливо и жадно высасывала кровь из кусков сырого кобыльего мяса. Схватил за руку, вывернул вверх, и по запрокинутому лицу Олджуны потек изо рта красный кровяной сок. Только увидев изумленные глаза Тимира, его взлетевшие на лоб брови, она почувствовала: пальцы ее в крови и ворот платья влажен. Мясо упало на пол… Как же было объяснить, что не она его хотела, а пузырь, обитающий в ней! Это он давно уже орал и визжал от голода в гулком пространстве ее головы и заставил-таки подчиниться.

Холодная вода из ковша хлестнула в лицо.

– Утрись, – прошипел жестокий муж. Подобрал мясо с полу, выбросил псу Мойтуруку.

Обеспокоенный пузырь зашевелился. Вздутое живой злобой существо властно захватывало плоть Олджуны и понемногу становилось ею. Она не помнила, как оно завелось в ней. Помнила лишь ворону, вспорхнувшую из-под ног, когда однажды вышла во двор. Это была та самая вещунья, что залетала в дом. Птица едва не выклевала глаза и сильно поцарапала лицо. Олджуна оступилась и повредила лодыжку… С тех пор словно колючий снежок, невзначай залетев в душу, покатился снежным комом, наворачивая на себя дурноту, страх и волны беспамятства. Возникла блажь подолгу вдыхать острые, мерзкие запахи, с наслаждением нюхать пальцы, нарочно запачканные чем-нибудь гадким… и противоречиво приятным. Олджуне полюбилось жалобным детским голоском напевать песенку, всегда одну и ту же, о чьем-то сердечке. Забываясь в мучительной ночной дреме, женщина просыпалась из-за лютого скрежета собственных зубов. Днем чудилось, что кости черепа в висках заходят друг за друга. От невыносимой боли она глухо мычала в подушку.

Странные желания закрадывались, как воздух. Истощавшее за месяц тело почти сравнялось худобой с телом Ураны. Старшая жена кузнеца в последнее время, напротив, окрепла. Все чаще начала вставать и принималась за мелкую посильную работу. В доме стал слышаться ее смех… Однако злобные силы, видно, не сполна добрали страданий с семьи.

Этим утром, зайдя за коровник по малой нужде, Олджуна заметила, что моча ее стала черной и вязкой, точно топленая смола. Стыдясь, притоптала снегом темную, липкую лунку, а в утробе уже все стонало и переворачивалось от нестерпимой жажды, утолить которую не могли ни вода, ни молоко. Женщину точили сомнения: не она ли, взаправду, пьет кровь у коров по ночам? Ведь стоило прилечь, как цепенеющее сознание будто проваливалось куда-то, и Олджуна не помнила после, где блуждали ее несчастные души.

– Сынок, потеплее оденься, – сказала Урана снаряженному Атыну. – Еду тебе сейчас приготовлю.

– Дай я соберу, – метнулась Олджуна и с грохотом опрокинула лавку. Сжалась в грянувшей следом тишине, стрельнула в мужа испуганными глазами. Он глянул на баджу пристально и чудно́ – не с обычным гневом, а словно бы изучающе.

Голова женщины загудела, как жарко натопленный очаг. Пузырь тотчас заворочался внутри, глаза заслезились, и переносица вспучилась. Олджуна высморкалась на пол.

– Что-то ты неряшлива стала, – процедил Тимир, брезгливо отодвигаясь. – Да, вот что, разберись-ка со звериными шкурами. Ты вроде хотела смазать мездру рыбьими кишками? Который день тухнут. Не мешкай, а то в доме смердит.

Атын сдержанно попрощался. За ним вышел и Тимир. Урана, вздыхая, перемыла посуду и поставила ее кверху донцами. Когда старшая легла, Олджуна тихонько перевернула горшки и мисы – опрокинутая посуда почему-то внушала ей страх. Подошла к углу, где лежали скатанные рулонами оленьи шкуры. Сыроватый душок сохнущей кожи, против обыкновения, показался привлекательным. Еще заманчивее несло из неплотно затворенного туеса с рыбьими потрохами.

Открыв крышку, женщина замерла. Перебродившая смесь всплыла шипучей шапкой, пузырилась и обдавала лицо жуткой вонью. Олджуна отлично сознавала, что прокисшие отходы не могут пахнуть хорошо и тем более вкусно. Но это было именно так. Ноздри раздулись, рот наполнился слюной. Сил не доставало сопротивляться неудержимой прихоти испробовать потроха на вкус, убедиться, впрямь ли они столь смачны и лакомы, какими мнятся. Присев спиной к юрте, Олджуна поспешно набрала полную пригоршню. Едкая слизь оказалась столь невероятно жгучей, что из глаз выбило слезы, а гортань ободрало при первом же глотке. Стенки горла, не привычные к подобной пище, судорожно сократились, выталкивая желчную жидкость обратно, однако пузырь в животе радостно заурчал и заквохтал. Олджуна зажмурилась и проглотила содержимое туеса в мгновение ока. Наконец-то насытилось, ублажилось ее раздвоенное нутро.

Густо рыгнув, она подумала: «Кто бы ты ни был, я тебя накормила» – и выкинула на улицу так и не развернутые шкуры. Облизывая липкие пальцы, заметила, что язык обо что-то колется. Поднесла руки к свету: в середках ладоней и на подушечках пальцев, словно щетинка весенней травы, пробивались короткие, жесткие волоски. Женщина ожесточенно расчесала ногтями свербящие ладони. Лоб вспотел от усердия, но с лица сползла видимость каких бы то ни было чувств. Вместо лица проявился пустой овальный пузырь. Раздражение от несносного зуда отражалось на нем лишь мелкой студенистой дрожью.

Схватив кривой нож для снятия мездры, существо летучими движениями выправило лезвие на оттянутом поясном ремне. Проверило острие, проведя им по скрученному в трубочку языку, и слизнуло брызнувшую на подбородок кровь.

Когда Олджуна брила волосы на ладонях, ее лицо вернулось. На нем сияла хитрая лисья улыбка.

* * *

Прошло две двадцатки дней после смерти Эдэринки. На поминках изнемогшая в плаче Айана уснула на плече подружки только под утро. Илинэ просили остаться, но, отговорившись неотложными делами, девушка побрела домой.

Все эти дни были полны бесконечных угрызений. «Жизнь моя началась с гибели, – думала она печально. – Вначале, рожая меня, умерла родная матушка, ни имени, ни даже племени-рода которой не знаю. Нынче духи подали знак, а я не вняла предостережению, смолчала. Будто сама Ёлю старейшины нашептала мне: «Он будет убит, а ты никому не говори!» Потом пожелала уйти за мужем тетушка Эдэринка…»

Чужая смерть давила, пригибала Илинэ к земле. Почти уже до дома дошла, как вдруг из кустов на холме на тропу перед нею выпрыгнул Атын. Он наступал, большой, сильный, и темные глаза под насупленными бровями не сулили ничего доброго. Поймав Илинэ за руку, больно сжал ладонь. Не в силах заговорить, она в изумлении и ужасе смотрела в его лицо. Оно было злобным и почему-то грязным, будто давно не мылся.

Стояли молча, сверля друг друга глазами. Илинэ чувствовала: брат хочет сказать что-то важное, ищет слова, пробует их на языке и отвергает.

– Отдай Сата, – хриплым голосом велел, наконец, Атын, отпустил ладонь и вытер нос рукавом драной дохи.

– Но ты же сам…

Он перебил, не дослушав:

– Верни то, что принадлежит мне, и я оставлю тебя в покое.

– Не могу.

– Ах, не можешь! – воскликнул он, оскаливаясь. – Тогда я заберу камень силой, – и протянул к ее груди отвратительно грязную руку.

Девушка отскочила, испуганно оглянулась вокруг и вскрикнула.

– Никого здесь нет, – хмыкнул Атын, – никто не придет, ори сколько влезет, – но руку все же убрал.

«Это не мой брат, – подумала Илинэ в панике. – Должно быть, в него вселился Йор!»

– Кто ты?

– Я? – его чумазое лицо не очень умело выразило удивление. – Я – Атын, как видишь.

– Ты на него не похож. Атын не ходит грязным.

Смутившись, он потер лицо рукавом и стал почти прежним:

– Испачкался, когда коровник чистил.

Она снова глянула пристально:

– Кто же ты все-таки?

– Я – Атын! – крикнул он со странным тоскливым надрывом. – Разве я не такой же, как он?

– Такой же, – кивнула головой Илинэ. К ней возвращалось самообладание. – А ведешь себя совсем не как мой брат.

– Я никогда и не был твоим братом, – угрюмо засопел он. – Не был сыном Лахсы. Я – сын Ураны.

– Это чужие слова, – с нажимом сказала Илинэ. – Атын любит Лахсу и по-прежнему считает ее своей матушкой.

– Но ведь родила его… нас… меня Урана, – возразил он путано.

– Никто не отрицает, – согласилась Илинэ. – Тебя родила Урана. Но выкормила и воспитала Лахса. Ты… то есть мой брат, любит ее не меньше.

– Да, конечно, – забубнил он, опуская глаза. – Да, я обязан Лахсе и Манихаю. Я привязан к ним по-своему. А также к Дьоллоху… И к тебе… в какой-то мере.

