Костя переехал в новый кабинет с вывеской на дверях — «Заместитель начальника городского отдела МВД Константин Анатольевич Незванцев». Новому назначению он не удивился, и в должности заместителя Белянчикова вел себя с коллегами так же, как и раньше, пока служил в лаборатории. Да и обязанности криминалиста до приезда из области нового работника оставалась за ним. Получив возможность проявлять инициативу, Костя тут же продвинулся в расследовании. Во-первых, юные детдомовцы, задержанные в качестве подозреваемых, теперь сидели на законных основаниях. После получения данных анализа крови из областной лаборатории, Незванцеву в городской прокуратуре подписали ордер на их арест. Арестованных перевел в камеру на Валовую улицу, где находилась городская тюрьма. И, во-вторых, не только их. Жора Тулобонин и Стасик Кольцов тоже оказались за решеткой по тому же делу. Но парни на допросах продолжали молчать, и их участие в эпизоде с налетом на райотдел, Незванцев пока доказать не мог. Но кое-что нарыть сумел. В первую очередь это касалось двух сыновей господина Завалишина — Николая и Никиты. В утро после налета их видели соседи. Оба на своих скутерах вернулись домой на рассвете. А, по словам Олега Голенева, пожилая дама, владелица мопса, утверждала, что накануне вечером целая армада скутеристов промчалась по поселку в сторону центра города. Незванцев предположил, что дети Завалишина являлись неким центром для сбора команды скутеристов. Он хотел побеседовать с самими Завалишиным, но почему-то делать этого не спешил. И не только из соображений собственной интуиции, которая говорила, что встреча с родителем подростков пока преждевременна, но и по причине занятости. После пожара на площади у супермаркета и озверевшей толпы, чуть не забившей насмерть молодую грузинку, из области требовали срочного отчета. Белянчикова обязали доложить, что за экстремистское движение накануне выборов в президенты, действует в городе? К нему в помощь приехали несколько сотрудников ФСБ. Но через два дня офицеры спецслужбы укатили обратно, предварительно заручившись обещанием Белянчикова держать их в курсе. Сам подполковник в глазах областного начальства продолжал возглавлять райотдел, и вовсе не считался фигурой декоративной. Что его заместителя, Костю Незванцева, вполне устраивало.
Занявшись пожаром, Костя первым делом решил допросить отца Никодима. Рассуждал молодой следователь вполне логично — его коттедж находится в непосредственной близости, а судьба церкви ему не может быть безразлична. Но тут же потерпел неудачу. В ночь пожара владелец коттеджа находился в Москве, и самое интересное, что Никодим батюшкой уже не являлся и называть его теперь надобно Александром Артемьевичем Нутякиным.
Что касается самого пожара, то после беседы с бойцами дежурной группы, участвующей в битве с огнем, Костя задумался о поджоге. Слишком быстро все происходило. С момента, когда охранники заметили огонь и приездом пожарной команды, прошло не более десяти минут. А церковь к моменту их приезда уже почти сгорела. Если пожарные могли для чести мундира и убавить минут десять из реального срока, охранникам супермаркета врать было ни к чему. Да и техника Отто Максовича Вербера фиксировала все с точностью до секунды. А за десять минут бревна бы не сдались. Да и дождик прошел всего двое суток назад. Поэтому слишком пересохнуть стены не успели. Оттого и версия о поджоге выглядела вполне убедительно. Если сруб облить горючей смесью, сразу все сходится — и скорость с которой сгорела церковь, и показание свидетелей о времени затраченном на дорогу.
Сидя за столом в своем новом кабинете, Незванцев чертил схему, в которую бы логично вписались все его предположения. И очень обрадовался появлению Олега Голенева и его сына Леонида.
— Рад вас видеть. — Улыбнулся Костя и тут же протянул Лене бумагу со своими схемами. Леонид внимательно ее рассмотрел:
— Да, я тоже так думаю. С тем и пришли.
Костя оживился:
— На кого думаешь? На Завалишина?
— Видишь, отец, Костя тоже на него вышел. — Ухмыльнулся Леня.
— А я вовсе не уверен. — Возразил Голенев.
Костя потребовал аргументов. Голенев тоже. Костя выложил свои:
— Первое блюдо — Борис Аркадьевич Завалишин не так давно переехал в Глухов, а известные события тоже начались в последние два-три месяца. Завалишин приехал с юга. Я навел справки. Работал в каком-то фонде. Но это же ясно, обыкновенное прикрытие. По всем данным, он профессиональный политик правого реакционного толка. Второе блюдо — в развалинах вашего, Олег Николаевич, бывшего дома мы находим пять скутеров, принадлежавших детдомовцам. Дети Завалишина гоняют по поселку на таких же. Кто мог купить столь дорогую технику сиротам и зачем? Ответ напрашивается сам собой — Завалишин. И думаю, тратит он деньги не свои, а организации, которую представляет. Третье блюдо, нечто вроде десерта — предположим эту самую «РДР», обозначенную на значках малолетних погромщиков. За дорогие подарки требует их участия в националистических акциях. Логично?
— Слишком логично. Это меня и настораживает. — Ответил Голенев: — Кстати, что это за «РДР? Существует такая партия?
— Среди зарегистрированных в Минюсте нет. Но это еще ничего не значит. В стране полно маргинальных партий. Их никто не регистрирует, но они реально существуют. — Сообщил Костя и напомнил: — Вы сказали, Олег Николаевич, слишком логично. Что имели ввиду?
