Гена Кащеев пока ничего не знал о провале своего подручного в Лазоревске. Получив от Чирика отчет о показательном убийстве адвоката, он помощника похвалил. Для Кащеева было важно, чтобы Голенев заработал репутацию криминального авторитета, и при помощи шестерки он своего добился.
Теперь настало время заняться большой политикой и разыграть карту кандидата в мэры. Кащеев долго думал, на кого делать ставку. Больше всех подходил на пост городского головы Остап Максюта. Это был единственный профессиональный хозяйственник из людей Кащеева. Но хохол отличался упрямым характером и, заделавшись начальником города, с точки зрения Гены, становился непредсказуемым. А вложить кучу денег и получить коленом под зад Кащеев вовсе не хотел. Поэтому он выбрал Славу Стеколкина. Чиновник по делам недвижимости был покладист, не очень умен, но и не полный болван. А главное, в чем Кащеев сохранял уверенность, Стеколкин не сбрыкнет, поскольку труслив и не самостоятелен в решениях. А что еще нужно от руководителя такого ранга?
Кащеев пригласил Стеколкина в свое кафе отобедать вдвоем.
Вячеслав Анатольевич, в придачу ко всем своим добродетелям, отличался пунктуальностью и ровно в два часа дня вошел в зал Какманду. Официантка Светлана тут же провела его в кабинет для вип гостей, где его уже ждал хозяин. Кащеев уважительно приподнялся с диванчика и пожал Стеколкину руку. Все же он принимал будущего мэра.
— Присаживайся, Слава. Как ты относишься к клевому куску мяса?
Стеколкин выразил полную готовность уничтожить бифштекс и, предвкушая вкусную и качественную трапезу, довольно потер пухлые руки. До еды чиновник был жаден, особенно на халяву.
— А по десять капель? — Продолжал соблазнять Кащеев.
— Мне же еще работать… Сегодня приемный день.
— По такому поводу грех не выпить.
— А что за повод?
— Я решил сделать тебя мэром города.
— Как это?
— Очень просто. Первого сентября произойдет официальное выдвижение кандидатов. Ты будешь в списке первым.
— А я справлюсь?
Кащеев усмехнулся:
— Мы справимся.
— А что мне для этого делать?
— Ничего делать не надо. Будешь читать про себя в газете, какой ты умный, честный и справедливый. А спросят, ответишь: для тебя самое главное искоренить в городе криминал, дать людям работу и социально защитить инвалидов, детей и стариков. Эту байку придется вызубрить наизусть.
— То же самое говорит мэр Постников.
— Все говорят, но никто не делает. — Успокоил бандит начинающего политика.
— А мне дадут текст? — Продолжал волноваться будущий мэр.
— Я тебе все дам. И даже денег…
Стеколкин сразу повеселел:
— Тогда выпьем.
Светлана принесла бутылки и закуски. Кащеев разлил водку и уже приготовился сказать тост, но в дверь заглянула Мака:
— Можно тебя на минутку? — Подруга бандита никогда не появлялась во время его мужских застолий. Кащеев понял — что-то случилось. Он поставил на стол рюмку и вышел.
— Тебе какой-то хмырь с юга звонил. Там Чирика повязали. Кажется, он жену Коленева зарезал. — Без всяких эмоций сообщила Мака.
— Можешь, поточнее?
— Больше он ничего не сказал…
Кащеев выругался и побежал домой.
Стеколкин остался за столом, размышляя, как поступить. Выпить одному вроде не прилично, а ставить рюмку обратно — плохая примета. Кащеев не приходил, и чиновник решился. Он опрокинул рюмку и торопливо принялся закусывать. Закуски становилось все меньше, а Кащеев не появлялся. Наконец хозяин вошел в кабинет, но за стол не сел:
— Слава, базар отменяется. Вечером собери Максюту, Курдюка и Паперного. Ждите меня до упора.
— А что случилось?