– Если ты – Атын, пропусти меня.

– Давай по-хорошему, – устало сказал он. – Я дам тебе вещь, с помощью которой люди Элен узнают о чьей-то страшной тайне. А ты взамен отдашь мне Сата.

С этими словами он снял ремень заплечного мешка и развязал его. Вынув берестяной сверток, развернул и сунул в руки Илинэ что-то холодное, увесистое, размером с полторы ладони:

– Не порежься. И не упусти, не то упадет и разобьется.

Предупреждение не было лишним. Девушка впрямь чуть не выронила из рук темную глиняную куклу, насквозь пронзенную батасом, по виду военным. Черень торчал из смятой груди идола и выходил из спины. А лицо!.. Илинэ громко вскричала и едва сама не рухнула в снег.

– Кого-то напоминает? – ухмыльнулся Атын. – Ну что – меняемся?

Ловя воздух непослушными губами, она проговорила:

– Подожди…

Лик идола не напоминал. Он был лицом старейшины Силиса: широкие глаза со смазанными веками, крупный, немного приплюснутый нос, полные губы, нижняя слегка оттянута книзу и с ямочкой посередке. Только худощавое туловище поделки, «одетое» в кольчугу воина, не подходило к дородному лицу. Тот, кто вылепил фигурку, владел изрядным умением. Илинэ почувствовала себя так, словно ее столкнули в трясину или, того хуже, она сама залезла в болото и сидит по уши в плотоядной жиже.

– Почему?! – губы девушки затряслись.

– Что – почему? – не понял Атын.

– Почему ты это сделал? – прошептала она. Щекам стало горячо от слез. – За что навлек на него смерть?

– Дура! – крикнул он сердито. – Я нашел это возле березовой рощи у Диринга!

– Нет, – бормотала она, быстро отступая по тропе с идолом в руках, – нет, Атын, ты слепил его сам, мне ли не знать, что в долине один ты… Один ты способен на такое!

Он метнулся к ней, рванул за ворот дохи. Илинэ отбросила идола в сугроб и увидела над собой перекошенное от злости лицо. Свистящее дыхание толчками вырывалось из оскаленного рта Атына. Оно отдавало чем-то тошнотворно приторным, похожим на запах свежей крови. Девушка попыталась выдраться, но левая рука брата держала ворот крепко, а пальцы правой залезли под него, под вырез платья… Какие же они были холодные и грубые!

– Пусти, – просипела она, царапая его руки, – пусти, задушишь!

– Отдай камень и проваливай!

Атыну удалось зацепить шнур кошеля, в котором когда-то хранился Сата, а теперь лежал окатыш, пять весен служивший глазом крылатой кобылицы. Проскользнув через голову, ремешок стряхнул шапку с Илинэ. Она успела укусить черное от грязи запястье. Поздно – кошель оказался у брата.

Он вздел судорожно стиснутый кулак – костяшки пальцев белели сквозь черноту, – обрушить с маху, садануть в лицо… Но пальцы разжались на лету, рука упала, обессилев. Атын подул на укушенное запястье. Прошипел:

– Глупая девка, – ярость медленно угасала в глазах.

– Ты болен, – Илинэ закашлялась, потерла шею. – С тобой что-то случилось.

Время пробежалось вспять, они будто снова стали детьми и разодрались из-за игрушки. Атын, как всегда, победил…

– Ничего со мной не случилось, – пробурчал он, глядя в сторону. Набросил ремешок кошеля себе на шею и спокойно произнес: – Наконец-то уйду из долины, надоело мне здесь.

– Почему?

Брат сплюнул в снег.

– Започемукала… – и вдруг насторожился, поднес палец к губам: – Тс-с! Кто-то едет сюда.

Илинэ повернулась к просвету тропы. Издалека слышался стук копыт. Брата позади уже не было.

Что же все-таки с ним произошло? Загадочные слова, драка, старая одежда, грязь на коже… Таким она не видела Атына с тех пор, как в последний раз запускали лодочки-щепки в весенних лужах. Вчера помогала женщинам готовить еду для поминального дня, потом успокаивала рыдающую Айану, не знала даже, приходил ли брат…

– Ох! – Илинэ зажала рот ладонью, только тут вспомнив об идоле, подзабытом в борьбе за кошель.

Брат приманил к старейшине смерть! А за убийство… Ведь было же убийство? За это преступление эленцы непременно прикончат Атына.

– Матушка-а, – тихо воззвала Илинэ, – матушка, что делать?!

Подняла шапку, ступила в сугроб за страшной куклой, и вовремя: на полном скаку мимо промчался багалык. Снег, взметенный из-под ног коня, обмахнул лицо морозной пылью.

«Наверное, заметил, как Атын скрылся, показалось подозрительным, и решил догнать», – подумала Илинэ. Подождала – пусть всадник отъедет за холм подальше. Только протянула руку за идолом, как гнедой жеребец показался с другой стороны. Девушка поспешно заправила под шапку растрепанные волосы, откинула на спину взлохмаченную косу и приготовилась к встрече.

* * *

Хорсун возвращался из аймака Силиса. Он действительно хотел настичь сиганувшего за горушку человека. Но ни за ней, ни впереди никого не оказалось. Багалык впустую вглядывался в кусты и сугробы. Тропу нынче из-за поминок натоптали десятки ног, вычислить нужные следы не представлялось возможным. Неизвестный исчез, точно испарился… И опять эта девчонка! Объехав холм кругом, Хорсун спрыгнул с коня рядом с нею.

– С кем ты только что разговаривала?

Она промолчала, опустив голову, как в прошлый раз.

– Кто этот человек, отвечай! – повысил голос багалык.

– Я… ни с кем не говорила.

Илинэ бессовестно, нагло лгала. Хорсун почувствовал, как сердце его наливается свинцом. В руку была греза, которая привиделась в день смерти друга! Девушка или молодая женщина, подавшая во сне полный крови чорон, – она, Илинэ! Вот от кого пыталась предостеречь Нарьяна… Довольно же, пора выяснить все! Все – об удравшем человеке и о давнишних проделках дрянной девчонки.

– Да-а? – протянул багалык. – Значит, ни с кем?

– Ни с кем, – повторила она, не поднимая глаз.

Хорсун вздохнул:

– Что ж, выходит, почудилось мне…

Девушка нагнула голову еще ниже, затеребила завязку дохи, и на край распахнутого отворота закапали слезы.

– Так кто это был?

Не добившись ответа, багалык распрямился и вдруг узрел в снегу что-то, похожее на нож. Рукоять военного батаса торчала в сугробе за спиной девчонки. Отстранив ее нетерпеливой рукой, шагнул к утонувшей в снегу вещи. Поднял… и глаза залило черным потоком, а свободная рука невольно схватилась за черень собственного ножа на левом бедре. Не закричал Хорсун лишь потому, что девушка его опередила.

– Это мое, – сказала, не оборачиваясь.

Необходимо было справиться у Тимира о батасе. Ведя Илинэ к кузнечному околотку, Хорсун вспомнил предсмертные слова отшельника: «Не сомневайся, багалык, ты не спасешься. Нож великого шамана Сордонга найдет твое надменное сердце!»

Тот ли это батас? Почему он поразил Силиса вместо Хорсуна? Рассмотрев куклу как следует, Хорсун понял, что кто-то смазал лицо, отчего оно нечаянно стало похожим на лицо старейшины. Видимо, вначале идол задумывался другим. Не зря же и наряд на нем воинский.

Багалык втолкнул злоумышленницу в коровник и подпер дверь палкой. Подозвал крутившегося поблизости мальчугана:

– Эй, удалец, собери-ка приятелей! Седлайте коней, зовите сюда аймачных старшин, а кто-нибудь из старших парнишек пусть за главным жрецом сгоняет.

Смышленый малец кивнул, и только пятки торбазов сверкнули.

В кузню багалык заходить не стал, просто заглянул в дверь. Коротко поприветствовал ковалей, кинул Тимиру:

– Дело есть.

Увидев в руках гостя идола, кузнец остолбенел, но батас, кажется, потряс его еще больше. Забыл даже о заносчивом тоне, с каким в последнее время привык обращаться к Хорсуну.

– Да, моего литья нож, – поспешил подтвердить.

– Это я знаю. Помнишь ли, кому мастерил, кто владелец?

– Не помню. В том году много ножей заказывали.

Кузнец понял, что сказал лишнее, и осекся. Хорсун не замедлил полюбопытствовать:

– В каком году?

– Давно, – смутился Тимир. – Чехлы к ним наши бабы шили, у них спроси…

Не верилось Хорсуну в неожиданно ослабшую кузнецову память, но, растревоженный нехорошим предчувствием, не стал допытываться. Рассказал о сбежавшем незнакомце и предупредил:

– Никому ни слова.

Лишь тут хозяин кузни дернулся, бровь изогнул, и глаза дико сверкнули:

– Не надо мне указывать!

Домой не пригласил. Багалыка удивило негостеприимство, не присущее Тимиру. Тот снял шапку, вытер ею капли пота со лба.