— Тут есть много моментов. Если предположить, что за господином Завалишиным стоит серьезная организация, а я это допускаю, зачем посылать его в Богом забытый городок, где его никто не знает и, пока узнают, пройдет время. А времени у Завалишина нет.
— Выборы? — Усмехнулся Костя.
— Да, выборы. — Подтвердил Леонид: — Выходит, он прибыл сюда, чтобы быстро наладить нечто уже существующее?
Костю версия не убедила:
— Домыслы? Я выдал факты, а ты, Леня, и вы, Олег Николаевич, приводите умозрительные соображения.
Голеневу спорить надоело:
— Мужики, возможно, мы все трое правы. Завалишин если и не возглавляет работу с воинствующими подростками, то имеет к ней самое непосредственное отношение. Этого я не отрицаю — он не простой винтик.
— Хотелось бы узнать, какой? — Оживился Незванцев.
— Узнаем. — Заверил Голенев: — У нас не Лондон и не Париж, тут в провинции тайны раскрываются быстро.
— Скажи, Костя, известно кто бил Нино? — Сменил тему Леонид. Незванцев достал толстую папку с делом по факту избиения на рыночной площади гражданки Грузии Нино Ахвледиани. Полистав его, сообщил:
— По опросу свидетелей — участников избиения больше двенадцати. Но все показания путанные, и основанием для передачи дела в суд служить не могут. Работаем…. Вы давно из больницы?
— Только что.
— Как она?
— Пока неадекватна. Ее нужно в Московский институт нейрохирургии. Там шанс есть. Но без Резо боюсь решать. Дождемся отца…
— А чего дожидаться? На вертолет и в столицу? — Предложил Костя: — Вы же все можете. Оплатите доставку и лечение. А папашу перед фактом. Куда он денется? Это же дочь.
Леонид от предложения Незванцева пришел в восторг:
— Отец, давай. Классный ход!
Бывший афганец задумался:
— Что-то в этом есть… Ладно, обмозгуем и решим. А пока к нашим баранам. Надо искать главаря подростков. Кто кроме Завалишина способен повести за собой шпану? Приметы его я вам скажу. Это должен быть человек сильный, красивый и располагать средствами, Да и, скорее всего, молодой.
Незванцев развел руками:
— Тогда это Юлий Тихонович Постников.
— Я не шучу. — Насупился Голенев.
— Я тоже. — Ответил Незванцев, но удержать на лице серьезность у него не вышло.
Постников проводил очередное совещание с начальниками отделов мэрии. Банкир Волоскин долго и путано объяснял куда делись деньги из бюджета. Тимофей не выдержал и обратился к мэру по-английски:
— Юлик, не слушай этих дебилов. Они не хотят работать и сами создают проблемы. Гнать всех с работы, и брать молодых, как в горотдел МВД. Там сразу дело пошло.
Хотя, сидевшие за столом, ничего не поняли, Постников покраснел и обратился к чиновникам:
— Спасибо, господа. Все руководители департаментов свободны, следующее совещание завтра утром. — Отпустив сотрудников администрации, молодой мэр откинул голову и на минуту прикрыл глаза. Затем, устало выговорило Тимофею: — Никогда больше в их присутствии не обращайся ко мне по-английски. Это же неприлично!
— А получать зарплату и ни хера не делать, прилично?! — Возмутился Тема.
— Так, — Юлик впился в помощника удивленным взглядом — мы сюда приехали не для того, чтобы изучать фольклер родины. С чего это ты заговорил, так сказать, как хам трамвайный?
— Учусь говорить с ними на одном языке.
— Нашел чему учиться!
— Я тоже стал ловить себя на желании материться. — Признался Саша: — Поживешь тут еще годик, сплошным матом изъясняться начнешь. По-моему, уж лучше по-английски.
— Я еще раз прошу, парни, в присутствии местного руководства на иностранные языки не переходить. И хватит об этом. — Потребовал Юлик и увидел, как в дверь кабинета заглянула секретарша:
— Юлий Тихонович, когда освободитесь, позвоните домой.
— Спасибо, Юлия Петровна, сейчас позвоню. — Поблагодарил Постников и набрал номер тещи Голенева. Несмотря на обиды матери, он продолжал жить в доме Елены Ивановны и воспринимал именно это место своим домом. К телефону подошел Женя Рунич. Московский журналист продолжал гостить в Глухове.
— Юлик, кроме меня сейчас дома никого. Что-нибудь передать Олегу Николаевичу?
— Я бы хотел поговорить с Кристиной. Она близко?
— Кристина уехала.
— Куда?
— Не знаю, кажется, домой в Англию.
Юлик положил трубку и, ничего не сказав Теме и Саше, выскочил из кабинета.
Женя Рунич, сделав разумный вывод, что гостеприимным хозяевам больше не до его персоны, решил уезжать. Он и так вместо одной ночи провел в доме Голенева трое суток, и все это время работал, не покладая рук. Но, увы, его душещипательные лирические заготовки, способные добыть слезу у сердобольного читателя (особенно если этот читатель женского полу и связи с возрастом чаще думает о проблемах пищеварения, нежели случайной беременности), с каждым новым событием вокруг бывшего афганца теряли актуальность. Вместо двух святочных историй с двумя свадьбами в счастливом финале — больничная койка для одной невесты, и самолет в Англию для другой. Вместо хэппи-энда, разбитые головы, сердца и надежды. Об этом Руничу писать почему-то вовсе не хотелось. Особенно после того радостного соучастие, которое он сам принял в известных событиях. Прихватив свой кейс, он уже вышел в сад и направился к калитке, когда возле нее со стороны улицы притормозила черная «Волга» и в сад решительной походкой ворвался молодой мэр города.
