Когда утром молодому мэру доложили о пожаре, Постников не придал известию слишком большого значения. Это был частный церковный приход аферистки и политикана Маки Соловьевой. После ее смерти приход перешел к Олегу Голеневу и его акционерам. Голенев распорядился передать храм Патриархии. Юлик не успел этого сделать, поскольку вступил в должность недавно и, проведя первые совещания с местными властями, понял, — у города есть дела куда более срочные, и более важные. Но уже в одиннадцать свое мнение о происшествии изменил. Тезка мэра, секретарша Юлия, служившая в приемной еще со времен Постникова-старшего, доложила, что в городе творятся странные вещи. Мальчишки носятся по улицам на игрушечных скутерах и раздают странную газетенку под названием «Русский набат». Раздают ее совершенно бесплатно и в огромных количествах. Сообщив эту новость, секретарша положила один экземпляр «Русского набата» на стол мэра в качестве вещественного доказательства своего доклада.

Юлик пробежал глазами заголовки, затем прочитал несколько коротких статей и пришел в ужас. Это был типичный черносотенный листок, но опасность данного экземпляра заключалась в его непосредственном призыве к насилию. В листке клеймили иноверцев как поджигателей единственного глуховского храма и требовали их крови.

Еще через полчаса позвонил Белянчиков и в панике доложил — в сторону рынка движется толпа не менее тысячи горожан. Многие вооружены охотничьими ружьями и берданками, другие тащат с собой вилы, дубины и топоры. Несчастный осетин, что попался толпе на улице, уже жестоко избит и доставлен в больницу.

Юлик, положил трубку, потребовал служебную машину, и уже спускаясь по лестнице, связался по мобильному с Голеневым.

— Дядя Олег! Об этом мы не договаривались. Я готов делать все что угодно, но управлять толпами жаждущих крови дикарей не умею.

— Выезжаю. Без меня самостоятельно ничего не предпринимай. — Ответил бывший афганец и отключил связь.

Голенев выгнал из гаража джип, открыл ворота, ведущие из сада на улицу, а когда вернулся за руль и тронул с места, пришлось тут же давить на тормоза. Путь на улицу преградила Нино. Девушка стояла посередине дороги, широко расставив ноги и вытянув руки вперед, словно останавливая ими его машину.

— В чем дело, Нино? Мне надо выехать, а ты мне мешаешь.

Она подбежала навстречу:

— Я знаю, куда вы едите! Я с вами.

— Тебе туда ехать вовсе не нужно. — Твердо отказал Олег. Таким тоном он с гостьей до этого не разговаривал. Ира пыталась понять, что происходит, а Кристина даже не пыталась, а лишь удивленно моргала своими прекрасными голубыми глазами и ждала, пока ей переведут.

— Именно мне и нужно! — Почти кричала молодая грузинка. На ее крик из дома появился московский гость Женя Рунич. Журналист первым оценил обстановку, не спрашивая разрешения, завалился на задний диван машины, и захлопнул дверцу:

— Ей может быть и не нужно, а мне позарез.

Москвичу Голенев ничего не сказал, а Нино продолжала удерживать выезд. Олег кнопкой приспустил стекло и высунул к ней голову::

— Девочка, Леня на работе, я не имею права рисковать твоей жизнью. Сын мне не простит. И чем ты можешь там помочь?!

— Чем смогу, тем и помогу. Это же мои братья. Представьте себя на моем месте?! Десяток кавказцев перед толпой разъяренных нелюдей — и вы останетесь в стороне?

— Хорошо, я согласен. Только иди, переоденься в джинсы. Я подожду. — Пообещал Олег, а когда девушка, в сопровождении Иры и Кристины, скрылась в дверях, обратился к Руничу:

— Женя, я тебя прошу, как мужик мужика. Оставайся тут и держи Нино. Ее там убьют, и я не смогу ничего сделать. Я же не буду стрелять в земляков! И объясни это моей жене и англичанке. Им там тоже нечего делать…

— Лишаете журналиста куска хлеба. — Усмехнулся москвич и нехотя вылез из машины. Голенев газанул и с ревом вылетел из сада. В зеркальце заднего вида успел заметить, как Рунич запирает изнутри ворота. Но бывший афганец не мог заметить, как в кустах сирени два подростка гаденько улыбались в след его отъезжающей машине. Мальчиков он мог бы и узнать. Это были сыновья его соседа по поселку, Бориса Аркадьевича Завалишина — Николай и Никита. А подростки, в свою очередь, не заметили, что журналист остался дома и, пригибаясь, короткими перебежками двинулись к крыльцу. Из дверей вышла Нино и бросилась к калитке.

— Давай за ней. — Скомандовал Коля, но, увидев Рунича, растерялся: — Он же вроде уехал…

— Что будем делать? — Шепотом спросил Никита.

— Откуда я знаю. Здесь две бабы и мужик. Заметят нас, кипиш поднимут. — Парни снова запрятались в кустах и продолжили наблюдать за грузинкой. Нино поняв, что Голенев уехал без нее, возмутилась:

— Он же обещал меня подождать!?