— Тогда и узнаешь… — Бросил Кащеев и тут же покинул озадаченного Стеколкина. Тот посидел некоторое время, ковыряя вилкой отварной язычок, затем быстро выпил еще рюмку водки, торопливо уничтожил остатки закусок и, аккуратно промокнув губы салфеткой, отправился на работу. Сегодня, сразу после обеденного перерыва, Стеколкин ждал двух посетителей, за счет которых наделся поживиться, и опаздывать на встречу с ними не хотел. Должность мэра рассудительный чиновник воспринимал, как журавля в небе, а взятку, как синицу в руках. А как учит народная мудрость, синица в руках куда надежнее.
В русских южных городах просыпаются рано. В шесть часов утра прилавки базаров заполнены. Продавцы на месте, хозяйки стараются успеть к прилавкам раньше товарок. Самое лучшее разберут ранние, соням достанутся остатки.
И сегодняшнее утро в Лазоревске мало отличалось от других, пока не появились мальчишки, продавцы газет. Они бежали по базару с криками: «Убийцу поймали»! Покупатели и продавцы тут же забыли о своих меркантильных интересах. Газета пошла по рукам. Ее читали вслух. На первой полосе Лазоревский «Поморник» опубликовал подробную статью о гибели жены кооператора Коленева. Она погибла от рук того же бандита, который накануне зарезал адвоката Лапочкина. В статье рассказывалось и о признании уголовника по кличке Чирик во всем содеянном. Статью иллюстрировали портрет живой и веселой Тони, и фото криминального эксперта, запечатлевшее страшные останки обезглавленного адвоката рядом с его загубленной собакой.
Через час возле офиса Голенева собралась огромная толпа. Люди несли цветы, многие плакали. Суровые лица, крепко сжатые зубы, тихие проклятья в адрес убийцы. Словно с небес, над головами собравшихся поплыл плачущий голос скрипки. Народ расступился. Моня Корзон, не прекращая музицировать, прошел по живому коридору и поднялся на крыльцо. Маэстро играл, прикрыв глаза, не вытирая сбегающих по щекам слез. Он плакал вместе со своей скрипкой. Печальная мелодия объединила всех, кто пришел выразить Голеневу свои соболезнования и поддержку. Они не просто сочувствовали потерявшему жену кооператору. Люди поняли, что ошиблись, посчитав его бандитом и убийцей, и теперь винились за это.
Олег вышел из офиса, обнял скрипача и поклонился собравшимся. Кто-то крикнул — «Держись, капитан, мы с тобой». Тут же выстроилась очередь желающих пожать молодому вдовцу руку. Слов никто не говорил, за всех говорила скрипка Мони. Очередной горожанин смотрел Олегу в глаза, следовало молчаливое рукопожатие, и подходил следующий. Олег уже потерял чувство времени и пространства, а народ все подходил.
Толпа не расходилась до вечера. Одни сменяли других. На жару никто не обращал внимания. Моня Корзон играл пять часов подряд. Он играл до тех пор, пока в толпе не заметили, что он едва держится на ногах. Старого музыканта подхватили десятки рук и отнесли к дому.
Олег сидел в офисе с Нелидовым и бухгалтершей Фаей. Директор передавал дела приемнику. В том состоянии, что он находился, беседовать о производстве и планах на будущее Голеневу было тягостно. Но он умел зажимать свои эмоции. Боевой афганский опыт многому научил капитана. Закончив с бумагами, Олег отпустил Фаину, и они остались вдвоем с бывшим подводником. Алексей Михайлович встал, прошелся по кабинету и остановился у окна:
— Смотри, люди до сих пор не разошлись, а время уже позднее.
— Да, народ меня здорово поддержал. Не хотелось бы уезжать из города, оставаясь в их глазах преступником.
— Если честно, я думал, ты этого ублюдка прибьешь. — Признался Нелидов: — Никак не предполагал, что ты его сдашь в милицию.
— Ему все равно не жить. Кащеев, когда узнает, что Чирик его сдал, добьет в лагере. А для меня он всего лишь шестерка убийцы. Это Кащеев затеял свою игру, и его, можешь не сомневаться, я в живых не оставлю.
— В этом я и не сомневаюсь. Но одному завалить такого зверя трудно. Я хочу поехать с тобой.
— Нельзя оставлять кооператив, да и рисковать вашей жизнью я не намерен. — Возразил Голенев. Хотя желание Алексея Михайловича его согрело.