— Хорошо, что ты приехал, я хоть с кем-то из вас смогу попрощаться — Обрадовался Рунич, протягивая руку Постникову. Тот вместо рукопожатия, взял журналиста под локоток и потащил назад в дом:
— Что случилось? Как она так уехала? Почему мне не позвонила? Что это все значит? А что теперь наша свадьба? Я же обещал Тодди жениться на его дочери…. Я получаюсь лгуном и соблазнителем?
Рунич растерянно моргал глазами и не на один из заданных вопросов ответить толком не мог. Кристина объяснила свой отъезд нежеланием сосуществовать с расистски настроенными обывателями. Юлик побегал по комнатам, заглянул в шкафы, где обнаружил лишь вещи Нино и два подвенечных платья девушек, после чего извлек из бара бутылку виски, что привез из Англии и два граненых стаканчика. Усадив за стол Рунича, потребовал:
— Ты журналист, так сказать, знаток человеческих характеров — пей со мной и все объясняй.
Евгению ничего не оставалось, как подчиниться. Но Юлик говорить ему не давал, говорил сам. Его монолог перебивали лишь звонки мобильника, с вопросами коллег на текущие служебные темы. Превращаясь тут же из оскорбленного Ромео в градоначальника, Постников отдавал в трубку служебные распоряжения и продолжал прерванный монолог. Один из таких звонков вызвал у журналиста непроизвольную улыбку. В разгар рассуждений Юлика о странностях женской любви, по мобильному сообщили о прорыве городской канализации. Дав указания специалистам, Постников вернулся к теме женских чувств и, не сбившись, закончил мысль. Выпил он всего один небольшой стаканчик и, облегчив душу от обиды на невесту, снова умчал на работу. Рунич опять не успел попрощаться. Зато теперь он мог покинуть дом без осложнений, что и поспешил сделать. И вполне удачно — не успел выйти за калитку, как отловил маршрутное такси. Оказавшись в центре города, прошагал по площади Ленина, до здания городской администрации. Там замедлил шаг и, размышляя, зайти ли ему и все таки пожать руку мэру, или оставить того в покое и ретироваться по-английски, приостановился. Склонившись ко второму варианту, как наименее церемониальному, облегченно вздохнул и поспешил к станции. Глухов он уже изучил, и мог по его улицам сам водить туристов, поэтому двинул через Красногвардейский переулок. Этот маршрут срезал метров шестьсот пути и выходил прямо к перрону железнодорожного вокзала. Миновав колонку, где чистоплотный бомж омывал нижние конечности мощной струей из широкого крана, увидел шикарный лимузин с затемненными стеклами. Если самый привлекательный особняк Красногвардейского переулка имел обвалы штукатурки и покосившуюся печную трубу, станет понятным, сколь нелепо и вызывающе смотрелась на его щербатом асфальте сверкающая лаком иномарка. Москвич усмехнулся и хотел, было, уже пройти мимо, как водитель лимузина выскочил из машины и распахнул заднюю дверцу:
— Господин Рунич, прошу вас.
Если бы шофер не назвал его по фамилии, московский журналист мог бы подумать, что его приняли за кого-то другого. Но он вполне внятно услышал «Господин Рунич» и, создав непроницаемое выражение на лице, уселся на задний диван лимузина. Столь невозмутимое поведение журналиста обуславливалось не столь его смелостью, сколь крепостью шотландского виски, которого журналист отведал куда больше мэра. Оттого и сиганул в салон не раздумывая, и оказался там не один. Двое цепких молодцов в масках прижали к его носу бинт с чем-то вонючим, и москвич мгновенно отключился.
Очнулся, не понимая, где он, и что с ним произошло. Голова кружилась, из глубин организма поднималась отвратительная тошнота, и глаза никак не могли сфокусировать картинку. Наконец, зрение наладилось, и Рунич обнаружил себя в небольшом помещении. Комнатушка, скорее фольклорной, чем цивилизованной архитектуры, с маленьким узким окошком, выходящим в густой и темный лес, пропахла влажным мхом и отсыревшим деревом. Сидел Женя на деревянной скамье перед небольшим столом из потемневших струганных досок. На столе стояла миска с солеными огурцами, початая бутылка водки и граненый стакан. Стакан имел в два раза больший размер, чем тот, из которого он пил виски в доме Голенева. Да и в помещении кроме собственной персоны Рунич никого не увидел. Но и себя московский журналист застал не совсем в обычном костюме, а скорее вовсе без оного. Зато отсутствие одежд компенсировало тепло самого помещения. Женя ни капли не замерз, а скорее наоборот. Лоб его выдал испарину, которую он машинально вытирал чистым полотенцем, найденным на собственных коленях. Оглядев в поисках сброшенных одежд остаток скамьи, пол и бревенчатые стены, Женя ничего не обнаружил, поднялся, прошлепал босыми ступнями к низкой двери и дернул ее за ручку. Дверь со скрипом открылась. Перед журналистом предстала живописная опушка того самого леса, что он уже лицезрел в оконце, и полное отсутствие признаков человеческой жизни. Выяснять, что делается за пределами опушки, Рунич постеснялся. Не то чтобы он обладал природной застенчивостью и во всяком другом случае, возможно и пренебрег бы этикетом, отправившись на разведку, в чем мать родила. Но цепь предшествующих событий, оставалась пока для него загадочна. А загадок с некоторых пор Рунич опасался. Однако поход к двери не прошел совсем без пользы. Возвращаясь к скамье, Женя обнаружил еще одну дверь, что находилась рядом со столом, за которым он только что сидел. Женя дернул за деревянную ручку, и чуть не задохнулся от столба пара, ударившему ему в лицу.