Рунич попытался ее успокоить:

— Олег Николаевич просил объяснить, чтобы вы сидели дома. — Нино его уже не слушала. Она открыла калитку, выскочила на улицу и чуть не оказалась под колесами «Газели». Маршрутка с визгом притормозила, и пока шофер выговаривал девушке, та успела забраться в салон. На крики из дома выбежали Ирина с англичанкой. И тоже бросились к маршрутке. Рунич попытался и их удержать, но Кристина так его шарахнула, что он отлетел к забору. Водитель «Газели» не без удивления наблюдая за происходящим, дождался, пока и журналист заберется в салон, и только после этого тронулся.

Мальчишки посидели в кустах еще минут десять, трусцой обогнули строение, выбрались через калитку, что вела к речке, и уже со всех ног помчались по берегу к своему дому. Через минуту из сада Завалишина вылетели два квадроцикла и понеслись в город. Маршрутку они нагнали уже недалеко от рыночной площади. Загнав свои машины во двор двухэтажного дома, выбежали оттуда и, нацепив на грудь значки с аббревиатурой «РДР» влились в шеренгу разгневанных погромщиков.

* * *

Они подходила к рынку. Их было уже больше тысячи, и со всех улиц и переулков живыми ручейками в толпу вливались все новые горожане. Возраст, пол и одежды у них были разные — одинаковая ненависть в глазах. Торговцы в панике запирали ворота и бежали прятаться в административное здание. Но умом понимали — ни ворота, ни администрация спасти их не смогут.

Голенев успел обогнать толпу и вырулил к рынку первый. Вылез из машины, подошел к воротам и стал к ним спиной. Толпа приближалась, но, завидев его, многие растерялись. Это было видно по лицам. Перестав пылать ненавистью, они обретали нечто человеческое в своем выражении. Олег внимательно разглядел всех, кто шел в первых рядах. Один мужчина выделялся своим спокойствием и уверенностью. Мужчину Олег узнал. Это был его сосед по поселку, Борис Аркадьевич Завалишин. До ворот оставалось всего несколько метров, когда Голенев сделал шаг навстречу толпе, остановился и приказал:

— Смирно! — Первые ряды замерли. Продолжал шагать только сосед. Голенев выдержал паузу и повторил: — Смирно!

Завалишин оглянулся назад и, сообразив, что люди за ним не следуют, тоже остановился и затих.

— Зачем вы сюда пришли, земляки? — Спросил Голенев. Тишину разорвал гул возбужденных голосов. Он поднял руку, снова дождался тишины, выбрал высокого парня из первых рядов и дал ему слово:

— Говори.

— Капитан, разве ты не знаешь, черные сожгли нашу церковь!? — Взволновано крикнул парень: — Они совсем распоясались! Мы пришли проучить их и выгнать из города. Нам не нужны лица «кавказской национальности». Пусть убираются к себе в горы.

Сзади продолжали напирать, и толпа медленно и неумолимо приближалась. Сначала до нее оставалось метров десять, потом семь, шесть, пять. Олег уже слышал тяжелое дыхание десятков сотен людей.

Кто-то прохрипел:

— Отойди, капитан…. Застрелю. — И направил на афганца двустволку.

— Стреляй! Только запомни, после этого ты на всю жизнь сам останешься чужестранной мразью. Никогда не поверю, что русский человек способен выстрелить в безоружного соотечественника.

— Олег Николаевич, уходите! Они вас убьют! — Услышал он звонкий женский крик, и еще не увидел, но уже понял, что кричит Нино. Она появилась откуда-то изнутри. За ней, пытаясь ухватить за плечо, бежал Женя Рунич, А дальше Ира и Кристина.

— Вот она! Бей грузинскую чурку! — Что крикнул это первым Николай Завалишин, понять было уже невозможно. Из наэлектризованной злобой толпы подленький, подстрекательский крик трусливого пакостника, вызвал взрыв, как искра в луже бензина. Безликий провокатор, оставаясь насекомым в стае саранчи, мог наслаждался своей безликостью. Но прозвучал его призыв в «нужное время и в нужном месте». На молодую грузинку набросились десятки обезумевших от злобы, потерявших человеческий облик существ. Голенев рванул на помощь, но пробиться через плотное кольцо озверевших «мстителей» не смог. Огляделся, выхватил двуствольное ружье у того, кто в него целился минуту назад, поднял двустволку над головой и бабахнул в воздух из двух стволов сразу. Люди мгновенно расступились. Он прошел внутрь страшного круга. Нино лежала на мостовой, истекая кровью, над ней склонились Кристина и Ира. Обе в синяках, с порванной в клочья одеждой.

Голенев исподлобья оглядел толпу:

— Расходитесь. Все, что вы могли, вы уже сделали. Мне первый раз стыдно за то, что я русский.

Люди медленно отступили и, понурив головы, двинули прочь. Толпа беззвучно расползалась, как ветхое одеяло, которое потянули с разных сторон. Через пять минут приехала скорая. Нино едва дышала. Когда ее уложили на носилки и начали грузить в санитарную «Газель», примчал Леня. Он бросился к санитарам, залез вместе с ними в салон скорой, и уехал вместе с ними.