– Сынка к южным соседям отправил, будто чуял недоброе, – поделился вдруг глухо. – Атын с детства склонен к Илинэ, в одной ведь семье росли, а теперь еще и влюбился. Ну, ничего, сговорим невесту издалека, выбьется дурь, – и онемел надолго, сморщив лоб в раздумье.

Хорсун прервал затянувшееся молчание:

– Олджуна здорова?

Кузнец смерил гостя неприязненным взором:

– А коль и не здоровится ей, тебе что с того?

– Воспитанница все же, вот и спрашиваю, – пожал плечом Хорсун. – Ладно, пойду я, на следы хорошенько гляну.

Усмехнулся, когда Тимир с видимым облегчением качнул головой.

В сугробах обнаружилась неглубокая впадина, прикрытая со стороны тропы снежным козырьком. Видать, незнакомец, которого упорно не желала называть Илинэ, нырнул туда с разбега и, полеживая в укроме, без помех прослушал разговор Хорсуна с нею. Подчищенный веткой след вел в подлесок за холмом. Человек разровнял снег небрежно, но легче искателю не стало – след терялся на перекрестной, крепко нахоженной тропе.

Багалык бранил себя на чем свет стоит. Вернувшись в околоток, бросил гневный взгляд на припертую палкой дверь коровника. Не мог осмыслить причины злодейства, не понимал, кто способен быть сообщником девчонки. Страшная неизвестность не вмещалась в обыденный уклад долины и растерянные мысли багалыка. Со смертью старейшины он окончательно уверился в том, что привычное бытие Элен кончилось.

Малый сход прибыл после полудня. Тимир попросил ковалей освободить кузню. Те ворчали, дивясь выбору места для высокого собрания в разгар их работы. Аймачные и главный жрец тоже вопросительно поглядывали на багалыка.

Пока кузнецы, не торопясь, складывали инструменты и одевались, нелегкая дернула Хорсуна пояснить старшинам, что случилось. Отвел их чуть дальше от кузни и, вынув из сумы пронзенного ножом идола, вполголоса повторил тяжкий рассказ. Только имени преступницы не назвал. Голову понурил, не в силах на людей смотреть, в лица их изумленные. Занятый скорбными мыслями, не распознал за спиной легких шагов. Чей-то яростный вскрик заставил вздрогнуть и обернуться…

Позади стоял Болот. Он все слышал, а теперь уставился на глиняного человека. Глаза парня напоминали два жгуче-черных озера, полных боли и гнева.

Совсем тошно стало багалыку, когда огляделся вокруг. С горы торопливо спускались шаман Нивани и травник Отосут. Высыпавшие из кузни ковали никуда не ушли, тихо переговаривались тут же. Из-за угла Тимировой юрты выглядывала Олджуна. Урана, скрестив на груди руки, прислонилась к двери, и черноглазая женщина, кажется, жена молотобойца Бытыка, приобняла болезную. Невдалеке наособь горбилась знахарка Эмчита, придерживая за поводок четырехглазого пса.

Давешний мальчишка пронесся за изгородью на разгоряченной лошади. Видно, счел незазорным поведать друзьям, что багалык запер Илинэ в коровнике. Пострелята-гонцы, в свою очередь, не одних аймачных оповестили, а сейчас, должно быть, свое доследование вершат на тропе у холма, ищут следы улизнувшего незнакомца.

Палящим жаром бросилась к щекам багалыка злость на неуемное человеческое любопытство и на себя, торопкого. Запамятовал, что перед ним не дружина.

– Все лишние – прочь! – рявкнул, взбешенный.

Как и следовало ожидать, безмолвный народ не сдвинулся с места, только разинутые рты захлопнулись. Хорсун нынче преемник досточтимого покойного старейшины по его же последней просьбе, и эленцы были не против главенства багалыка. Но, не привычные к грозному окрику, они не то чтобы ослушались, а и не поняли, кого гонит новый правитель. Немудрено: после слышанного да виденного волосы людей встали дыбом, глаза выпучились, и все мысли вылетели вон.

Бесшумно подойдя к Хорсуну, Эмчита зрячими пальцами пробежалась по идолу.

– Не поранься, – буркнул подавленный багалык.

– Батас боевой, – понятливо кивнула слепая, не притронувшись к ножу.

Гурьбой потянулись остальные.

Шрам на щеке главного жреца дергался, как за нитку привязанный. Щеки Болота были бледны. Тайный ужас рдел на лице Тимира. Кузнецы, сокрушенно вздыхая, рассматривали полукопье голубоватого железа с черненым рисунком и насечками.

– Наш батас, – молвил молотобоец Бытык и стрельнул в хозяина ошалелыми глазами.

– Э-э-э, кто мог содеять, такое, а-а? – сконфуженно выдавил старый Балтысыт. – Чья лютая рука, э-э-э, поднялась?

– Не пытай, – отрубил Хорсун. Неохотно добавил: – Малым сходом выясним, тогда и объявим, кто этот человек. Может, вовсе не та, что призналась.

Вспомнил, как Илинэ когда-то пыталась взять на себя столь же страшную вину после драки мальчишек. Подумал с дрогнувшим сердцем: «Клещами вытягивай – правды не добьешься».

* * *

Сандал раскрыл рот, собираясь что-то сказать, но лишь трудно икнул, будто некая сила стиснула горло. Сквозь взвихренный ветер времени перед глазами мелькнула Скала Удаганки, и бело-золотой огонь полыхнул за валуном… Новорожденная девочка засучила ножками на заячьем одеяльце… На левой стене пещеры ярко и живо сверкнул глаз крылатой Иллэ…

Изображать имеющих души осмеливался лишь один человек в Элен. Дитя, которое явилось в год Осени Бури, в пору шевеления звезд и начала бедствий. Девочка, непростая нравом, с большим джогуром. Тезка Большой Реки…

– Илинэ, – прохрипел взмокший Сандал и трясущейся рукой рванул на шее шарф из хвостов белого песца.

– Илинэ… Илинэ? Илинэ?! – прошелестело в толпе. Словно отголосок подзабытой бури колыхнул Великий лес, на все лады перебирая изреченное имя в верхах встревоженных крон.

– Не она! – разомкнув сжатые губы, закричал Болот, хотя виски его начали гулко выстукивать дорогое имя с первого взгляда на глиняного истукана.

– Она! – взвизгнула Олджуна не своим голосом. Вырвалась из чьих-то рук, странно перебирая ногами, и гортанно пропела: – Илинэ, Илинэ-э!

– Олджуна, опомнись! – послышался слабый вскрик Ураны. – Что творишь, на кого наговариваешь!

В очумелой башке Тимира как под боем загорячел железный штырь далекого воспоминания, заставив охнуть: даром ли Олджуна сестра девчонке Илинэ! Вот оно и вызрело, ядовитыми сорняками взросло гнилое сытыганское семя проклятого рода душегубов-предателей… Морозным осколком нового ужаса оцарапало грудь изнутри: а сын-то, сын! Невинный мальчик льнет к ушлой девке, поди, давно порченой, норовит повторить страшную ошибку отца!

Рубанув воздух ребром ладони, кузнец свирепым рыком перекрыл взволнованный гомон:

– Замолчите!

Тщетно – шум, напротив, точно кувалдой с крепей сорвало. Люди еще громче завопили, заахали. Обнаружилось, что толпа умножилась едва ли не втрое.

– Злые духи подкинули Илинэ в Год Бури!

– Колдунья черная!

– Это она кровь у скота сосет! – заверещала баба, о коей говаривали, будто длинным языком может в присест собрать ведро разлитой воды.

– Пожирательница коров!

– Ой, я, кажется, видела, как она выходила из чужого коровника, утирая лицо рукавом…

– В разгар лета пропадет молоко у наших кормилиц!

Подстегнутые злобной волной, подхватили поношения те уже, кто еще днем ничего подобного и отдаленно не предполагал:

– На погибель долине явилась, бесовка!

– Надо проткнуть молочную посуду Лахсы – если закапает черное молоко, значит, тоже ведьма!

Глаза багалыка выхватывали издырявленные криком лица смутчиков и «очевидцев». Впору было взреветь во всю мощь и реветь так, без остановки, лесным шатуном, покуда не настанет желанная тишина. Не было рядом Силиса, который бы ровным голосом положил конец чреватому лихом взрыву. А люди продолжали вопить…

– Демоница!

– Старейшину убила!

– Пусть и ей в глотку набьется земля!!!

Проваландался Хорсун с лихорадочными мыслями, не поймал неистового мига. Бурливый вал покатил к коровнику, начисто подминая сугробы. Люди не слышали ни запоздалого рева багалыка, ни своих воинственных криков, слитых в один душераздирающий вопль. Хорсун бежал вместе со всеми – бессмысленно, глупо, с опаленным ужасом сердцем. Застопорился на порыве движения плечо в плечо с другими, не понимая, почему остановились за каких-то пятнадцать шагов от коровника… И увидел.

Болот заслонил собой дверь. Шапки на нем не было, всклокоченные волосы костерком вздымались над головой. Бешеные глаза и лук в руках нацелились на толпу:

– Выстрелю в первого, кто сделает шаг.

Люди сразу ему поверили. Отдувались, трезвея. Болот поводил из стороны в сторону навостренным луком. Руки его нисколько не дрожали.