— Душа моя, редактор, иди, погрейся. — Услышал он приятный баритон и машинально шагнул в жаркое марево. Когда глаза привыкли к жару и пар немного осел, Рунич понял, что очутился в парилке, и увидел обладателя красивого баритона. Голос являлся только частью от приятной во всех отношениях наружности мужчины, что возлежал на полке.
— Оклемался, сердешный? — Участливо поинтересовался молодец, присаживаясь на скамью: — Давай, душа моя, знакомиться. Меня зовут Александром. Можно, просто, Саша. А твое имя я знаю.
— Это я уже понял. — Усмехнулся Рунич: — Твои же парни поджидали меня в городе?
— Соображаешь, душа моя, Евгений. Ты, прости, что не тратил время на этикеты. Понимаешь, голубь, в этой дыре увидеть интеллигентного человека большая редкость. Вот я и позволил себе немного снасильничать. Помнишь у Гоголя, Ноздрев примерно так заполучал гостя…
— Трогательно — согласился Рунич: — Но ты, наверное, ошибся, я не Чичиков, да и задачи по жизни у меня другие.
Хозяин раскатисто рассмеялся:
— Не переживай, душа моя. Много времени я у тебя не отниму.
А когда уразумеешь, зачем я тебя побеспокоил, сам мне челом отобьешь — и Александр подцепил ковшом из шайки водицы и плеснул на печь. Огненный вал пригнул Рунича к полке. Он почувствовал себя рыбой, вынутой на жаркий песок берега из прохладных струй. А мужчина только крякнул, и как ни в чем не бывало, улегся на полку снова: — Ничего, душа моя Евгений, пар костей не ломит.
— Не надо. Я сильного жара не люблю. — Сипло попросил Рунич.
— Не любишь, не буду. Пойдем, душа моя, смочим горлышко, а заодно и обсудим мое к тебе предложение. — Женя с удовольствием выбрался из парилки и уселся за стол. Пар и страх за свою персону остатки алкоголя из него уже вышиб, и журналист стал гораздо наблюдательнее. За время его посещения парилки, в натюрморте предбанника почти ничего не изменилось. Та же бутылка водки, те же соленые огурцы. Только граненых стаканов вместо одного, оказалось два. Александр разлил себе и Руничу водку, чокнулся с журналистом и, бросив, «за все душевное» залпом влил стакан себе в глотку. После чего смачно хрустнул огурцом: — Почто не пьешь голубь? Водка-то добрая.
— Я вискарик больше уважаю. — Ответил москвич, но поморщился и четверть стакана отпил.
— Будет тебе и вискарик, Евгений, все тебе, Евгений, будет. Но сначала, душа моя, о деле.
— О деле, так о деле… — Рунич пытался выглядеть спокойно. И это ему пока удавалось. Страх внутри сознания сохранялся, но овладеть им до конца не смог. Испугаться в машине он не успел, а тут в бане все обстояло слишком буднично и, на первый взгляд, добродушно. Хотя Женя понимал — чем кончиться это приключение может знать только его «ласковый» хозяин. Если стаканы у него появляются, как «по щучьему велению» почему не может столь же неожиданно появиться топор или обрез? Александр тем временем закусил огурчиком и обратился к гостю:
— Я тебе, душа моя, Евгений, предлагаю службу. Вознаграждение назначишь сам. Сколько скажешь, душа моя, столько и получишь.
— Что за служба? — Поинтересовался журналист: — Надеюсь, не в шпионы подбиваешь?
Александр засветился доброй белозубой улыбкой и снова потянулся к бутылке:
— А вот об этом мы сейчас и поговорим. Но сперва, еще по стопарику…
— Сначала поговорим, а потом выпьем. — Отказался Рунич и прикрыл свой стакан ладошкой.
— Как скажешь, душа моя, Евгений — согласился Александр: — А мне еще чуток не помешает — и медленно, словно пил нектар, маленькими сладострастными глотками осушил свой стакан.
За много тысяч километров от маленького затерянного в лесах русского городка готовился промочить глотку другой любитель горячительных напитков — рыбак с «Бараньего» острова Тодди Смит. Он тоже недавно откупорил бутылку, но к пиву не притронулся. Вся его мощная фигура с необъятным брюхом и крупными чертами обветренного лица выражала удивление и растерянность. Он сидел возле телефона и переваривал только что законченную беседу с Олегом Голеневым. Тот сообщил, что его дочь Кристина уже где-то на пути к дому. Ее возвращение, по словам Голенева, не связано с размолвкой. С женихом Кристина даже не попрощалась. Голенев просил Тодди поговорить с девушкой и объяснить, что она не права. Детали размолвки расскажет сама Кристина, но суть ее отъезда — обида на горожан провинциального города.