Олег с Руничем помогли молодым женщинам дойти до его джипа и тоже поехали в больницу. Туда же вскоре прибыл Юлик и остальные сыновья Голенева. Нино находилась в реанимации и врачи никаких гарантий за ее жизнь давать не решались. Ире и Кристине обработали ссадины и царапины, и перевязали. После процедур все прибывшие устроились в кабинете главного врача. Тот молча сидел за своим письменным столом, листая чьи-то истории болезней. Но все понимали, что его, так же, как и остальных здесь присутствующих, занимает одна мысль — выживет ли девушка?

— И ты собираешься жить и работать в этом городе!? — Громкое заявление Кристины, да еще прозвучавшее в тишине кабинета по-английски, заставило главного врача поморщиться. Но девушка не обратила на это никакого внимания, продолжая смотреть на жениха широко открытыми голубыми глазами. Она ждала ответа. Юлик ответил, но значительно тише:

— Этот город дал мне жизнь и мой долг сделать его лучше.

Кристина уже почти кричала:

— Ты бы видел их рожи! Злобные, как маски ужасов на карнавале. Я даже не знала, что такие лица бывают. Меня до сих пор трясет. А ты говоришь сделать лучше… Лучше можно стараться сделать людей, а существ, способных толпой набрасываться на девушку и избивать ее только за то, что она не русская, людьми называть нельзя. Если желаешь свадьбы, советую поразмышлять о возвращении в Англию! Я с этими дикарями жить не намерена.

— Кристина, дорогая, я не один. У меня тут друзья, работа. Наконец, я отвечаю перед гражданами.

— Дурак. — Ответила невеста и закрыла лицо руками.

Собравшиеся сделали вид, что ничего не видели и не слышали. Хотя по-английски понимали все, включая хозяина кабинета.

После семейного скандала время тянулось медленно. Голенев еще и еще прокручивал в голове трагический момент на рыночной площади. Он запомнил, как сосед шмыгнул с гаденькой улыбкой в сторону. Запомнил и звонкий голос подстрекателя. Голос принадлежал или девушке, или безусому юнцу. Олег понимал, что со временем докопается до всех виновников преступлений, совершенных в городе за последние дни. Но сейчас самое главное — жизнь Нино.

Только в семь вечера в кабинете главврача появился усталый хирург-реаниматолог. Это был лучший специалист в городе, а может быть и в области. У Романа Савельевича Смирнова в тут сохранился дом предков, тоже медиков. Его дед служил земским врачом. Потомственный эскулап гордился родовыми корнями и не уезжал, хотя заманчивые приглашения получал ежемесячно. Оглядев присутствующих, Смирнов произнес безо всякого выражения:

— Тяжелая черепно-мозговая травма. Жить будет, но восстановится ли для полноценной деятельности ее мозг, пока вопрос открытый. — Сообщив это, уселся в кресло и достал серебряный портсигар. К нему потянулись руки, кто с горящей спичкой, кто с зажигалкой. Главврач не проявил эмоций, хотя на стене за его спиной висела табличка: «Господа-коллеги, Христом Богом молю не курите здесь, даже когда меня нет в здании». Кристина вскочила и, ни слово не сказав, бросилась из кабинета. Юлик было вскочил за ней. Но девушка перед его носом громко хлопнула дверью. Постников покраснел и вернулся на свое место.

— Вот вам и финал, — вздохнул Рунич: — Только настроился на мыльный сериал о счастливой интернациональной любви из номера в номер. А жизнь редактирует иначе. — Ему никто не ответил. Женя тоже достал из кармана пачку сигарет, но из соображений такта курить в кабинете главного врача воздержался.

— Герой, называется. Трех девок не смог дома удержать… — Бросил Голенев, конкретно ни к кому не обращаясь. Но Рунич понял, что камешек в его огород.

— Попробуй, удержи! Вы не видели, что они творили?! Грузинка бросилась на улицу как чумная, едва под колеса маршрутки не угодила. Еле нагнал! Да и ваша супруга, тоже не подарок, если разозлится. Я уж не говорю об англичанке… На вид ангел, а силища как у троих здоровых мужиков. У меня спина до сих пор ноет, так об забор приложила… — Если Женя и рассчитывал на сочувствие, то напрасно — сочувствовать москвичу никто не стал. Всем было уже не до него. Хирург последний раз глубоко затянулся, загасил окурок в «утке», послужившем ему пепельницей и поднялся:

— Господа, барышни и дамы, я домой. И вам советую на отдых. Больную сегодня навещать нельзя, как я сказал, ее жизни ничего не угрожает, зачем здесь зря торчать?

Первым последовал его примеру Олег. Поблагодарив главного врача за гостеприимство, взял под руку Иру и повел ее к двери. Жена освободила руку и остановилась:

— Иди без меня. Я останусь в больнице. Знаешь, сиделок всегда не хватает. Авось, пригожусь.

Голенев не возражал:

— Ладно, Ирочка. А мы пойдем. У парней работы много — и направился к двери. За ним потянулись остальные. Один Леня уходить из кабинета не собирался. Олег с порога оглянулся и твердо сказал:

— Пошли, сынок. Не время расслабляться. Здесь ты ей уже не поможешь, а работать надо. Так что вперед.

И Леонид отца послушал.

* * *

Руфина Абрамовна сама открыла ему дверь, подкатив к парадному в кресле с колесами:

— Здравствуй, Олежек, таки целую неделю не заходил. А я переживаю за мальчиков.