— Несколько дней кооператив обойдется и без директора.
— Не обойдется. А развалить дело, которому отдал столько сил, мне обидно. К тому же Хорьков и еще несколько ребят из афганцев и так едут со мной.
— Ты меня прости за тот разговор.
— Какой разговор?
— Когда я вас выселять собрался.
— Не надо, Алексей Михайлович. На вашем месте я бы поступил точно так же. Все нормально. — И Олег крепко пожал руку бывшего подводника.
— Большие деньги пахнут кровью. — Сделал вывод Нелидов.
— Скоро и у вас появятся большие деньги. Подумайте, еще не поздно отказаться.
— Нет, сидеть дома и ждать смерти еще хуже. Пенсия не для меня, а смерти я не боюсь. Сорок футов над кормой хорошая школа. — Вздохнул Алексей Михайлович и достал из портфеля бутылку водки и две груши: — Давай помянем Тоню. Завтра в Глухове ты это сделаешь, как полагается, а здесь так, по-мужски.
Мужчины молча выпили, и Олег понял, что у него кроме Постникова появился на свете еще один друг, к которому он сможет обратиться днем и ночью. Не договариваясь, оба поднялись и выпили на брудершафт. Обнялись, поцеловались и через черный ход вышли на улицу. Принимать соболезнования молодой вдовец уже устал, а перед парадным еще оставалось человек десять сочувствующих горожан.
Кащеев сидел в пустой церкви и молился. Бандит понял, что теперь его спокойной домашней жизни наступает конец, и просил Господа о помощи. Он знал одну молитву и повторял ее быстрой скороговоркой:
— Господи, прости и помилуй, Господи прости и…
В темной церкви горела свеча только перед ликом Спасителя. Господь взирал с новой лакированной доски безразличным остановившимся взглядом. Это была икона, которую привез отец Василий из Москвы. Кащеев дал на ее покупку настоятелю своей церкви двести долларов и был уверен, что тот заплатил художнику меньше и на нем заработал. Но теперь, когда душа самого батюшки предстала перед Всевышним, суд Кащеева ему был не нужен.
«Вернусь, привезу нового настоятеля», — решил Гена Кащеев и, еще раз перекрестившись, вышел. Старательно заперев церковь, он зашагал к себе домой. Днем Геннадий принимал Стеколкина и поручил тому привести коллег. Чиновники уже ждали. Их встретили у ворот и провели к нему шестерки. С сегодняшнего дня бандит усилил охрану своей территории. Высокий забор, огораживающий его владения, имел сверху оголенные провода, которые по ночам находились под напряжением, у запертых ворот дежурили четыре охранника, еще десять обходили объекты, наблюдая не проник ли кто-нибудь на участок. Внутри, в каждом магазине, ресторане Какманду и мастерских автосервиса, также несли вахту его люди. Но уголовный авторитет чувствовал, что все его усилия недостаточны. Гена впервые ждал войны со страхом. Его противник умел воевать лучше, потому что это была его профессия.
Мака открыла дверь. Она как всегда пребывала в костюме Евы, но сегодня набросила на себя передничек. Кащеев спросил:
— Пришли?
Она кивнула, и молча уплыла в глубь дома. Геннадий вошел в гостиную. Паперный, Курдюк, Стеколкин и Максюта сидели в креслах. Начальник милиции курил. Его пепельница уже не вмещала окурки, и хозяин понял, что гости ждут его давно.
— Я завтра уеду. — Заявил он вместо приветствия. Чиновники молчали, не зная как реагировать. Кащеев оглядел присутствующих, выдержав театральную паузу. Гости продолжали молчать. Хозяин уселся в кресло, забросив ногу на ногу: — Вы выдвинете в кандидаты на пост мэра Стеколкина, и выборы проиграете. Но так надо. Постников победит, и вы все бегом его поздравлять.
— Я чего-то не понимаю? — Первым подал голос Курдюк.
— А тебе и не надо ничего понимать. Вы должны стать самыми верными друзьями победившего на выборах мэра. Теперь это ваша главная задача. Поддерживайте его во всем, радуйтесь, словно победил ваш родной брат.