Тодди не мог понять, как могут посторонние люди расстроить свадьбу двух молодых влюбленных. Так ничего и не придумав, он медленно побрел к причалу, забрался на катер, проверил количество солярки и завел двигатель. Пролив сегодня напоминал зеркало бабушкиного комода, если этот комод положить задней стенкой на пол. Ни волны, ни ряби. Тишь да гладь. Только чайки своими пронзительными криками напоминали о том, что под ним все же море. Тодди рулил к «Большой земле» продолжая размышлять о дочери. Ее возвращение отчасти отца радовало. Кристина хорошая помощница, и выходить на промысел с ней куда удобнее. Да и множество вещей на берегу требовало женских рук. Тодди тоже умел чинить сети и готовить пищу. Но делал это с видимым неудовольствием. Да и все равно, отсутствие хозяйки тут же лишало его дом того уюта, к которому он привык за годы, когда Кристина из ребенка превращалась в барышню. Но уют это хорошо, а разрыв с женихом и возвращение на остров девушки, которая теперь и не жена и не вдова, Тодди тревожило. Небольшой рыбацкий поселок не один месяц будет обсуждать подобное. Но и это не все. Проводив Кристину, Тодди съездил к своей постоянной приятельнице и спросил ее, как бы она отнеслась к тому, чтобы порвать со своей древней профессией и стать его настоящей подругой. Маргарет обещала подумать. И вот Кристина нарушает и его личные планы…
Причал Сванси медленно приближался. Тодди имел там собственное место стоянки, и еще издали заметил фигурку дочери. Кристина сидела на маленькой скамейке, и когда он подплыл ближе, помахала отцу платочком. Он не спросил, почему она не позвонила, что уже здесь. Она не спросила, как он это узнал. Они поздоровались так, словно расстались сегодня утром, по случаю, ее очередной поездки в магазин города. Но когда она легкой походкой пробежала по трапу и уселась в кресло рядом с капитанским он, дав задний ход от причала, потребовал — «рассказывай». Она в общих чертах обрисовала шествие озверевшей толпы, закончившейся варварским избиением ее новой подруги. Он попросил обозначить причину конфликта. Она уточнила, пояснив, что здесь замешаны национальные и религиозные чувства. Закончила рассказ словами, что русские хуже дикарей и жить с ними она не собирается. Он кивнул и больше до конца пути ничего не спрашивал.
Дома Тодди уселся за стол, прихватив от телефона бутылку пива, что после звонка Голенева открыл, но так и не выпил. Кристина тут же принялась хлопотать по хозяйству и быстро собрала обедать. Ели молча. Рыба требует внимания, и люди, привычные к рыбному меню, за столом говорят мало. Покончив со сковородкой жареной сельди, хозяин закурил сигарку, что последние два года позволял себе только в особых случаях, допил пиво и обратился к дочери:
— Итак, Кристина, ты бросила жениха, потому, что тебе не понравились русские? Так? — Она кивнула, Он выпустил струйку дым а и продолжил: — Они, по-твоему, дикари? Допустим. А ты где живешь, девочка?
— Как где? — Не поняла вопроса Кристина.
— Я спрашиваю, в какой стране ты живешь, и кто ты по национальности. — Уточнил Тодди.
— Отец, что ты спрашиваешь. Мы же англичане.
— Конечно, Кристина, мы англичане, великая нация с вековыми традициями добрых христиан…. А такой город, как Ольстер тебе знаком?
— Так это же Ирландия….
— А теперь вспомни, сколько лет империя ее Величества всей своей мощью наваливалась на бедных ирландцев? Или ты думаешь, что все они состоят из «Биттлз», вроде Ленона и Маккартни? Нет, девочка, твои соотечественники точно так же, как русские, травили людей другой национальности и веры не один век и продолжают это делать до сих пор. Так, что не надо обзывать дикарями других…. А ты бросила жениха в тяжелое время. Он же мэр города, а там такое. Вместо того, чтобы помочь парню, ты фыркнула и как последняя вертихвостка, подалась под крылышко к папочке. Да, тут спокойнее. Ирландцев на острове нет. Живи и наслаждайся.
— Отец, зачем ты так говоришь. Ты же знаешь, я не испугалась. Мне просто стало противно.
— Согласен, чужое дерьмо воняет сильнее. Но если ты любишь парня у вас и дерьмо должно быть общее. Поняла, что я имею ввиду?
— Да, отец.
— Вот и подумай над моими словами.
Тодди редко говорило так долго. Поэтому вспотел и, замолчав, обстоятельно вытер лоб и щеки полотенцем. Больше до вечера Кристина не услышала от отца ни слова. А на утро собралась и попросила отвезти ее в Сванси. Тодди не спросил, куда она едет и зачем. А она не сказала ему, что возвращается в Россию. На острове редко говорят много, но зато хорошо понимают поступки друг друга. И иногда одного взгляда или движения жителю острова достаточно, чтобы выразить свое неудовольствие, или одобрение. Походка отца, пока он вышагивал к причалу, дала понять девушке, что ее поступок Тодди одобряет.
Ксения Завалишина давно не находилась в столь рассеянном состоянии. Она по многу раз перемывала одну и ту же чашку, или несколько минут терла тарелку чайным полотенцем, при этом отсутствующим взглядом глядя в окно. И даже когда ходила из комнаты в комнату по дому, ее внушительные бедра не выводили столь зажигательного танца, как обычно. Но что вовсе выходило за рамки привычного распорядка Завалишиных, оба сыны неотлучно находились дома. Раньше стоило отцу только переступить порог, как они мчали на улицу и болтались там до тех пор, пока вернувшийся папаша не отправлялся на грозный поиск. А сейчас отца не было дома уже третьи сутки, а мальчики и не думали уходить. Иногда Ксения звонила общим знакомым, в надежде застать мужа у них. Но везде отвечали, что Бориса Аркадьевича давно не видели. Если бы не его работа, Ксения бы давно обратилась в милицию. Но профессиональный политик не раз предупреждал супругу, чтобы в органы власти она без его ведома обращаться не смела. Да и насчет своих отлучек наказывал — сам никогда не знает заранее, куда и на сколько, придется ехать. Вот Ксения мучилась, но свое беспокойство никому не открывала. Сыновья тоже поглядывали через окно в сад. Но больше сидели в комнате старшего Никиты и шептались.