Немного погодя от толпы с высоко поднятой ладонью отделилась слепая Эмчита.

– Проверяй человека долго, – сказала, повернув лицо к багалыку. – Долго, не однажды, – и хладнокровно прошла в тишине промежуток в пятнадцать шагов. Четырёхглазый Берё улегся у ног хозяйки и Болота.

– Слепая тоже колдунья, – донесся приглушенный возглас.

– А парня чертовская девка, знать, к себе присушила…

– Привороженный…

– Кто и пособил-то, как не Эмчита!

Люди качнулись: к коровнику направился Сандал. Болот устремил на него лук, но жрец не замедлил шагов. Повернулся, прямой, как коновязь, и ни тени недавнего смятения не пробилось в невозмутимом лице, прочерченном туго натянутым шрамом. Когда озаренный встал бок обок со знахаркой, на губах ее промелькнула задумчивая улыбка.

– Сам же девчонку обвинил! – ахнул женский голос.

Еле доплелась и, почти падая, оперлась о дверь коровника Урана.

Толпа снова взволновалась, заспорила… Скоро у подпертых палкой дверей стояла уже четверть собравшихся.

Не было смысла дальше что-то скрывать. Багалык выступил вперед:

– Девушка встречалась с чужаком. Может быть, это враг. А может, и скорее всего, она ни в чем не виновата. Малому сходу надо поговорить с ней.

Он вздохнул, слишком хорошо понимая, что никто не подумает уйти, пока не растолкуются невероятные события дня.

– Мы объявим имя преступника. Отыщем его не сегодня, так завтра. Предупреждаю: всякий подстрекатель, зачинщик беспорядка будет наказан.

* * *

Не понравилось аймачным, что в кузню, куда привели виновницу смуты, кроме них вошли травник Отосут и шаман ньгамендри. Но Сандал и глазом не повел. Лицо главного жреца являло все то же надменное спокойствие, и возразить против присутствия лишних людей никто не насмелился.

Илинэ от пережитого страха была близка к обмороку. Не могла разумно ответить ни на один вопрос, хотя спрашивали доброжелательно, а кое-кто даже сочувственно. Девчонка то молча мотала головой, то цепенела, уставившись в стену.

Хорсун внимательно наблюдал за лицом Илинэ. Недоверчивый ко всему, он, тем не менее, полагал, что глаза не умеют скрывать правду, как бы ни старался изменить их выражение самый отъявленный враль. Глаза Илинэ не лгали. Лгала она сама.

Отмерев в очередной раз, с заиканием и паузами начала уверять, будто не знает сбежавшего от багалыка человека. Вроде бы чужеземец. Нет, не разговаривала с ним. Неожиданно возник на тропе, и не успела ни о чем подумать, как он исчез.

Аймачные стали задавать лукавые вопросы, пытаясь застать девушку врасплох.

– На нем была заячья шапка?

Илинэ на мгновение опустила ресницы. Расчухала хитрость:

– Не помню.

– Сколько ему весен примерно?

– Не могу сказать.

– Не женщина ли переодетая?

– Не успела присмотреться.

Девушка не сумела объяснить, как возле нее в сугробе очутился идол и почему она сказала, что эта ужасная игрушка принадлежит ей. Правдивые глаза, полные слез, все так же были обращены к стене, точно там и находились допросчики. Язык лгал по-прежнему беззастенчиво.

Хорсун вновь ничего не понимал, огорошенный еще и тем, что в чертах Илинэ проглянуло нечто неуловимо знакомое, словно он видел девчонку раньше. Давно… Странное чувство возвращения в зыбкий туман прошлого тревожило и сердило, чудилось чем-то сродни колдовству.

Сандал все время помалкивал, а тут пожелал осведомиться:

– Кто вылепил идола?

Илинэ на миг подняла к жрецу осунувшееся лицо, уронила голову в ладони и разрыдалась.

Тяжкое молчание повисло в кузне, как второй, невидимый потолок. Таяли последние сомнения. Хорсун безнадежно подумал: «Что бы на моем месте предпринял Силис?» Ох, как же не хватало багалыку добродушия и простосердечия друга! Мысль о том, что девчонка подло прикрывает злодея, или впрямь сама приманила к старейшине смерть, вытеснила все мысли.

– На Илинэ нет вины, – внезапно раздался голос шамана Нивани, и аймачные раздраженно переглянулись.

– Есть, – оборвал Хорсун. – Ее вина хотя бы в том, что она говорит ложь.

Старшины дружно закивали: как думает чужак ньгамендри – одно дело, а как сход накажет лгунью – другое.

– Что ты сам, багалык, знаешь о правде? – спросил шаман, чем вызвал сдержанное негодование, но продолжил как ни в чем не бывало: – Правда для большинства из нас, к сожалению, то, что мы полагаем случившимся, поскольку склонны слушать неглубоко и видеть поверхностно, а не то, что произошло на самом деле.

Брови Хорсуна сошлись в неразрывный соболий хвост. Поинтересовался язвительно:

– Если некто столь остр слухом и прозорлив, не поделится ли он плодами собственной чуткости с ущербным большинством?

– Не стану утомлять вас догадками, – отмахнулся неучтивый. – А вот предложение свое выскажу охотно. Существует неплохой, на мой взгляд, способ выявить человека, чьи руки смастерили идола. Нужно немедля отправить кого-нибудь за одной из Хозяек Круга. Неважно, будет это Вторая или Третья. Обе они прекрасно знают почву долины в любом ее месте и могут сказать, откуда была взята глина.

– Там, должно быть, сохранились следы настоящего преступника! – вскочил с лавки Отосут.

– Может, и нет, – развел руками шаман. – Но Хозяйки умеют разговаривать с глиной и дерном. Есть надежда, что земная матерь сама укажет на человека, посмевшего использовать ее священную плоть в коварных целях.

– Добро, – согласился багалык, чувствуя великое облегчение. Медленно уходил, испарялся из сердца жар. – Пусть обе приедут.

Тимир отослал гонцов к горшечницам. Уморенную девчонку покуда оставили в покое.

* * *

Почтенные старухи пошептались с шаманом и, проделав над идолом какие-то действия, велели собрать людей. Народ частью разбрелся по домам, частью с пересудами и домыслами болтался по двору кузни, смежному с двором Тимира. Багалыка задело, что с ним Хозяйки не посоветовались, но не стал выказывать обиды – нет так нет. А скоро забыл об этом. В два счета набежала измаянная ожиданием толпа.

Вторая Хозяйка заявила:

– Мы спросили глину, из которой был вылеплен имевший душу, что за мастер не убоялся греха опасного изображения и что за смертоносец погубил одного из лучших людей Элен, либо это одно и то же лицо. Глина дала понять: она хорошо помнит умение лепящих пальцев, помнит и злодейскую руку, воткнувшую в поделку батас. Но человеческая речь не входит в способности мудрой земляной плоти, поэтому мы с шаманом Нивани кое-что придумали. Священная глина вняла нашей просьбе и благосклонно взялась помочь.

Третья Хозяйка опустила идола на небольшой снежный пригорок. Вторая чуть возвысила голос:

– Если среди нас есть этот преступник, он услышит зов слепленной им скудели, и тело его, вопреки сопротивлению разума, испытает неодолимую тягу приблизиться к идолу.

Люди отодвинулись, сжались и затаили дыхание. Каждый в душе опасался: а вдруг глина по ошибке позовет его? Все как один переводили напряженные взгляды от идола к Илинэ. Девушка стояла у двери кузни с поникшей головой, прижав руки к груди, и не шевелилась.

Но тут послышались отдельные возгласы, и по толпе точно рябь пробежала. Люди расступались, торопясь пропустить кого-то. Женщина с растрепанной косой, без шапки, мелкими шажками тронулась к пригорку…

Тимир, пораженный в самое сердце, оборвал себя на полуслове, полу-имени, испуганный собственным голосом:

– Олджу!..

То же восклицание-эхо вырвалось из уст Хорсуна… Баджа главного кузнеца, приемная дочь багалыка, ступала, едва переставляя ноги и страшно содрогаясь. Странно стершиеся черты мертвенно-бледного лица делали его похожим на дутый рыбий пузырь. Перед телом, скрючив пальцы с обломанными ногтями, влеклись безвольные руки. Длинная шея змеею ползла из распахнутого ворота дохи. Впереди реял по ветру хвост лохматой косы. Черное вервие волос, закрученное на шее удавкой, тянуло женщину за собой. Вытаращив пустые прозрачные глаза, Олджуна плыла по невидимому течению, как диковинная рыбина.

Потрясенная толпа онемела, тоже уподобилась рыбной стае, настороженно зависшей в глубине перед бурей. Ряды не смыкались там, где прошла злодейка, словно воздух вокруг нее был напитан отравой.

До идола Олджуне осталось совсем немного, как вдруг на дороге показался снежный шар. Он катился стремительно, и через миг оказался низенькой толстой женщиной, которая, видимо, часто падала и вся вывалялась в снегу. Это была Лахса. За нею спешил громко стонущий Манихай. Некие доброжелатели только что известили супругов о беде, постигшей Илинэ.