— Ты что, охренел!? А как же приватизация завода? Как все наши планы? — Возмутился Максюта.
Кащеев его перебил:
— Всему свое время. Пока делайте, как вам говорят. Меня хоть здесь и не будет, знать буду все. Каждый ваш шаг мне донесут. А теперь уходите. Больше здесь вам появляться нельзя.
Так ничего и не понявшие чиновники переглянулись и встали. Дежуривший при доме Рублик принял их у дверей и провел к воротам.
Кащеев запер парадное на все замки и позвал Маку:
— Собирайся. Рано утром мы уезжаем.
— Ты уезжаешь. — Ответила Мака: — Я остаюсь.
— Что? — Геннадий начал бледнеть от бешенства.
— Что слышал. Хочешь, чтобы все разворовали? Я останусь, и пригляжу за домом и хозяйством. Мне бояться нечего. Он с бабами не воет…
— Черт с тобой. — Тут же остыл бандит: — Может, ты и права.
Мака не ответила, повернулась и пошла в свою комнату. Кащеев догнал ее, пихнул на диван. Мака терпеливо вынесла его страсть. Потом он ушел, и она слышала, как он открывает шкафы, роется в тайниках, собирает чемоданы.
— Видно, надолго отчаливает, сволочь. — Подумала она и улыбнулась. Тихая и внешне покорная Мака давно ждала своего часа. Теперь он настал. Все царство ее милого, безо всякой борьбы плывет ей в руки. С завтрашнего дня хозяйкой будет она, и все его шестерки станут лизать ее костлявую задницу.
По дороге в аэропорт Адлера траурный лимузин с телом Тони сопровождала бесконечная колонна автомашин. Сорок восемь кооператоров из Лазоревска, деловые партнеры Олега, его сотрудники, знакомые и вовсе незнакомые люди, все кто хоть немного знал бывшего афганца или слышал о нем, ехали сейчас по шоссе в траурной колонне.
Вчера Лазоревск пришел поддержать Олега к его офису, сегодня город прощался с Тоней.
Ритуальный лимузин службы аэропорта пропустили на летное поле. Вместе с ним еще две машины. В первой Голенев с Хорьковым, во второй Скворцов с афганцам из летучего отряда. На третьей Нелидов с женой и дочерью. Афганцы не дали Олегу прикоснуться к гробу, сами занесли его в самолет, и накрыли венками из живых цветов. У трапа Олег простился с Нелидовыми. До них доносился разноголосый хор автомобильных гудков. Десятки машин из сопровождающей колонны, сигналя, разворачивались на площади аэровокзала, и медленно катили назад. Эти сигналы звучали до тех пор, пока их не заглушил рев двигателей лайнера.
Самолет поднялся в воздух. Голенев оплатил рейс, и посторонних на борт не сажали. В салоне на тридцать пассажиров летели пять человек. Сам Олег, Степан Хорьков с Сергеем Скворцовым, и двое бойцов из летучего отряда.
Стюардесса прикатила тележку с прохладительными напитками. Никто к ним не прикоснулся. Девушка тихо укатила бутылки обратно. Летели молча. Олег несколько раз перечитал письмо Постникова и вчера говорил с ним по телефону. О событиях в Глухове он был проинформирован. Но строить планы мести, не предав Тоню земле, не желал. Пока он оставался только со своим горем. Олег вспоминал каждую минуту, что они провели вместе. С того вечера, когда он пришел на ужин к кооператорам, до их последнего разговора дома. Он слышал голос Тони, видел ее глаза, помнил улыбку, а потом холодный мрамор ее застывшего лица. Он еще не простился с ней. Она пока жила в нем и не отпускала.
В Домодедово, так же как и в прошлый прилет, моросил дождик. Постников прислал прямо в аэропорт ритуальный автомобиль и автобус. Здесь их ждали родители Тони. Павел Дорофеевич поддерживал жену и старался на людях сдерживаться. Голенева они ни в чем не винили. Тесть обнял Олега, и только в этот момент его плечи дрогнули. Вера говорить не могла и выглядела скверно. Глаза опухли, щеки покрылись розоватыми пятнами, руки тряслись. Олег прижал тещу к себе:
— Прости меня, мать, не уберег нашу девочку…
— Ты хоть нас теперь не бросай. — Прошептала женщина.