Вечером Ксения с делами покончила — посуду перемыла, еду приготовила, комнаты пропылесосила. Чтобы не думать о странном исчезновении мужа, уселась к телевизору. Очередной сериал с пальбой и догонялками ее занимал мало. Но по всем каналам показывали одно и тоже, и она оставила любимое НТВ. Этот канал чаще других смотрел ее Боричка, а мужу Ксения доверяла безоговорочно. Сегодня по НТВ крутили очередную серию «Ментов». Она и раньше не очень восхищалась подвигами ленинградских сыщиков, а после того, как часть из них отстранили от съемок, как говорил муж, «за пьянство» и вовсе ничего понять не могла.
— Мамка, дело дрянь. Надо папке помогать. — Услышала она голос сына и обернулась. Николай стоял на пороге и глаза у него покраснели.
— Ты о чем, сынок?! — Она вскочила, резво отлучив от кресла свои огромные бедра, и бросилась к чаду.
— Папка и эти мужики давно бы должны вернуться. А их нет. — Пояснил Никита, тоже возникший на пороге.
— Ну, что же мы можем сделать? Отец сам знает, когда ему надо вернуться. Он же по делам… — Лепетала она, уже не сдерживая слез.
— Это все Голенев, — неожиданно заявил Николай — И его поганый сынок Ленька. Он с ментами завязан!
— Точно, их рук дело. — Поддержал брата Никита: — Этот афганец не зря возле нашего дома на днях крутился. Надо их шлепнуть. Пусть мать приведет обоих сюда, а дальше мы разберемся.
— Что значит приведет!? Что значит, шлепнем?! — Возмутилась Ксения.
— Если отца любишь, сделаешь. — Прошипел Никита: — Это они папку или убили, или в тюрягу уволокли. Выманивай обоих сюда…
— Сынок, ты понимаешь, что говоришь?! Ну, приду я к соседу, скажу, приходите ко мне с сыном, дело есть… Это же смешно. И потом, мы не знакомы.
— Тебе что, труп отца надо увидеть, чтобы задницу поднять? — Зло крикнул Никитка: — Ты папке жена, или просто жопа!
— Она и есть жопа безмозглая. — Поддержал брата Николай, продолжая наседать на родительницу: — Иди к Голеневу, говори, что бомбу в кабинете отца нашла.
— Зачем вам Голенев? Вы что-то знаете и молчите! Сейчас же выкладывайте все матери!
— Что тебе выкладывать, дура? — Заорал Николай: — Как я ментов из автомата решетил, чтобы Никитку из клетки освободить? Или как мы церковь поджигали, а потом листовки про грузин разбрасывали. Это ты хочешь услышать!?
— Почему вы это делали? Если отец узнает, он вас… он вас так… — Она не смогла найти подходящего наказания из арсенала супруга и заревела в голос.
— Я же говорю, что у нас мать жопа. — Безнадежно заметил Никита и, подскочив к рыдающей Ксении, выпалил: — Пойми, отец сам нас посылал. Это же политика! Мы новую Россию строим. Без жидов и иноверцев.
— Вы строите!? Вы же дети! — Изумилась Ксения.
— Да, мы строим, потому что вы, взрослые, страну просрали. Теперь нам приходиться отдуваться. А ваше поколение это совковый мусор. Вам пора на свалку. — Заявил Никита матери. Николай тем временем на минуту исчез и вернулся в комнату с автоматом в руках:
— Давай, мамуля, вали к соседу, иначе я за себя не отвечаю. — И ребенок дал короткую очередь в потолок.
Голенев давно не бывал в Москве. Зная, что в аэропорту Шереметьево его поджидают бандиты, возвращался из Англии, через Питер. Отсутствуя на родине больше десяти лет, сегодня он мог пронаблюдать, как изменилась столица за это время. Но, отмечая краем глаза «Огни большого города» он был сосредоточен на конкретной задаче — Голенев сопровождал дважды прооперированную Нино в московский медицинский центр.
Специальным вертолетом их доставили на аэродром МЧС в Раменском, откуда и везли на санитарном лимузине, снабженным невероятным набором современной врачебной техники. Хирург Смирнов находился при больной прямо от больницы в Глухове. По его словам, молодая грузинка перенесла транспортировку вполне сносно. И сейчас Роман Савельевич рассказывал Олегу об учреждении, куда они едут. Это он созвонился со своим знакомым коллегой в Москве и договорился о госпитализации больной.
— Понимаете, Олег Николаевич, если здесь не помогут, то в России не помогут нигде. Это центр по проблемам головного мозга. Он создан совместно с американцами и оснащен как космическая станция — все новейшее и все лучшее. И врачи лучшие со всего бывшего Союза. Сами увидите.
— Охотно верю. — Соглашался Голенев: — Но пока это новейшее оборудование не спасает нас от пробок. Почему бы проектировщикам замечательного центра не продумать вертолетную посадочную площадку на крыше своего здания? А то торчим на Тверской уже сорок минут.
— Уже рядом. — Успокаивал доктор: — Вон там, дом за площадью Маяковского, а за ним переулок. Завернем и у цели.
Медсестра тронула Смирнова за плечо:
— Роман Савельевич, больная пытается что-то сказать.