Задыхаясь и потрясая на бегу кулаками, Лахса яростно вопила:

– Наконец-то я доберусь до тебя, Хорсун! Только попробуй пальцем тронуть нашу дочь, узнаешь, как остры восемь моих оставшихся передних зубов! Ужо перегрызу твое горло, будь оно хоть из камня! Жаль, братья девочки уехали, не то бы отколошматили тебя, ты, не годный к старшинству над людьми багалык!

Сквозь тягостные приливы ужаса и стыдобы Тимир подумал: «Значит, Атын взял с собою Дьоллоха. Хорошо – все не одному…»

Лахса залетела во двор, и Хорсун невольно съежился. Ничего и никого не боялся он так, как этой буйной маленькой женщины. А она резко остановилась и, забыв о багалыке, закрутила головой в поисках дочери. Побежала, оскальзываясь, простирая к ней руки издалека:

– Что они с тобой сделали? Они пытали тебя?!

Прижала Илинэ к пышной груди, убедилась: девочка цела и невредима. Пока смущенный Манихай топтался вокруг, прыткими сметливыми глазками успела оценить любопытную обстановку. Встретив оживший взор баджи Тимира, красным червяком ползущую по ее лицу усмешку, отпустила дочь и пошла на Олджуну, стрекоча беспрерывно:

– Ах ты, подговорщица! Науськала орду на ребенка и рада?

Оглянулась кругом, призывая народ в свидетели, всплеснула ладошками:

– Гляньте-ка, эленцы, на змеюку ядовитую! А я-то, доверчивая, думала, что Олджуна – сестра Илинэ! Да разве эта блудница, выродок Сытыгана, хоть капельку похожа на мою девочку?! Все знают: Олджуна – потаскуха, даже колокольца невинности на свадьбе у нее не зазвенели!

Может, и дальше бы, к бесчестью Тимира, продолжались позорные разоблачения, но преступница прыгнула к Лахсе. Обе хищно выгнулись, уперли руки в бока и задвигались лицом к лицу с горящими ненавистью глазами. Никто не понял, в какой неуловимый миг женщины схлестнулись, рыча, как рыси, и превратились в бешеный метельный ком. В хаосе косматых волос, пинков, тумаков, ударов мелькали распаренные, исполосованные ногтями лица.

Растерянный народ, сверх меры насыщенный событиями дня, лишь слабо взвизгивал левой женской половиной. Неистовый клубок двух сцепленных тел скакал и кувыркался в середине кузнечного двора, и уже чья-то кровь пометила снег пурпурными каплями – верно, Лахса пустила в ход восьмерку хваленых зубов…

Слепая Эмчита – вот кто решился прервать постыдный поединок, который длился считаные мгновения, а казалось – варку мяса. Проворная знахарка обернулась в юрту и окатила драчуний водой из туеса. Визжащий клубок взголосил особенно пронзительно и распался, откинулся в разные стороны.

Женщины еле выдрали друг у друга мокрые, замотанные на пальцы волосы. Поднялись, шатаясь. И тут с четвертой коновязи Тимирова двора вспорхнула никем до того не замеченная черная птица! А покуда народ озирался и коченел в страхе, Олджуна замахала руками, как крыльями, закаркала по-вороньи и, кружась, подхватила с пригорка идола. Глаза ее закатились, рот растянулся от скулы до скулы в невообразимой усмешке, багряный язык отвис ниже подбородка и заполоскался, взвеялся на ветру…

– Каг-р, кар-ра, кар-р! – заполошно повторила женщина и начала вращаться на пятках.

Она крутилась лихим вихрем, сумасшедшим волчком все быстрее, быстрее и быстрее и едва не разрывалась пополам. Темную ось тела опоясали белая полоса лица, красный ремень языка и сверкающий обод ножевого железа. Острие злого батаса, высунутое из спины куклы, со свистом пластало голубой предвечерний воздух.

Из носа Олджуны хлынула кровь. Смерч обвили алые нити, на снег пало горячее кольцо, и горло лиходейки исторгло утробный вой!

– О-о-о-у-ур-руо-о-оа-а-а-руо-а-а…

Свыше человеческих сил было слышать вблизи эту волчью песнь, исполненную торжества и угрозы! Люди вскричали, зажимая ладонями уши. Эхо гулкими бусинами просыпало раскатистые коленца:

– А-а-уо-о-оа-а-а-руо-о-о-о!

Разноцветный сполох ударился о землю рядом с женщиной-вихрем – то взметнулись пестрые косицы шамана ньгамендри. Забренчал, зазвенел колокольчатый посох, вламываясь в гибельную круговерть. Кипящий смерч замедлился… ослаб… и Олджуна рухнула в кольцо, обрисованное соком ее жизни. В едва не лопнувшие легкие ринулся жгучий воздух, с сиплым присвистом занялось прерывистое дыхание. Волосы прилипли к окровавленным щекам, дикие глаза блуждали по толпе из-под косм. Народ задвигался, прикрывая лица локтями, неспособный пока что ни думать, ни бежать.

Нивани звонко щелкнул пальцами над ухом Олджуны. Отпрянув, женщина как будто очнулась.

– Где я?

С ужасом уставилась на идола в дрожащих руках и взголосила так страшно, что, почудилось, грудь ее сейчас разорвется.

Ветер вздымал вспотевшие волосы над головой Тимира, безотчетные пальцы кромсали оленью шапку. Багровый цвет не отпускал наклоненной шеи, плачущего от стыда и унижения лица. Безумная баджа сполна отплатила мужу за годы нелюбви и побоев.

Нивани осторожно потянул черень батаса из идола:

– Зачем тебе он?

– Не знаю, – прошептала она. Кукла упала в снег. Шаман отпнул ее в сторону, тронул запястье Олджуны и с криком отдернул пальцы, как если бы нечаянно сунул их в огонь. Хмурясь, встряхнул руку, с силой вытер ее о подол, словно коснулся чего-то мерзкого.

– Это… ты?

Витые шнуры вен вздулись под кожей, ходуном заходили на запрокинутой шее несчастной, глаза подернулись кровянистыми бельмами.

– Я-а-а! – ответила грубым, низким голосом…

Нивани повернулся к людям побледневшим лицом:

– Уходите! Это Йор!

Йор! Мертвое существо, проникшее в человека и движимое силой зла! Народ бросился врассыпную.

* * *

Не скоро удалось скрутить и повязать Олджуну. От изрыгаемых ею непристойных слов, летящих в чистый воздух с плевками и клочьями пены, брала оторопь. Дюжие мужики подступили к Йор с ремнями и веревками. Бесноватая применила всю силу, какая еще оставалась в ее исхудалом теле. Пустила в ход зубы и ногти, бодала головой и лягалась ногами, целилась всадить пальцы в чьи-нибудь глаза и в то же время успевала срывать с себя одежды. Напялить платье на женщину не сумели. Тогда просто стукнули ее доской по затылку и, завернув обмякшее тело в старые рыболовные сети и широкое одеяло, крепко прикрутили к лежанке.

Голова Олджуны металась по подушке, поводя красными от натуги белками глаз. Из-за сцепленных зубов рывками выплескивалась желтоватая водица – только что ей в рот силком влили отвар каменной полыни для укрепления плоти. Женщина была вне сознания, но вселившееся в нее существо бодрствовало. Оно то жутко хохотало, то выкрикивало хвастливую несуразицу скрипучим мужским голосом:

– Я – выше всего поставленный человек! Я – больше всех одаренный человек! Семь бешеных смерчей – вот мои помощники, восемь буйных вихрей – вот мои провожатые, девять грозных ураганов – вот мои спутники… да! Разве я не велик? Разве кто-то может быть выше и могущественнее меня?!

Багалык и кузнец стояли поодаль, потерянно глядя на синюшное лицо Олджуны. Общая беда как-то сразу сблизила их.

Думы Хорсуна сбились и смешались. Множество расплывчатых вопросов осталось на будущее. Когда оно придет, это будущее, он не мог сказать. Красивое молодое тело приемной дочери на глазах разрушало необъяснимое умом существо, которое невозможно было вызвать на бой. Видно, недаром голодный мертвый дух, пришедший на Орто насытиться человеческой скорбью, выбрал Олджуну. От одной мысли об этом багалыка бросало в дрожь. А он-то надеялся, что буря со временем угомонится! Но она продолжалась. Мало того, окрепла…

Память болезненно четко возвращалась в давнее: Олджуна пыталась его соблазнить, он оттолкнул ее, не рассчитав мощи. Девушка отлетела и ударилась об угол камелька. Полные слез, совсем еще детские глаза драгоценными камушками блеснули при свете луны… Неужели бедняжка действительно была влюблена в него? Все детство?! Как же не заметил, вовремя не пресек?

Хорсун запоздало корил себя, что не сумел стать отцом живому, страдающему от одиночества ребенку, мечтая об ушедших по Кругу. Будто мечты могут расти вспять! Выдал девчонку замуж не за того человека, облегчив душу от досадной ответственности, и ни разу по-настоящему не поинтересовался, добро ли Олджуне быть баджей Тимира. Не желал слышать упрека в словах Модун. Та не однажды говорила, что воспитанница вянет, как цветок, сбитый небрежной ногой, и лицо ее печально. Олджуна тосковала о жизни в заставе…

В порыве горя и раскаяния багалык впервые уповал на помощь жреца и шамана. Всеми помыслами устремился к ним, презираемым дотоле, в молчаливой мольбе содеять чудо. Если оно свершится, он даст себе зарок признавать истину в словах Сандала и видеть смысл в дурацком наряде Нивани… Хорсун готов был поверить в джогур, творящий волшебство.