— Каких мальчиков? — Не понял Олег.

— За детдомовцев, которых милиция арестовала? Неужели, таки виноваты?!

— Мама Руфа, пока следствие не закончено. Но слишком много совпадений, в пользу того, что наши сироты оказались бандитами.

— Не смей так говорить, мой мальчик. Я могу поверить, что они попали под влияние каких-то негодяев. Те настоящие бандиты. А наши мальчики, чтоб ты знал, романтику, таки, ищут. Только не там…

— Не волнуйся, мама Руфа. Разберемся. Теперь фактическим начальником в горотделе смышленого парня поставили. Интеллигентный умный парнишка, и душу не растерял….

— Дай-то Бог… Что в доме? Лена давно не заходила… К свадьбам готовитесь?

— Мама Руфа, ты же знаешь, я к тебе или с бедой, или с радостью. Сегодня у меня беда.

— Быстро вези меня в комнату! Что случилось, мой мальчик?

Голенев не стал катить старушку, а поднял ее с кресла, отнес на диван в гостиной, посадил на него и сел рядом:

— Мама Руфа, ты спросила «к свадьбам готовитесь», значит, знаешь про грузинку Нино.

— Конечно, знаю. Весь город, таки, знает, а ко мне люди ходят часто. Каждый твой шаг доносят.

— Так вот, Нино в больнице. — И Олег рассказал старой воспитательнице о толпе обезумевших людей, которые жаждали крови эмигрантов из ближнего зарубежья. Рассказал, как они чуть не убили молодую грузинку, и пожаловался, что первый раз в жизни почувствовал свое бессилье:

— Мама Руфа, я не взял с собой оружия. Я не мог его взять. Это же мои земляки?! Сколько раз они поддерживали меня и приходили мне на помощь. А я к ним со стволом в руке?!

— Все что ты рассказал мне, мой мальчик, таки, ужасно. Помниться как-то мы говорили с тобой о русском народе. Он способен на высочайшие взлеты, и чтоб ты знал, и на гнусные падения тоже. Федор Михайлович Достоевский всю жизнь пытался понять и осмыслить грани русского характера. Чем, чтоб ты знал, и прославился во всем мире. Но здесь сейчас, таки что-то твориться грязное. Сами люди никогда бы не вышли на улицу громить грузин, армян, или таджиков. Их кто-то, таки, подначил. Подначил так же, как наших детдомовских мальчишек. Ищи их и увидишь, что это или политические спекулянты, или обыкновенные подонки, страдающие от собственной ущербности.

— Я найду. Обещаю тебе, мама Руфа. И тогда им мало не покажется.

— Береги себя, мой мальчик. Эти паразиты, чтоб ты знал, привыкли жалить исподтишка, а ты предпочитаешь видеть лицо врага. Поэтому они для тебя опасны, таки, вдвойне. А сейчас пригони сюда мое кресло из прихожей, и я приготовлю тебе чай. Твоя старушка еще в состоянии принять своего любимца.

— Я ничего не хочу, мама Руфа. Лучше посоветуй, как мне известить отца Нино? Я обещал беречь его дочку и не сберег.

— Бери телефон, звони и говори правду. В таких случаях, чтоб ты знал, самая горькая правда, вернее сладкой брехни. Звони мой мальчик.

— Я позвоню, но не от тебя. Разговор с Грузией стоит дорого.

— Вот еще! — Возмутилась Межрицкая: — У меня, таки, прекрасная пенсия, а потом ты же присылаешь мне каждый месяц тысячу долларов. Куда они мне? Звони.

Голенев усмехнулся:

— Я знаю, что ты переводишь их на свой детский дом — и, достав из кармана мобильный, прошелся по кнопкам. Межрицкая покачала головой:

— Проверяешь таки, старуху… Молодец, а то, как же я без твоей помощи за телефон расплачусь…

Олег дозвонился на удивление быстро, но Резо дома не оказалось. Пожилая женщина с сильным грузинским акцентом сообщила, что ее сын Резо собирается в Россию на свадьбу дочери. И сейчас его дома нет: — Может быть, уже уехала. Мы его с утра не видел.

— Ваш сын мог уехать не попрощавшись? — Удивился Голенев.

— Конечно, могла. Это зависит, когда Резо достанет бензина, чтобы катить в Тбилиси. Бензин наш люди теперь достать трудно. И продается она далеко. Резо нет смысл возвращать домой, чтобы сказать мне «нахомдис» или «гомарджоба».

Олег отключил связь и задумался. Вот он сидит в доме самого близкого человека, ближе ему только жена, которая сейчас в больнице. Ира осталась возле Нино в качестве сиделки. А Руфина Абрамовна в сиделки уже не годится. Молодец, что за собой следит и дом содержит в чистоте. Хотя каждую неделю детдомовцы ее навещают и всю тяжелую работу по дому делают. Недаром она была бессменным директором приюта больше трех десятков лет. Уж кто-кто, а Руфина Абрамовна по себе знает, что такое национальная ненависть. Старая еврейка пережила и сталинский антисемитизм, и фашистов, которые ее расстреляли, да убить не смогли, и много еще чего. Но она помнила и доброту русских людей, которые с риском для собственной жизни прятали ее по подвалам, выхаживали от ран, кормили с рук, отбирая последний кусок у собственных детей. Эта женщина много повидала, и превратила свои знания в терпимость, что и есть высшая мудрость на этом свете.