Хирург наклонился к лежанке и почти прислонил ухо к губам девушки. Когда снова поднялся, лицо его озарила улыбка.
— Что она хочет? — Спросил Олег.
— В туалет хочет. Спрашивает, скоро ли доедем? Представляете, вполне адекватно реагирует?! Хотя, о туалете ей беспокоиться не следует. Там все подключено, но все равно здорово!
— Может быть, мы ее зря везли в Москву? — Поинтересовался Голенев, пока не осознав масштаба информации. Смирнов пытался объяснить, Голенев так ничего не понял, зато они, наконец, свернули в заветный переулок и въехали на территорию центра.
В приемном отделении Нино тут же забрали и увезли в сверкающее чистотой и мрамором чрево американо-российского медицинского чуда, а через полчаса к ним вышел молодой сухощавый мужчина. Пожав Голеневу и Смирнову руки, он представился профессором Ковалевским и просил не торчать тут зря, а приехать утром к десяти. Тогда он сможет выдать первую реальную информацию о состоянии прибывшей девушки. Со Смирновым профессор перекинулся несколькими фразами, состоящими из профессиональных терминов, а Олегу, перед тем как расстаться, предложил пройти в отдел занимающейся платными услугами, и расплатиться за предстоящее лечение и проживание больной. Что Голенев с удовольствием и сделал. Зная расценки за подобные услуги в Англии, он был поражен скромностью вознаграждения, что с него стребовали здесь.
Перед тем как покинуть мраморные чертоги, Олег отзвонил Леониду и отчитался перед сыном о проделанной работе. Затем попросил доктора позвонить в глуховскую больницу и узнать, не появился ли там Резо. Но отца Нино там не видели. Не объявился он и в доме Елены Ивановны. Поговорив с тещей и выяснив, что Ира после работы сиделкой отсыпается, позвонил в Грузию. Мама Резо подтвердила, что сын улетел в Россию. Больше она ничего не знала.
— Не волнуйтесь, объявится. — Успокоил Олега доктор.
— Хорошо, подождем. — Согласился Голенев и предложил: — тогда я приглашаю вас пообедать в столице.
— Извините меня, Олег Николаевич, но вынужден срочно вернуться. У меня в интенсиве двое трудных больных. Обязан быть рядом.
Голеневу возразить на это было нечего и, пожав Роману Савельевичу руку, он поблагодарил доктора от всей души. Посадив Смирнова в такси, прошелся по Тверской. Москва с ее масштабами, необозримыми потоками транспорта и напористой толпой провинциала быстро утомила. Он юркнул в кафе и, порадовавшись, что хоть здесь свободно, уселся за столик у окна. Улыбчивый субъект в малиновой рубашке через мгновенье выложил перед клиентом меню. Олег раскрыл сафьяновую папку и тут же понял, чем обязан пустынностью заведения и вниманию прислуги. Чашка кофе тут тянула почти на тысячу рублей. Бывший афганец не любил бессмысленной расточительности. Но дорога его утомила, а толпы, мчащиеся по Тверской, напугали. И он решил тут ужинать.
— Возьмите антипасти и мясо «по-римски». Не пожалеете. — Еще шире улыбнулся официант.
— Расшифруйте? — Попросил Голенев.
— У нас итальянская кухня. Антипасти означает закуски. Это и рыбная нарезка и маленькие бутербродики. А мясо «по-римски» — баранина тушеная в вине с артишоками и картофельной запеканкой. Очень вкусно.
— Если за эти деньги окажется не вкусно, я вас расстреляю. — Предупредил Олег. Официант вздрогнул и побледнел. Голенев понял, что в этом заведении его заява выглядит вполне реалистично, но разубеждать холуя не стал. Тот так и отбыл с бледным лицом походкой робота. Или угроза подействовала, или итальянская кухня не зря почиталась гурманами. Закуски оказались вполне съедобными, а мясо, действительно, великолепным. И хотя ужин обошелся клиенту в пенсию ветерана с тридцатилетним стажем, Голенев не расстроился. Он даже согласился было на десерт, но в кармане запел мобильный. Официант тактично удалился. Олег достал трубку и узнал голос жены:
— Милый, тут у нас соседка бьется в истерике. Тебя требует.
— Какая соседка? — Не понял Голенев.
— Ксения Завалишина. У нее пропал муж. Она уверена, кроме тебя, никто не поможет.
— Дай ей трубку. — Попросил Голенев. Ира выполнила его просьбу, и муж услышал стенанья рыдающей женщины. Ничего путного он от нее не добился, но обещал по приезде, обязательно к ней зайти. Закончив разговор, от десерта отказался, расплатился и вышел. Еще полчаса назад Олег предполагал ночевать в Москве. Утром выслушать сообщение лечащего врача Нино, а потом возвращаться домой. Но после разговора с Ирой понял, что вернется сегодня. Возможно, плачущий голос Завалишиной привел его к этой мысли, а, возможно, лишь всколыхнул те тревожные предчувствия, что ощущал в себе и до этого. Но чтобы не привело его к этому решению, оно состоялось, и он сегодня любым путем в Глухов вернется. Пронаблюдав, как на Тверской обреченно замер транспорт, решил не рисковать и отправился на метро. К автовокзалу на Щелковской добрался без приключений. До отхода автобуса оставалось два часа. Олег, решив, что ужин и так сделал его транжирой, а теперь воспользовавшись самым демократичным видом транспорта, он себя сам за это накажет, приобрел билет. О том, во что ему обошелся вертолет плюс лечение грузинки в медицинском центре, Голенев не думал. Это были траты необходимые, а потому не подлежащие обсуждению даже с самим собой. А вот ужин в кафе с итальянской кухней нечто совсем другое… Подобное расточительство бывшему афганцу казалось верхом пижонства. А пижонства он терпеть не мог.