Мысли кузнеца, чьи глаза опухли от непривычных слез, были схожи с думами багалыка. Прислушиваясь к бессмысленным воплям существа, он будто сам застыл где-то на заброшенном, забытом богами краю Срединной.

Две больные женщины в доме. Два несостоявшихся женских счастья. Тимир знал о своей вине перед Ураной. Не сомневался он и в том, что баджа подвинулась разумом в тот день, когда он хватил ее кулаком по голове. Не зря чертова ворона наметила их двор, зная о семейном бесчинстве Тимира. Нечего дивиться, почто бездолит злой Дилга. Поделом беспощадному мужу!

А ведь он догадывался, почему Олджуна в последнее время начала подскакивать в страхе от любого громкого звука, резкого движения, норовила с суматошным приплясом повторить пугающие ее слова и жесты. Не раз замечал, что баджа, которая всегда любила воду, стала выглядеть неопрятно, не следит за собою, плохо ест и спит. Это ли недостаточно подтверждало страшный недуг?

Всем известно, что безумные люди рано или поздно оказываются вместилищами бесов. Тимир же все тянул с просьбой к жрецам, к шаману Нивани помочь Олджуне. Только сегодня собирался. Потому и удалил на время Атына, чтобы избавить парня от неприятных хлопот и зрелищ. А если по правде, страшился, что при сыне его снова обвинят в жестокосердии – истинной причине несчастья. Больше всего на свете кузнец боялся сломать хрупкий мостик расположения, возникший недавно между ним и сыном.

Опоздал! Мертвая тварь вторглась в баджу крепко, заматерела в ее теле и перестала скрываться. Лицо Олджуны едва мерцало под бесовской личиной.

– Я собирался просить тебя вылечить мою младшую жену, – тихо сказал кузнец, тронув шамана за локоть. – Думал, самого дурного еще не случилось… Как Йор забрался в нее?

Нивани задумчиво молвил:

– Защитное сияние солнечного света, что обволакивает человека невидимой оболочкой, не так-то просто пробить. Но если человек чем-либо или кем-то терзаем и несчастен, в оберегающем слое образуется брешь, откуда начинает истекать дух.

При этих словах Тимир сгорбился и поник головой.

– Нечистая сила чует, что одна из душ открепилась от привязи, – продолжал шаман. – Йор прячет неприкаянную в гиблых корнях болезней, которые нарушают равновесие человека, и внедряется в него вместо потерянной души. Так случилось с Олджуной.

– Что дальше станет с нею?

– Существо уже наигралось с женщиной и не дорожит ее телом, – вздохнул Нивани. – Теперь оно не прочь позабавиться с нами. Повинная память о грехах и ошибках есть в каждом из людей. Она питает призрачную плоть мертвого духа. После того как Йор насытится нашими муками, Олджуне грозит гибель, поэтому надо постараться выдворить его как можно скорее. Главное – выпытать, как звучало на Орто живое имя мертвеца. Тогда и выманить станет легче.

– Скажи мне, это Олджуна… то есть Йор высасывал кровь из коров?

– Не думаю, – мотнул головой шаман. – Я видел пожирателя. Мельком, но разглядел, что он – человек-мужчина. Впрочем, кто его знает, злые духи способны на любые загадки…

Нивани ободряюще кивнул:

– Вначале Сандал попытается изгнать Йор. Если у жреца не получится, попробую я.

– А вдруг ничего не выйдет? – спросил Тимир, и глаза его невольно вновь увлажнились.

– Будем надеяться на лучшее.

Собравшихся до костей пробирал холод, точно дом погрузился на дно студеного озера. Преклонив колена у горящего очага, жрец бросил в огонь несколько можжевеловых веток и горсть сухого чабреца.

– Белый Творец! – шепотом молился Сандал на простом языке, не рискуя даже мысленно назвать подлинное Имя Бога в оскверненном доме. – Кому, как не Тебе, знать, что лучше лечить одержимость при новой луне, на восходе солнца, когда человек мягок душою… Сейчас время не то, но беззащитная женщина нуждается в моей помощи, и я, ничтожный, прошу дать мне силу Твоих озарений. Навостри мое оружие – слово! Тебе ведомо, как я чту речь, Твой великий дар людям, божественные слова, превращенные в светлых птиц! О, Творец, не позволь только вылететь последнему слову умирающей, ибо верю я – благословенные дни ее на Орто не сочтены…

По юрте поплыла млечная пелена горьковато-пряного дыма, рассеивая густеющий в углах мрак. Кузнец прибавил к трем зажженным плошкам еще две, оглянулся на баджу и вздрогнул. Облизнув растресканные губы кончиком влажного языка, она закрыла веки. Из-под правого выкатилась розовая, окрашенная кровью слеза.

– Любимый, – позвал нежный голос Олджуны, – искорка моих измученных очей! Что это, что? Какой неприятный запах!

– Всего-то чабрец… И можжевельник, – вобрав голову в плечи, пробормотал Тимир.

– Умоляю тебя, убери эту гадость, – захныкала женщина.

Подбородок ее затрясся, вдоль перекошенного рта легли глубокие складки. Она открыла темные щели глаз. Сверкающие зеницы тонули в полопанных прожилках белков.

– Ну же, Тимир, меня тошнит… Из-за тебя захворала я, из-за тебя теперь гибну! Выкинь проклятые ветки, голова болит, дым ест глаза!

Кузнец отвернулся и в тоскливом смятенье уставился в окно. Олджуна вдруг заговорила громко, со сварливым подголоском:

– О, муж дорогой, единственный мой человек-мужчина! Как можешь ты терпеть возле себя подлого багалыка? Неужто твое любящее сердце не ранило признание в том, что он обесчестил меня задолго до нашей свадьбы? Ох, и пришлось же мне плакать-страдать! Просила его во имя богов не трогать мое невинное тело – не послушал, растленный самец, силою взял… да… Руки заламывал, бил-колотил головою об угол камелька, едва осталась живая!

Зажав крик ладонью, кузнец отшатнулся от помертвевшего Хорсуна.

– Убей его! Убе-ей! – пронзительно завизжала Олджуна, с ненавистью таращась на багалыка. – Он глумился над тобой, мечтал унизить тебя, мой бедный муж! Поносил, хаял страшными словами! Проклятье беспутного воеводы надорвало мою горемычную душу, навлекло на нас бессилье! Да, Тимир, да! И ты простишь ему надругательство надо мной и собою, гордый кузнец? Неужто в тебе, как в нижнем, бесчадном отсеке твоем, не осталось ни капли человека-мужчины?!

Между глухо стонущим кузнецом и безмолвным багалыком вклинился Нивани:

– Вы забыли: это не Олджуна! Это Йор, его нельзя слушать!

– Йор лжет! – крикнул Сандал. – Он только и ждет, чтобы люди, внимая ему, озверели и наделали непоправимых бед!

Глаза женщины ехидно сверкнули, по распухшему лицу судорогой пробежала лукавая лисья ухмылка:

– Ой, кто это отозвался? Никак сам Лучезарный, вожделеющий с помощью восхода очиститься от кучи дерьма, накопленного в черной душонке? Наклонись ко мне, красавчик, я оближу твою хорошенькую правую щечку, так удачно порезанную тогда, когда ты был мальцом, не наученным прятать постыдные тайны!

– Выйдите, – просипел вспотевший у камелька жрец, разматывая на шее белый песцовый шарф. – Я поговорю с ним наедине…

– Эй, Хорсун! – проорало существо вслед багалыку. – Невеликая честь была слыть твоей дочерью! – И, лихо свистнув, завыло протяжно: – Убейте порочного жеребца! Ай-и-и-и-и-и! Убейте, убейте его! Ай-и-и-и-йа-а-а!

Как только захлопнулась дверь, Йор заговорщицки подмигнул Сандалу и промурлыкал:

– Ты правильно поступил, разумный жрец, выпроводив доверчивых глупцов.

Стараясь не смотреть на Олджуну, хотя взор неизменно притягивался к ней, Сандал уселся в изножье.

– Ну же, не стесняйся, Лучезарный! О чем жаждешь побеседовать со мной откровенно, начистоту? Я могу рассказать тебе столь ужасные секреты, по сравнению с коими легкий блуд багалыка с приемной дочкой покажется шевеленьем ростка в материнском чреве… да! А если в твоем полудохлом стручке проснулась любострастная тяга, знай: тело дуры, в котором я нахожусь, способно доставить тебе такое наслаждение, какого твоя заскорузлая плоть, дрючимая твоими же тряскими пальцами, допрежь не ведала в самых приятных грезах!

Существо шаловливо захихикало. Тело женщины красноречиво задвигалось, стараясь дотронуться высунутым пальцем ноги до седалища жреца.