— Я вас никогда не брошу. Вы мне родные до смерти.
— Олежек, ее-то за что?
— Встретила одного бандита. Он испугался, что она его узнала. Вот и все…
Через час они уже катили по шоссе в сторону Глухова. Дождь моросил всю дорогу. Август заканчивался, клочьями начинали желтеть березы, и темнело рано. К дому они добрались в сумерках. Въезжали в город мимо вотчины Кащеева. Олег слышал из окон кафе Какманду громкую музыку. Он скрипнул зубами и отвернулся.
Утром Тоню похоронили. Глуховское кладбище расположилось в реденьком лесочке на границе города. За ритуальным лимузином катил всего один автобус, казенная «Волга» мэра и пикапчик с венками. После проводов в Лазоревске процессия выглядела более чем скромно.
На кладбище приехали только близкие. Со стороны Олега — Тихон с женой Татьяной, Руфина Абрамовна и афганцы, прибывшие вместе с ним из Лазоревска. Со стороны Вислоуховых несколько человек из родни и мужичок с хитроватым взглядом. Голенев всех видел впервые. Мужичок ему не очень понравился, и он деликатно поинтересовался у тестя, кем он им приходится. Павел Дорофеевич сообщил Олегу, что мужичка зовут Дениской. Он бывший бандит, брат Мамона. Это Дениска выволок избитого кооператора в тот злополучный день из ангара лесопилки, чем спас ему жизнь. Люди Кащеева Павла Дорофеевича в живых бы не оставили. Теперь Дениска работает с ним на лесопилке.
Голенев во время ритуала несколько раз заметил на себе любопытный взгляд раскаявшегося уголовника. Но внимание Олега было поглощено скорбной церемонией, и о посторонних вещах думать он не хотел.
Тоню закопали рядом с бабушкой, под старой рябиной. Гроздья ягод уже успели покраснеть и ярко пылали на утреннем солнце. Долгих речей никто не говорил. Вдовец попросил прощения у покойной жены и ее близких. Он стал невольным виновником ее гибели и будет помнить об этом до конца своих дней. Пламенный монолог произнес Постников. Как всегда, о чем бы он не говорил, все сводилось к политике. Тихон пытался успокоить друга, доказывая, что вины Олега в смерти Тони нет. Она стала жертвой реформ нового времени. Ее погубили темные силы из тех, кто мешает стране вырваться из пут прошлого. От лица афганцев Скворцов произнес всего три слова «Мы с тобой, капитан».
Проникновеннее всех сказала директриса приюта. Межрицкая видела Тоню однажды, но сразу поняла, что перед ней настоящий чистый человечек. Отец Тони говорил долго, вспоминал дочку маленькой, винился, что мало баловал ее при жизни, потом сбился и заплакал. Вера вышла, пыталась что-то произнести, но не смогла, комок подступил к горлу.
Поминки устроили в квартире родителей. Олег предложил снять зал ресторана «Глухарь», но Вера настояла собраться у них дома. В чужом месте она стеснялась показывать свое горе.
Стол накрыли соседи. Разносолов не было. Студень, селедка, отварной картофель. Все как проложено. Из напитков только водка. Долго не рассиживались, в будний день многие отпросились с работы. Первым откланялся Постников. За ним потянулись остальные. Дениска, перед тем как распрощаться, вывел Олега на кухню.
— Кащей завалил моего брата. Пользуй меня, в деле. Я давно смекнул пришить гада, но у него слишком много стволов. Одному не подступиться, хотя я знаю его слабинки.
— Спасибо, Денис. Но это мое личное дело. — Ответил Олег.
— Не гоношись, пригожусь.
— Чем же?
— У брата затырен схрон — пять Калашей и два Макарова. Все с начинкой.
— Где тебя найти?
— На лесопилке Павла.
— Мне оружие может понадобиться сегодня.