— Ну, что тебе ответили грузины, мой мальчик? — Спросила Межрицкая, когда пауза слишком затянулась.

— Кажется, мама, Руфа, он уже едет сюда. Едет на свадьбу к дочери, а приедет к больничной койке.

— Тогда сам все и узнает. Постарайся, таки помочь ему, чем сможешь. Большего, ты сделать все равно ни в состоянии. Кстати, как Леня? Как я, таки, понимаю, это его любовь в больнице?

— Переживает, но старается казаться мужчиной. Знаю, что даже если Нино останется на всю жизнь инвалидом, от брака сын не откажется.

— А вот этого, чтоб ты знал, я могла и не слушать. Сама, таки, догадалась бы. Ты же его воспитал…. — Улыбнулась старушка и погладила бывшего воспитанника по короткой седеющей стрижке. Для нее он по-прежнему оставался сиротой, которому нужны слова утешения и ласка.

* * *

Темно-синий БМВ с затемненными стеклами катил по трассе чуть резвее трактора. И причина не в двигателе, способном гнать представительский лимузин за двести миль в час, и не в пассажирах, страдающих от скоростной гонки. Водитель ехал медленно, чтобы не пропустить едва заметный поворот. Никаких указателей к бывшему лесному хозяйству, излюбленному месту отдыха прежних чиновников районного масштаба, не существовало и раньше. А теперь новый частный собственник свои владения и вовсе не афишировал. Проселок, что сворачивал с трассы, от редкого пользования порядком зарос и стал вовсе не приметен. В лимузине, помимо шофера, ехали двое. Москвич — Сергей Петрович Борзаков и житель Глухова Борис Аркадьевич Завалишин. Москвич прибыл сюда на акцию номера газеты «Русский набат». Этот номер был оперативно приурочен к пожару православного Храма в провинциальном городе и входил в план широкой акции РДР. Акцию готовили заранее, и столичный политик приехал проследить за ее проведением и дать оценку местному лидеру партии Борису Завалишину, а главное его протеже Александру Артемьевичу Нутякину. От выводов москвича зависела судьба чемоданчика. Саквояж господин Борзаков привез с собой из Москвы, и не выпускал из рук и на минуту. Сам чемоданчик, хоть и был выполнен из натуральной кожи, особой ценности собой не представлял. Ценен он был содержимым. В его чреве путешествовали полмиллиона долларов. И эти деньги, в зависимости от выводов москвича, должны были либо остаться в глуховском филиале РДР, либо вернуться в столицу и осесть в банке штаб квартиры упомянутой партии.

Наконец нужный поворот водитель обнаружил и медленно свернул на поросший высокой травой проселок. Под «брюхом» машины раздался шум от жестких сорняков. Они скоблили днище, заставляя москвича морщиться. Завалишин, тронув Борзакова за плечо, продолжал развивать тему, начатую еще на трассе:

— Если бы не этот афганец, можно было ставить батюшке твердую пятерку. А так, я полагаю, четверку, господин-товарищ Нутякин заработал. Народу для этой дыры собрал много.

— Хули толку? — Ответил Борзаков. Имея внешность солдата, он не любил дипломатничать и рубил с плеча.

— Не скажите, Сергей Петрович. — Возразил Завалишин, которому выпускать полмиллиона долларов вовсе не хотелось: — Давайте, господин-товарищ, попробуем судить о деяниях наших путем очков, или баллов. Во-первых, церквушку Нутякин сработал грамотно. Во-вторых, именно поэтому граждане не усомнились в виновности иноверцев. В-третьих, информационный момент Сашок организовал вполне пристойно, отчего и толпу собрал внушительную. И двинул ее на правое дело тоже вполне грамотно. Ну, столкнулся с местным авторитетом? Да, его активисты не были к этой встрече готовы. Но грузинскую обезьянку искалечили? Думаю, очков семь по десятибалльной системе ему можно ставить. А это, господин-товарищ Борзаков, оценка хорошая.

Обладатель саквояжа нацелился возразить, но машина остановилась и он, опустив кнопкой затемненное стекло, выглянул в лес — дорогу им преградила поваленная ель. Водитель вышел, потянул дерево и, прикинув, что в одиночку не справится, кликнул пассажиров:

— Господа, извиняйте, но помогайте. Иначе простоим до ночи.

Сергей Петрович грязно выругался, но вышел на помощь первым. За ним из салона нехотя вылез Завалишин.

— Да, господа-товарищи, за дерево на дороге Сашке жирный минус. Проселок перед приездом начальства нужно проверять лично.

Отреагировать на его слова Борзаков не успел. Из ближайшего ельника ударили автоматные очереди и все трое полегли прямо на ель.

Автоматчики свое дело знали, ни одна из пуль лимузин не зацепила. Последовавшая за выстрелами тишина длилась недолго. Скоро лес оглушил треск двигателей и два десятка четырехколесных скутеров вылетели на дорогу. Один из них гнал за собой прицеп вполне солидного размера. Наездники спешились, быстро погрузили в него трупы и, дождавшись, пока другие освободят дорогу от ели, тут же умчали. Один из водителей ATV уселся за руль БМВ, и через пять минут от засады не осталось и следа.