— Господин Голенев? — Олег обернулся. За ним стояли два крепких молодых мужчины со спокойным выжидательным выражением на лицах. Олег это выражение хорошо знал и про себя называл «служебным».
— Да, это я. Чем провинился?
Один из мужчин улыбнулся одними губами:
— Почему провинился? Мы этого не говорили.
— Если к вам обращаются сотрудники определенных служб, это подразумевается. — Улыбнулся в ответ Голенев.
— На лету крылья обрезаете. — Ответил мужчина, и оба раскрыли перед отставным капитаном корочки сотрудников ФСБ: — У нас к вам, Олег Николаевич, просьба. С вами хочет побеседовать подполковник Молодцов. Это наш шеф. Поэтому мы здесь.
— Пошли. Только я уже взял билет на автобус, а за два часа с вашими московскими пробками вернуться к отправлению не успею.
— Не беспокойтесь. Проблему вашей доставки в Глухов мы возьмем на себя.
Больше вопросов Голенев не задавал, а молча вышел за сотрудниками ФСБ и уселся в их машину. Ехали не слишком долго. Или водитель знал тайные, свободные от пробок, маршруты, или простое человеческое везение, но через сорок пять минут машина свернула на Кузнецкий мост и остановилась. Голенева провели через несколько постов охраны, и подняли на лифте. Перед кабинетом один из сопровождающих на мгновенье задержался и негромко сказал Голеневу:
— Владимир Андреевич просил нас быть с вами пообходительнее. Надеюсь, ни чем не обидели?
— Все нормально, мужики. — Улыбнулся Голенев и вошел в приемную. Молодой человек за письменным столом тут же выскочил навстречу:
— Вас ждут. — И распахнул дверь в кабинет. Первое, что увидел Голенев, был знакомый ему журналист Женя Рунич. Видимо Олег не смог скрыть удивления. И удивился отставной капитан вовсе не месту встречи. Он помнил, что журналист оставался в Глухове. Пока раздумывал, из-за письменного стола поднялся мужчина лет на двадцать старше Голенева и, протянув руку, представился:
— Молодцов, Владимир Андреевич.
— Рад познакомиться, подполковник. — Улыбнулся Голенев, отвечая на крепкое рукопожатье.
— Вижу, вы удивлены встрече со своим знакомым?
— Не самой встрече, а чудесному явлению господина Рунича в Москве. Я то летел по небу…
— Ничего, иногда по земле бывает быстрее. — Ответил Молодцов и указал на кресло: — Мы с вами, Олег Николаевич, некоторым образом тоже знакомы. Правда, до этого лишь заочно.
— Не припомню, товарищ подполковник.
— Не так давно некий наш коллега из южного Бирюзовска попросил своего родственника Тихонева опекать в столице бывшего афганца Скворцова. Что и было исполнено. Видите, как витиевато. Но по-другому не получится…
— Да, Сережа Скворцов мне рассказывал. Теперь я понимаю, кому обязан помощью с анализом ДНК, но думаю и не только…
— И правильно думаете. Кстати, и господин Рунич тоже сильно нам помог разобраться в истинном лице политика Соловьевой. Так, что и ему можете сказать спасибо.
— Ну, чем я помог? Только страху натерпелся. — Возразил журналист.
— Не скажите, Женя. Вы не стали темнить и все сразу выложили начистоту. Тем самым, сохранив нам время.
— Ну, если только этим… — Улыбнулся Рунич. Голенев уже слышал от него всю историю. Евгений случайно обнаружил в Москве мамашу Соловьевой. Смертельно больную женщину на вокзале еще и обокрали. Женя привез ее к себе на ночлег, а на другой день устроил в Онкологический центр. Материал, что родительница преуспевающего политика брошена дочерью умирать под забором, сулил газете скандальную сенсацию. Но шеф Рунича решил заработать больше прошантажировав Соловьеву, сорвать куш с нее самой. Но переоценил свои силы. Ее подручные убили главного редактора и сожгли газету. Месть шантажисту бандиты выдали за гнев поклонников певицы, что газета нелицеприятно подала на одной из своих обложек. Афганцы друзья Голенева из Бирюзовска уже следили за людьми Соловьевой. От них Молодцов и узнал, кто на самом деле стоит за этими преступлениями. Оставалось уточнить подробности. Подполковник допросил молодого корреспондента Евгения Рунича и тот все ему вывалил. Женя чудом остался жив, но зато потом, не без помощи Владимира Андреевича занял место своего погибшего шефа. Да и поездкой в Глухов он был обязан Молодцову. Это старый чекист посоветовал молодому редактору взять интервью у отставного капитана, а ныне владельца огромного состояния. Настроение и гражданская позиция людей такого масштаба, естественно, интересовало органы ФСБ. А приход к власти в районном центре молодых специалистов с дипломами университета Ее Величества, тем более.
Секретарь внес на подносе чашечки с кофе и крекеры. Предложив посетителям угощаться, хозяин кабинета перешел к делу:
— И так, господа, как говорится, долг платежом красен.
— Чем могу, Владимир Андреевич. — Откликнулся Голенев.
— Слово молодым — улыбнулся подполковник и повернулся к Руничу: — Давай Женя, плавно и не торопясь…