— Адресок Павел шепнет. И еще, без меня заваруху не начинай. Я нарисую норы его банды. С такой картинкой не фраернешься.
Олег проводил Дениса до двери и вернулся к столу. Народ уже разошелся. Последней поднялась Руфина Абрамовна. Олег пошел ее проводить. На улице она взяла его под руку:
— Держись, мой мальчик. Я понимаю, как тебе трудно.
— Мама Руфа, ты подготовила бумаги на ребят?
Она остановилась и посмотрела на него поверх очков:
— Ты все еще таки хочешь их взять?
— Конечно.
— Ты теперь один.
— Когда решал стать их отцом, я еще не знал Тоню. — Ответил Олег.
Она снова взяла его под руку:
— Дом у тебя получается большой. Я недавно ходила смотреть.
— Какой дом?
— Твой дом, на Вороньем холме. Ты что, таки не знаешь, что строишь дом?
— Понятия не имею.
— Странно. Там целая бригада турецких рабочих вкалывает. Стены уже возвели.
Олег вспомнил, в письме Постников упоминал о сюрпризе.
— Это Тихона самодеятельность.
— Тебе виднее.
— Мама Руфа, пойдем посмотрим?
Они повернули к реке. Стройку на Вороньем холме Олег заметил издали. Он понял, что строительство идет по тому плану, что они в ночь перед его отъездом рисовали с Тоней. Выдержка Олега оставила. Губы его задрожали:
— Мама Руфа, зачем все так несправедливо?! Это ее дом, а она в земле. Почему судьба меня добивает?
— Олежек, ты таки сильный мальчик. А судьба сильных испытывает. Крепись, ты еще молодой, у тебя таки вся жизнь еще впереди.
— Мама Руфа, мне кажется, я тяну уже тысячу лет. Сколько же смертей я пережил. Только за последние полгода потерял двух близких, однополчанина и жену. Нет, я не молод. Я старик.
— Старики не усыновляют сирот, мой мальчик. И хватит раскисать. Если бы я тебе рассказала о своей судьбе, ты бы застыдился. При тебе немцы не расстреливали еврейских детишек. Если бы я была таки мужчиной, я бы задрала платье и показала тебе след от пули. Война меня застала в Одессе. Первый раз поехала отдыхать и оказалась под немцем. Меня тоже расстреливали и бросили в яму. Ночью нас откопали одесситы. Я стонала. Они поняли, что я жива.
— Выходит, мама Руфа, мы с тобой оба воскресли из мертвых.
— Не перебивай старших, это еще не все. Расстреливали меня уже барышней. А пока росла, таки тоже есть что вспомнить… На твоих глазах чекисты не уводили маму и папу. Ты хоть и сирота, но никогда не видел лагеря на Соловках. У него было такое симпатичное название «СЛОН», потом переделали в «СТОН».
— Народ переиначил?
— Вовсе нет, чекисты. СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, а СТОН то же самое, только не лагерь, а тюрьма. Говорят, там забили около миллиона душ. Я ездила на Соловки двенадцатилетней девочкой. В синагоге собирали деньги и накупали продуктов. Я возила родителям посылки, чтобы они не умерли с голоду. Меня пускали в зону. Помню, зимой иду по лагерю, а у монастырских стен стоят скульптуры. Я приглядываюсь и вижу — передо мной мертвецы. Люди, облитые на морозе водой и превращенные в ледяные статуи. И я таки ищу среди них маму и папу.
— Как это может быть?
— Олежек, несколько лет Соловками заведовал настоящий садист. Его потом убрали, но натворить зла он успел много. Да и его преемники были не сильно лучше. Так что, мой мальчик, когда я узнала, что родителей расстреляли, веришь, вздохнула с облегчением. Они хоть не мучились в руках извергов. Пуля таки летит быстро…
— А за что, мама Руфа, арестовали твоих родителей?
— У нас была приличная квартира, соседи написали донос. Маму с папой теперь таки реабилитировали. Мне на Лубянке давали читать бумагу. Их оправдали посмертно за отсутствием состава преступления.
— Это все Сталин. Что это за фигура, на ваш взгляд?