* * *

Пекарь Нодар нагнулся в горячее жерло хлебной печи, обжигая привычные к жару пальцы, добыл по очереди три горячих лепешки, бросил на стол и, вытирая вспотевшее лицо суровым полотенцем, улыбнулся покупателю: — Как хорошо, батоно Резо, что ты вернулся. Мы тут о тебе не раз говорили. Переживали, как ты там… в России.

— Спасибо, дорогой, все в порядке. — Улыбнулся ему в ответ покупатель и, прихватив душистый горячий хлеб, поспешил на улицу.

После того как Резо прилетел домой, ни родственников, ни друзей он еще не видел. Не то, чтобы избегал специально, но и встреч не искал. Оставив Нино в российской провинции, не слишком хотел рассказывать кому-либо об этом. Сам он дочке верил и понимал, что поступил так, потому что новые друзья показались ему людьми во всех отношениях достойными. Но здесь, в Кутаиси о русских говорили плохо. Сосед Резо, Левон, тоже учитель и человек образованный, по приезде спросил, как ему показалось в России? Резо ответил, что там, как и везде, люди разные. «Нет, они люди плохие» продолжал настаивать сосед: «Они наших гонят. Преследуют тех самых грузин, что уехали к русским за помощью. Так хорошие люди не поступают. А еще православные христиане»? Возражать против этого было трудно, и Резо старался споров избегать. Особенно его утомляли постоянные рассуждения соотечественников о том, что Грузия вошла в лоно православной церкви много веков раньше русских. В остальном Резо своим путешествием остался доволен. Денег он из России привез достаточно, и еды в доме хватало. Правда, электричество гасло по нескольку раз в сутки, и телефон работал не всегда, но к этому грузины уже начали привыкать.

На третий день Нино до отца дозвонилась, сообщила, что выходит замуж, и требовала его приезда. Свадьбу назначили на ближайшие выходные. На вопрос, куда они с женихом так спешат, дочь объяснила, что это связано с браком молодого мэра с англичанкой. В доме настроились сыграть обе свадьбы разом, и Нино согласилась поддержать планы семьи.

Резо собрался быстро. Больше времени раздумывал над подарком для жениха. Подарок дочери размышлений не требовал. Резо хранил медальон ее матери, и хранил именно для этого случая. А с подарком Лени засомневался. Наконец надумал. Открыл резной дедовский сундук и извлек из него кинжал старинной работы. Его рукоять, отделанная серебром, смотрелась, как настоящее произведение искусства. Младшие дочери Манона и Като просились на свадьбу сестры. Но Резо, только что посетивший Россию, знал об отношении там к грузинам не понаслышке, и дочурок брать остерегся. В среду утром он на своих Жигулях добрался до Тбилиси. В районе Сопартоло, что рядом с аэропортом, у него жил хороший знакомый, и Резо оставил машину у него. Делал он это не первый раз, поэтому за свой старенький «Ваз 2109» не волновался. В столицу недружественной России самолеты больше не летали. Пришлось лететь в Киев. А уже оттуда добираться до Москвы поездом. Перебираясь с Киевского железнодорожного вокзала, на автовокзал у метро Щелковской, боялся милицейских патрулей. Они могли его обыскать и отнять подарки для дочери и жениха. В прошлый приезд их с Нино в Москве однажды обыскали, вплоть до бумажника. И лишь через полчаса после обыска грузин понял, что столичные милиционеры украли у него тысячу рублей. Хорошо, что Нино запрятала деньги в интимную часть своего туалета. Иначе им бы пришлось нелегко.

Но в этот раз судьба Резо хранила и его ни разу не остановили. Усевшись в автобус, он наконец вздохнул с облегчением. Еще пять-шесть часов, и он на месте. А там Голенев и его сыновья не дадут южанина в обиду. Рассеяно поглядывая в окно, вспоминал, как совсем недавно по этой дороге его мчал темно-серый «Крайслер» со странным водителем за рулем. Странным, потому что в его речи проскакивали блатные интонации, а на руке имелась наколка. Само по себе подобное сходство водителя с уголовным элементом грузина удивить не могло. Среди тбилисских таксистов и не такие субчики встречались. Но этот возил миллионера-немца. А уж Отто Максович Вербер мог бы подыскать сотрудника и посолиднее, что Резо и удивило. Прощаясь в аэропорту, грузинский профессор из вежливости предположил, что шанс еще раз оказаться в Глухове у него теперь есть. Не думал тогда, что это произойдет столь скоро. И вот он опять здесь. И снова за окном березки и живописные своей первобытной нищетой деревеньки. Странная земля, богатая и нищая одновременно. Вспомнил крылатую фразу — «Умом Россию не понять». Как ни затерта и не банально звучала теперь строка господина Тютчева, глубинный философский смысл она все же несла и сегодня. Да, странная страна, думал грузинский интеллигент, все дальше уносясь в ее забытую Богом глубинку. Страна странная и поэты странные. Взять того же Федора Ивановича — барин, дипломат, умница, а туда же. Что же это за страна такая, если ее умом понять невозможно. Другого органа для осмысления реалий у человека нет. А верить можно только в Господа нашего и в его вечный Разум. А как можно слепо верить в страну? Фетишизм какой-то.