Сандал сделал вид, что ничего не слышал, а теперь и не видит.

– Кто ты, говорящий на человеческом языке?

– Я – Йо-о-ор!

– Нет такого имени. Йор – название множества мертвых духов, сотворенных злом.

– Верно, – существо проникновенно улыбнулось. – Нас много, и всех нас зовут Йор. Собственного имени у меня нет.

Сандал подумал: может, тварь порой говорит правду? Ведь не всегда есть смысл лгать. Что, если, прежде чем начать заклинания, он задаст один личный вопрос… или два? А лучше три для нечетности. Вряд ли случится страшное от трех вопросов. И ответов.

– Откуда ты знаешь, что мое лицо было изувечено в детстве?

– О-о, мне столько всего известно, озаренный!

Сверкая плутовскими глазками, существо приподняло голову:

– Развяжи проклятые ремни, и я скажу!

Жрец замешкался: стоит ли принимать игру? Пожалуй, опасно… Но ведь это всего лишь игра! Люди всегда хитрят с духами. Злой дух мучает людей, так почему его не помучить вопросами? Если составить их хитро, легче будет выудить имя. Если оно действительно имеется у Йор. Вреда, по крайней мере, никому не будет, а заклинание никуда не денется, подождет.

Сандал оглянулся, словно кто-то мог подслушивать у двери, и прошептал:

– Освободил бы, да боюсь, попадет мне.

– Притворись, будто я тебя заворожил. Слово даю – лишь избавишь меня от ремней, как на духу выложу все, что есть… что было и будет. Уж найдется за что благодарить… да!

– А после?

– После я сразу дам деру в Преисподнюю, и больше вы меня не узрите на Орто, как бы ни просили.

Йор коротко хохотнул и посерьезнел:

– Клянусь матушкой духов, исчезну, никому зла не учинив! И тело бесчувственной бабенки оставлю в покое.

Жрец покачал головой:

– Хорсун не поверит, подумает, что я с тобой заодно.

Существо скривилось, наморщило лоб, усеянный каплями липкого пота, и заканючило капризно:

– Развяжи-и, Лучеза-арный! Тогда я не скажу Хорсуну, как ты обошелся с его ребенком…

– С его ребенком? – повторил, подавшись вперед, Сандал. – С каким ребенком?..

Йор сокрушенно зацокал языком:

– Це-це-це! С дочкой Хорсуна, конечно. Вот уж не предполагал, что у тебя окажется жидкая память!

– У багалыка нет дочери, – промямлил жрец.

– Да ладно, – ухмыльнулось существо. – Уж кому-кому, а нам-то с тобою прекрасно известно, что пташка Илинэ, которой ты самолично дал имя Большой Реки и сам, из рук в руки, передал на прикорм толстухе Лахсе – дочь Хорсуна и Нарьяны. Не так ли?

Душный ком страха пополз вверх по горлу жреца и замер в глотке.

– Нет, – произнес он сдавленно, – ты не можешь этого знать!

– Но ведь знаю, – пригорюнилось существо и запело жалобным, дрожащим голосом: – Бурей застигнутая в горах, я открыла двери миров… Я отдала Срединной дитя, найденное коварным жрецом…

– Ты – Нарьяна?!

– Да! – взревел Йор радостно. – Я – Нарьяна! Я – покойная жена багалыка! Нарьяна, погребенная во льду и камне так поспешно, что безутешный супруг не успел попрощаться со мною!

В ужасе и изумлении склонился Сандал к вытянутому в скорби лицу – в нем, показалось, мелькнули черты Нарьяны – и натолкнулся на взор существа, полный издевки и жгучего любопытства. Жрец поздно сообразил, что продул в игре, нагнувшись слишком низко – тварь харкнула ему в лицо и оглушительно заржала.

Сандал с воплем откинулся к стене. Будто не плевком угодил в щеку Йор, а ядреной крапивой хлестнул, задев правый, полузакрытый увечьем глаз. Злополучное око тотчас взбунтовалось, возгорелось, точно жгучей щелочью окаченное…

Прижав к лицу ладони, крича и спотыкаясь, Сандал выбежал на улицу. Глумливый крик толкнул в спину, вылетел за жрецом за дверь:

– Такой-же-как-все!

– Что, что?! – подскочил Тимир, но Сандал вывернулся из его пальцев и ничком повалился в ближайший сугроб. С размаху врубил пылающее лицо в спасительную студеную глубь, готовый сквозь землю провалиться.

* * *

Только Хозяйки Круга могут без вреда для себя проходить мимо столбовой горы с девятикратным несчастьем – вотчины бесов Йор. Хозяйки, да еще шаман, если к доле его волшебства добавлено столько же хитроумия.

Изгонять злого духа из человека Нивани не приходилось. Не близок путь в Джайан с девятью остановками для отдыха и превращения. В облике рыбы шаману придется переплыть Реку Мертвецов, пауком переползти через топкие болота и, обретя крылья, взлететь на гору Йор. Там в каменистую почву опущены черные корни человеческих болезней и напастей. Духи этих корней сводят людей с ума, вредят глазам, посылают недуги внешние и внутренние, разжигают распри и похоть, разъединяют супругов…

В одном из корней спрятана похищенная материнская душа Олджуны. Если посчастливится отыскать щуку, зверя-предка женщины, Нивани поместит ее в ухо своего волшебного зверя. Главное, не потерять душу на обратном пути и, возвратившись на Орто, вытряхнуть душу в темя больной. Да не забыть сжать время, чтобы не опоздать ни на мгновенье… Сможет ли он, уязвимый, смертный человек, совершить стремительное путешествие туда и назад? Не затонет ли его собственная воздушная душа в каверзных хлябях-трясинах Нижнего мира, оставив в юрте Тимира свое бездыханное тело?

Развернув голову под немыслимым углом, Йор увидел Нивани у порога и весело возопил:

– О-о, я искренне счастлив лицезреть моего славного мальчика! Ты не жрец, не тот криводушный притворщик, что едва не разочаровал меня в людях! Были б не пленены руки, я бы с радостью обнял тебя, мой гривастый друг!

Квохчущий голос существа словно бы плавал в отсветах камелька клоками морозного пара. Несмотря на то что очаг жарко пылал, в юрте стоял собачий холод. В воздухе ощущалась странная зыбь: какие-то неуловимые движения, словно невидимые пальцы ощупывали Нивани, умудряясь не касаться тела. В шамане нарастала тревога, сердце бухало и толкалось у самого горла.

– Рассказывай скорее новости, желанный гость мой, я весь нетерпение! – резвился Йор, пуская пузыри. Слюна тонкими льдинками осыпа́лась с треснутых губ.

– Вряд ли есть что-то, о чем ты не знаешь, – спокойно сказал Нивани и выдержал настороженно следящий взор духа.

– Это правда, – согласился Йор с застенчивым смешком. Длинные ресницы Олджуны легли на щеки стрельчатой тенью. – Я знаю все. Я поистине мудр, как вместе взятые росомахи в Великом лесу… да… Хочешь, стану твоим учителем и научу тебя такому ведовству, какого не видывали на Орто? Хочешь, открою тайну Долины Смерти и расскажу о снадобье, способном излечить сковывающий недуг тех, кто побывал в Бесовском Котле? И не говори, что ты не желал бы выведать у меня о лучшем из лекарственных растений! А хочешь… Эй-эй, – вскричал он дребезжащим голосом, заметив, что Нивани держит в руках вязанку багульника, – только не бросай в очаг вонючие ветки!

Шаман тотчас же это сделал и, выхватив одну задымившуюся ветку, принялся окуривать ею себя и посох с колокольцами.

Существо запрокинуло голову и выгнулось, насколько позволяли путы. Прищуренные глаза продолжали следить. Нивани протянул над головой Олджуны руку и поводил ею, прислушиваясь к ощущениям. Пальцы уловили над теменем женщины две струйки теплого воздуха, натянутые туго, как струны кырымпы.

Солнечные поводья целы. Задержав вздох облегчения, шаман придвинул к лежанке скамью, поставил на нее берестяной турсук с откидной крышкой и деревянную чашку с лиственничным настоем.

Наблюдая, как Нивани откручивает с посоха навершие, а снизу навостряет оленье копытце, существо буднично поинтересовалось:

– Так что тебе нужно от меня, гривастый?

– Твое имя.

– Пы, пы-ы, как неинтересно, – Йор скорчил скучающую гримасу и подавил зевок. – А я-то, наивный, считал тебя ученым человеком, для которого нет ничего главнее знания. Временем примерно полварки мяса назад я признался долгополому лицемеру, что мое имя – Йор. Можешь плюнуть мне в глаза, если я ему соврал.

– Не имею привычки плевать куда бы то ни было, – Нивани усмехнулся. – Примерно полварки мяса назад я догадался, как тебя зовут. То бишь звали.

– Ай, умница! – багровые глаза, не мигая, распахнулись во всю ширь. – Зачем тогда спрашиваешь? Сказал бы сразу – выходи, такой-то, сразимся по-честному! Я бы, может, и вышел… Ты, конечно, мастак сочинять, но почему бы нам не сыграть в горячо-холодно? Называй всякие имена и, если тебе взаправду удалось кое-что вызнать, то я, так и быть, достойно приму поражение и верну материнскую душу Олджуны… Чем черт не шутит! – рассмеялся Йор.