Старая воспитательница снова остановилась и снова посмотрела на своего бывшего воспитанника поверх очков:
— Такой же бандит, как твой Кащеев. Но я тебе скажу, таки масштабы другие.
— Как же вы, ваше поколение допустило бандита к власти?
— Когда Сталин пришел к власти, я таки еще не родилась. Я понимаю, ты считаешь меня глубокой старухой, но мне еще нет и восьмидесяти. — Кокетливо обмолвилась пожилая дама.
— Прости, мама Руфа, я не посчитал. Но ты все равно жила с людьми, которые кричали Сталину ура? Объясни мне, в чем дело?
— Мой Олежка, я старая еврейская женщина. Из моих уст такие слова для русских звучат обидно.
— Я не обижусь.
— Ты плохо слушал мои уроки. А я пыталась вам кое-что объяснить.
— Я был маленький.
— Да, ты был маленький. Я говорила, сколько могла. В программе этого не писали. Официальные историки все беды твоих предков связывали с татаро-монгольским нашествием. Но это, мой мальчик, неправда. При татарах русские города платили дань и жили вполне пристойно. У твоих прапрапрадедушек намечались и некоторые ростки демократии. Это уже потом, после татар, свободных граждан закабалили свои же князья. И началось рабовладение. Длилось оно много веков. А отменили крепостное право на Руси всего сто с лишком лет назад. Холуйство, мой мальчик, это как генетический вирус. Он таки плохо лечится. Холую нужен надсмотрщик с кнутом. Ты думаешь, сейчас, когда Горбачев разрешил нам говорить правду вслух, все довольны? Таки нет, мой Олежек, половина страны и сегодня зовет из могилы Сталина. Слушаться проще, чем думать самому. А кнут — прекрасный стимул для ленивца. Холуй догадывается, что если его не бить, он умрет с голоду… А вот и твои будущие хоромы, можешь полюбоваться.
Они подошли к стройке. Олег не подозревал что, рисуя с Тоней их будущий дом, так размахнулся. Стены уже поднимались выше второго этажа, а до крыши еще было далеко.
Они посторонились, пропустив грузовик с кирпичом. Голенев отметил, что кирпич необычного размера и упакован в специальные контейнеры.
— Большой будет дом. Детям в нем заживется привольно. — Улыбнулась Руфина Абрамовна.
— Дом большой, — согласился Олег: — Но не могу понять, на какие деньги он строится.
— Спроси у своего дружка Тихона. Он таки знает.
Проводив воспитательницу до детского дома, Голенев заметил, что и там кипит работа:
— Неужели Кащеев не соврал? — Удивился бывший афганец.
— Твой бандит никаких денег не дал. Правда, он таки снял нам летний лагерь и прислал работяг. Они два дня поковырялись, а потом исчезли. Деньги нашел Постников, а я рабочих.
— Молодец Тихон. — Олегу было бы неприятно знать, что сиротский дом ремонтируют на деньги убийцы его жены.
Распрощавшись с Руфиной Абрамовной, которая осталась опекать строителей, Голенев зашел к мэру.
Тихон говорил по телефону с Москвой, и Олегу пришлось ждать.
— На какие бабки ты строишь мне особняк? — Спросил он, как только мэр закончил беседу.
— Не волнуйся, турки сами предложили включить в смету отдельный корпус для администрации. Я решил вместо этого отстроить тебе дом. Водитель мне передал ваш с Тоней рисунок, я договорился с архитектором из Москвы, он начертил проект, и работа началась. Твой дом будет закончен вместе с заводом. Так что сразу, так сказать, два новоселья…
— Какое новоселье без Тони….
— Кто же думал…
— Спасибо тебе, Тихон.
— За что?
— За дом, и за все остальное.
— Дом ты сам строишь, на свои деньги, так же как и завод. А про остальное не знаю. Мы же друзья?
— А почему ты спрашиваешь?
— Догадываюсь, ты намерен уничтожить Кащеева? Не вздумай устраивать в городе пальбу.
— Какую пальбу?
— Я вижу, каких молодцов ты привез с юга. Один Хорьков чего стоит. С ними не только Кащеева, Измаил можно брать…
Олег прикинулся простачком:
— У меня даже духового ружья нет!