— Ты милок, уж не грузин ли будешь? — Сухенькая соседка, защищенная до бровей от внешнего мира пуховым платком, больше часу сидела как мышка тихо, а тут заговорила. Резо посмотрел на нее и утвердительно кивнул. Два широко расставленных по скулам глаза еще немного посмотрели ему в лицо, потом зажмурились, и соседка снова не то задремала, не то забылась своими мыслями. Минут десять признаков жизни не подавала. Потом опять приподнялась и стала смотреть на Резо. Ее глаза в сеточке мелких морщин блестели изучающее, но по-доброму.

— Что, сестра, понравился? — Улыбнулся грузин. Она тяжело вздохнула и ответила не на его вопрос, а на свой, затаенный в глубинах ее тихого сознания:

— Похоже ты тоже, мил человек с душой и сердцем, как и наши. Жаль…

Что жаль этой немолодой женщине, Резо не понял. То ли его сходство со знакомыми ей людьми, то ли вообще сходство грузина с настоящим живым человеком. Но уточнять не стал, а отвернулся к окну. Что вообще эта женщина может знать о Грузии? Или хотя бы об отношениях его родины с Россией? Скорее всего — ничего. Откуда ей догадаться, что такой страны, еще три сотни лет назад не существовало. На ее месте несколько христианских княжеств бились с мусульманским миром за выживание и метались за помощью, в том числе и к России. Наверняка, его соседка никогда не слышала о великом царе Картли Ираклии II и его договоре с российским престолом. Человек удивительной личной доблести, царь-подвижник и воин сумел доказать Москве, что может за себя постоять и слова его с делом не расходятся. И договор с Российской Империей состоялся. Этот договор спас Грузию и сохранил грузинский народ как народ православной веры. Естественно в современной России мало кто об этом имел хоть слабое представление. Да и не все грузины помнили. Особенно молодежь. Они хоть и кричали, что их предки куда раньше русских приняли православие, но едва ли разбирались в данной теме. Принять-то христианство грузинские цари сумели, но удержать его без России никогда бы не смогли. Будучи поделенными между Османской империей и персами, грузинские народности быстро теряли самобытность. Их мужчин продавали в рабство, их женщин забирали в шахские гаремы. Нация находилась на волосок от гибели. Еще до Ираклия II грузинские цари обращались в Москву за помощью, но русскому двору тогда было не до Кавказа. И лишь волей Екатерины Великой, и то после войны с Турцией, ветер для грузин подул из России попутный. Естественно, всего этого соседка Резо не знала, да и знать не хотела. Но в отличие от многих официальная пропаганда ей мозги не затуманила, и сострадать униженным не отучила. Она проехала на соседнем кресле с грузином еще километров десять, когда опять зашевелилась, приподнялась и спросила:

— К ней путь держишь?

— К кому, к ней?

— К дочурке, ясно к кому….

— Да, а ты, сестра, откуда нас знаешь?

— Городок мой невелик. Все обо всем знают. И я знаю. В Москву только на денек отлучилась, сноху проведать. Болеет очень, сноха моя в Москве, вот и поднялась. Городок наш и так слухами полнится, а если случится беде, тут уж и подавно… — Печально улыбнулась женщина, и тихо добавила: — Да не повезло твоей девочке.

Резо почувствовал, как внизу живота появился неприятный холодок. Этот холодок начал медленно подниматься к сердцу, и вскоре дышать стало трудно:

— Что значит, не повезло? — Переспросил он сдавленным голосом.

— А ты, милый человек, про свою дочку не ведаешь? В больнице она, твоя голубка. — И женщина рассказала Резо о страшном несчастье, случившемся у ворот городского рынка. Резо побледнел, сжал зубы и закрыл лицо руками. Молния гнева и возмущения пронзила его существо. Он не хотел верить словам этой простой женщины, но понимал — обманывать его ей незачем. Было в его соседке нечто необъяснимое, бесхитростное и кроткое. Нет, такая напрасно мучить несчастного отца никогда бы не стала. Значит все это правда — Нино, его дочка, умница, образованная, красавица едва выжила! Ее, его кровиночку били по голове ногами! И они еще называют себя цивилизованным народом?! Да уж, действительно умом Россию не понять! А главное зачем!? Какой смысл понимать дикость и злобу темных отсталых существ!? Этих приматов, доживших до космоса, до синтеза ядерной реакции и в центре Европы сохранивших низменные инстинкты пещерного человека! Нет, ни секунды он больше не оставит здесь своего ребенка. Не надо им никаких денег, не надо благородных родственников. В этой стране не может быть благородных людей, если они терпят такое. Лучше умереть с голоду среди своих соотечественников, чем пользоваться грошами этих, с позволения сказать, господ — думал кавказец, подъезжая к Глухову.

Когда автобус вырулил на площадь Ленина, уже успело стемнеть. На остановке пассажиров никто не встречал, если не считать двух милиционеров, остановившихся с безразличным видом поодаль. Резо пропустил вперед женщину, что открыла ему страшную правду о дочери, и выбрался из автобуса за ней.