– Нет у меня времени играть с тобой.

Шаман сосредоточенно глянул в отверстие пустотелого посоха и резким выдохом прочистил его от пыли.

– Что ты делаешь? – тревожно заелозило, засучило лодыжками существо.

– Сейчас узнаешь.

Стараясь не задеть невидимых солнечных поводьев, Нивани утвердил трубку посоха на макушке женщины и сильно дунул с противоположной стороны. Звонко качнулись-тренькнули девять волшебных колокольцев над свалянными в колтуны волосами Олджуны.

– Мне тяжко, мне больно, – проверещал Йор, заволакивая глаза вверх и мелко трясясь. – Твой воздух горяч, он жжет мне нутро!

Посох впрямь раскалился, точно был железным, а не деревянным, колокольца зазвенели громче. Нивани дунул снова и быстро прикрыл отверстие ладонью.

Одеяло на сдавленном ремнем животе больной заходило волнами. У шамана занялся дух: Йор так дико завопил, что языки огня в камельке взвились, будто от ветра, а дрова расстреляли шесток горящими углями.

– Ай-и-и-и-и-и-и! – сорвались на визг два голоса, мужской и женский. – Ай-и-и-и!..

Нивани выдохнул, сомкнул губы на трубке и, медленно вдыхая, вобрал в себя жаркий воздух.

– Ай-й! – звук оборвался. Стало видно, как кверху, вспучивая горло женщины, под кожей движется какой-то комок. На миг глаза Нивани сверкнули зеленым огнем. Стиснув пальцами рот и нос, он зажмурился, подхватил посох и вслепую нашарил скамью.

Щеки шамана то раздувались, то втягивались, лицо раскраснелось – не мог вздохнуть, а сглотнуть ему нельзя было ни в коем случае! Дрожащая рука нащупала турсук, натужное горло с силой сократилось, и из вытянутых в трубочку губ, барахтаясь и шипя, вылетел сгущенный клочок красной дымки. На миг зависнув над посудкой, дымка приняла очертания объятой горячим паром ящерицы с головами о двух концах. Чудище ощерило обе пасти, полные игольчатых зубов, отчаянно изогнулось и зацепилось коготками за край турсука. Скользя по его стенке, попыталось улизнуть, но грозный медный идол на нагруднике шамана был настороже. Правая ладошка-ухо взмахнула оленьей лопаткой и столкнула внутрь чешуйчатые лапки дымного создания.

Ящерица начала расти! Над краем показалось сверкающее перламутром брюхо, но левая ладошка идола успела выметнуть кабарговую кость и захлопнуть крышку. Две капли черного и белого молока, выдавленные из сосцов на брюхе твари, вслед за нею втекли в турсук.

Тяжело дыша, Нивани выполоскал рот очищающим лиственничным настоем. Достал из продольной щели на боку платья кусочек мягкой глины и тщательно залепил ею окружность крышки погребального туеска. Колокольца посоха удовлетворенно звенели вместе с серебряными и железными подвесками на подоле одеянья.

– Ну и что? – зловеще заскрипел мужской голос из глубины тела Олджуны. – Признаться, ты ловок… да… Сумел-таки вытащить и заточить в темницу моего духа-помощника. Однако меня тебе нипочем не извлечь наружу твоей жарящей трубкой!

– Есть другие способы, – пожал Нивани плечом, ввинчивая в посох навершие и копытце. Поставил рядом с закупоренным второй турсук, с откинутой крышкой.

На лице женщины отчетливо проявились посторонние черты. Голова ее прежде напоминала рыбий пузырь, а теперь походила на обтянутый кожею череп.

– Чего немотствуешь? Какие способы? – клацнуло челюстью существо.

– Можно просто сразиться, как ты предлагал. Если не боишься.

– Я? Боюсь?! – загоготал Йор. – Это тебя-то, замухрышка?

– Не боишься – открой свое имя.

Существо выпрямилось, изо всех сил задирая голову, и загромыхало:

– Сордонг! Великий и непревзойденный Сордонг! Да!..

– Я так и полагал, – кивнул Нивани. – Слыхал о тебе. Ты – черный чародей проклятого аймака Сытыган, который сгинул в год Осени Бури. Правда, о величии своем привираешь. Твой волшебный зверь, как мне известно, – щука. Предок у вас с Олджуной один. Но ты предпочел извести родичей, а теперь собираешься прикончить последнего человека из бесталанного рода щук. Что ж, выходи, и схлестнемся.

Послышался приглушенный грудной хохот. Он был налит такой плотной злобой, что ее, казалось, можно потрогать. Над телом Олджуны поднялась мрачно блистающая фигура старика в истлевшем шаманском платье, с бубном и колотушкой в руках.

Будто сквозь воду, в которой суетливо копошились пухлые личинки, сквозь Йор проглядывали стены над лежанкой. В лохмах дымно-седых волос роились насекомые, из бахромы вретища высовывались головки могильных червей.

Огонь в сальных плошках ярко вспыхнул. Воздух наполнился запахом подземной грибковой прели, смешанным с гнилым душком рыбьих потрохов. Олджуна дернула головой и слабо застонала.

– Приятно будет прихлопнуть тебя, гривастый, а после задушить никчемную бабенку, – прошипело видение, ползучей пеленой стекая на пол.

Студенистым облаком взмыв кверху, старик вознес над собой расплывчатый круг бубна. Колотушка стукнула раз, другой; с каждым новым звуком облако на шаг приближалось к Нивани. С нарастанием барабанного боя усиливался и звон колокольцев на посохе.

Широко разинув рот, призрак икнул, зевнул и начал попеременно то зевать, то икать. По коже молодого шамана побежали мурашки. Он ждал, пикой выставив перед собою посох. А в юрте происходило невероятное. Левый восточный столб качнулся и затанцевал, в берестяном ведре на лавке закипела вода, со стола взлетел и ударился о стену котел. Куски мяса вывалились из него и воспарили к потолку, остатки супа морожеными каплями повисели в воздухе и, как бусы, со стуком попадали на пол.

– Тебя призываю, о, зверь-госпожа, подруга моя колдовская! – завыл Йор исступленно. – Покуда костяк твой не выела ржа, приди, тяжкий смрад испуская! Прапредков моих потревоженный дух, вонзи в желторотого когти, в проворное зренье, внимательный слух, раздергай колени и локти!

Нивани не замедлил кликнуть своего пособника:

– Зову тебя к бою, мой зверь-господин, сияющий, ветвисторогий! Грозить мне тут вздумал Йор глупый один, застряв посредине дороги!

Старик подступил к посоху почти вплотную и внезапно разлился зловонной лужицей. Вместо него тотчас восстало обросшее чешуей страшилище с туловищем человека-мужчины и рыбьими плавниками вместо рук. Огромная щучья морда венчала бесовское творение. Посох Нивани грянулся оземь и обернулся в серебряного оленя с высоким кустом рогов на гордо вскинутой голове.

С потолка доносились совиный хохот, посвист куликов и пронзительные стоны чаек. Дом словно забился в припадке – вещи вертелись, пускались в бешеный пляс, вода бурлила и брызгала, хрустели балки и покряхтывали стены. Очаг затаил дыхание огня, страшась плюнуть угольком и ненароком попасть в Нивани.

В середине юрты клубился темный вязкий столб. Из него вырывались, мелькая, плавники с когтистыми пальцами на концах, острия копытец, копья рогов… Высовывалось, нюхая воздух, оскаленное рыбье рыло, показывались тучные бедра, крытые обветшалой броней… В порывах морозного ветра во все стороны летели клочки серебристой шерсти и ошметки ржавой чешуи.

Когда из глубины топкого столба раздался могучий рев, каким могла бы реветь, имей она голос, щука в полтора человеческих роста, битва кончилась. Матовый туман рассеялся. Пошатываясь на нетвердых ногах, Нивани возник ниоткуда и прижал к себе все еще воинственно поющий посох. Молодой шаман знал, что повредил чародейский Сюр щуки удачным ударом копытца. Где же она?

И яростный стон вырвался из груди! Нивани стремительно прыгнул к лежанке, но юркий щучий хвост уже просквозил в безвольно раскрытый рот Олджуны. Губы женщины плотно сомкнулись, и тело зашлось в отрывистом раненом смехе:

– Ты не смог победить меня! А Сюр свой я вылечу остатками сил полудохлой бабы! Их хватит!

Несмотря на причиненное увечье, злой дух и сам был еще силен.

Олджуна невнятно забормотала и напряглась. Доски лежанки затрещали. Стягивающие ремни натянулись, стали тоньше веревок, вот-вот порвутся… Лопнули со свистом! Женщину изогнуло до позвоночного хруста, подбросило к потолку, будто сорванный лук, и выкинуло на ноги. На пол стряхнулись клочья ремней, одеяло и драные сети.

Не успел потрясенный Нивани удержать ее, как Олджуна подхватила охапку сложенной в изголовье одежды с обувкой, проделала в воздухе кувырок вперед и, вышибив голыми ногами кусок льда в окне, с поистине нечеловеческим воплем пропала в ночи.