— Граждане служивые, а где здесь городская больница? — Спросил он у милиционеров.

Тот, что постарше, с погонами майора, переглянулся с молодым лейтенантиком. Лейтенант выпятил нижнюю губу и бросил:

— Документы покажи.

Резо растерялся, полез в карман, долго не мог найти паспорт, наконец, нашел и протянул блюстителю порядка:

— Вот паспорт…

— А где регистрация?

— Какая регистрация? Я только приехал. Дочка у меня в больнице.

— Дочка, говоришь? — Переспросил лейтенант: — Придется проследовать с нами.

— Я никуда не поеду. Мне нужно в больницу.

— Мы лучше знаем, куда тебе нужно. — Зарычал майор, выворачивая грузину руки. Резо попытался сопротивляться. Его оглушили, запихнули в люльку мотоцикла и увезли. Очнулся от тряски. Мотоцикл гнал по лесной тропинке, и корни старых елей заставляли колеса прыгать. Руки у Резо затекли и невыносимо болели. Он тихо застонал, но милиционер, что вел мотоцикл, или не услышал, или не обратил на его стон внимания. Внезапно мотоцикл резко развернулся и встал. Милиционер спешился и бесцеремонно выволок грузина из люльки. Оказавшись на земле, грузин застонал громче. Милиционер уселся в седло, резко газанул и задрав переднее колесо, рванул с места. Звук рожденный его движком быстро удалялся и вскоре затих совсем. Наступила полная тишина. Глаза у Резо постепенно привыкли к темноте, и он начал различать очертание деревьев. Ему показалось, что его выбросили на опушке леса. С трудом усевшись на колени, попытался подняться. С первой попытки не удалось. Но вскоре он уже стоял на ногах. Теперь нужно было сообразить куда идти. Но долго размышлять не пришлось. Внезапно опушка ожила грохотом десятков моторов и взорвалась лучами света, направленного прямо на него. Теперь Резо уже не видел ничего. Его полностью ослепили фары. Он лишь услышал громкий голос где-то рядом:

— Что, чурка, понравилось к нам за длинным рубликом прикатывать? Что это вам, обезьянам, дома не сидится?

Резо пытался разглядеть говорящего, но не мог.

— Немедленно отпустите меня. Я приехал к дочери. Она в больнице.

Мужчина раскатисто рассмеялся:

— О твоей обезьянке и без тебя позаботятся. Сначала подлечат, а потом мои ребята ее опять покалечат. Хороший стишок получается?

— Мразь и подонок. — Сквозь зубы прошипел Резо и отвернулся.

— Кто я, не тебе судить. Я у себя на родине, а ты, чурка туземная, в гостях. А гость обязан уважать хозяев. Но привезли тебя сюда вовсе не за тем, чтобы вести дискуссии. Ты мне нужен для натаски моих щенков на дичь. Сейчас мои ребята устроят на тебя охоту, и получат урок. Он им еще ни раз пригодится. Видишь, даже туземная чурка, при некотором желании, может принести пользу. Но у тебя есть шанс — убежишь, останешься жить. Вы поняли меня, мои воины!?

На мгновенье наступила тишина. После чего десятки звонких голосов выкрикнули «Да, Учитель»!

Резо пытался отвернуться от пронзающих световых лучей. Но фары били в него со всех сторон. Потом, он скорее почувствовал, чем увидел, что света еще прибавилась. Это кроме фар, загорелись десятки факелов. Вся эта светящаяся карусель внезапно пришла в движение и накатила на него вплотную. Резо почувствовал жуткую боль от прикосновения живого огня. Кто-то ткнул его факелом и крикнул:

— Чурка, беги. Поджарим! — И он побежал. Опушка закончилась, он несся по лесу, а вокруг, как огненные осы крутились и жалили преследующие его мучители. Он их уже различал. Свет от факелов озарял злобный восторг совсем еще юных лиц. Они мчали на своих четырехколесных скутерах и, ощущая силу стаи, пьянели от этой силы и наслаждались его беспомощностью. А у Резо сил становилось все меньше. Из помутненного сознания внезапно явились строки Шота Руставели. Он бежал и шептал слова великой поэмы, как шепчут молитву перед смертью:

— Умоляй творца, чтоб выход дал из тленной мне темницы, — Его догоняли, тыкали горящими факелами, а он продолжал твердить грузинские слова:

Земля под ним провалилась, и Резо задохнулся. Его мозг (вместивший в себя гений Шекспира, сонмы строк Пушкина, Блока и Гумилева, даты и исторические образы своей многострадальной земли, знание чуждых ему языков и наречий, понимание сложнейших закономерностей исторического развития его народа и, тех, кто считался его друзьями и соседями, множество поэтических сказаний, легенд и песен Кавказа), превратился в комок жидкой слизи, и тысячи вопросов и сотни ответов, которые он сам успел подарить современному миру, в одну секунду исчезли. Его сердце перестало биться и перестало любить, все, что любил и чему сострадал этот незаурядный человек, его многообразие и душевное богатство теперь составляло всего лишь обыкновенный труп. И никакие силы на свете уже не могли этого изменить, потому что погубить человеческий интеллект просто, а создание его требует гигантский усилий и многих лет тяжкого, титанического труда.