— Держишь меня, так сказать, за полного олуха?
— Как можно, господин мэр?
— Я тебя предупредил.
— Тогда до завтра.
— Почему до завтра? Приходи к нам вечером ужинать.
— Извини, Тиша, сегодня я бы хотел побыть один.
Постников недоверчиво покосился на друга, но промолчал. Они пожали друг другу руки, и Олег вышел из кабинета.
Мака проснулась поздно. Накануне она почти всю ночь куролесила в Какманду. Любовницу уголовного авторитета трудно было узнать. Обычно из нее слова не вытянешь, а вчера она сама рассказывала анекдоты, приглашала танцевать шестерок Кащеева, пила шампанское и звонко хохотала. Музыку, что гремела в ресторане, можно было услышать за километр. Рублик намекал, что не прочь забраться к ней в постель. Мака врезала бандиту по морде и, сообщив ему, что изменяет Кащееву только когда тот дома, отправилась в коттедж в полном одиночестве.
Мака знала про Кащеева все. Любовник не отличался трепливостью. Но она собирала обрывки его телефонных разговоров, реплики компаньонов и шестерок, втихую копалась в его бумагах. Из мелких деталей складывалось широкое полотно деятельности уголовного авторитета. Мака уважала секс и не боялась заниматься им в экстремальных условиях. Она переспала почти со всеми его помощниками в его доме, с удовольствием бегала к отцу Василию, когда милый уезжал по делам, и изо всех вытягивала информацию. Ей даже удалось сделать дубликат ключей от его сейфа. Но у Кащеева Мака денег не воровала. Он это знал и ценил в своей любовнице. Кащеев был очень богат и очень жаден. Мака подозревала, что он иногда специально оставлял пачки денег на видных местах, чтобы проверить ее честность. Но крохи с бандитского стола ее не интересовали, она хотела все.
Голенев подвернулся весьма кстати. Тертая дева с одного взгляда просекла, что перед ней парень крепкий. Таких рядом с Кащеевым она раньше не встречала. Когда выяснила, что бывший афганец овдовел, расколол Чирика и сдал его ментам, поняла — теперь начиналась ее игра. Это она предупредила любовника, когда он обрабатывал Стеколкина на роль будущего мэра. Кащеев скрылся, оставив ее за хозяйку. Все его прислужники, боевики и телохранители с момента его исчезновения подчинялись ей.
Мака приняла душ и уселась за туалет. Она любила ходить по дому голая, не обращая внимания на кощеевских прихвостней. Их она использовала как мужчин, но за людей не считала, а животных стесняться смешно. Позволяла она себе немного эмоций только с Чириком. Этот бандит совмещал ласковые манеры с изуверской жестокостью. Странное сочетание его качеств Маку по-женски волновало. В остальных она видела лишь прислугу. Вчера, еще до гулянки, Мака раздала им всем задания. Рублика она посадила в офис и поручила ему отвечать на звонки. Кто бы не звонил Кащееву, надо говорить, что хозяин вчера всю ночь гулял, а сегодня отсыпается. Четверых она послала в город следить за Голеневым, десяток держала на территории и на торговых объектах. Оставшимся не у дел приказала не пить, далеко не отлучаться и ждать ее распоряжений. На два часа дня Мака объявила сходняк в Какманду.
До двенадцати занималась лицом. Она приравнивала свою внешность к боевому оружию и за собой следила. Покончив с макияжем, потянулась, как кошка, щелкнув суставами, и пошла одеваться. Вчера, в ресторане, она красовалась в вечернем платье от Том Клейн, сегодня прикинулась в джинсы и черную водолазку. Костюм превращал ее и так худющую фигуру в нечто змеиное. Завтракать не стала, выпила маленькую чашку крепкого кофея и съела сухой хлебец с маслом и зернистой икрой.
В два часа направилась в Какманду. Бандиты уже собрались в вип кабинете. Внешне они себя вели развязнее, чем при Кащееве, но Мака быстро их приструнила:
— Хотите получать бабки, Кащей для вас теперь я.
Мужики притихли.
— Не возникай, Мака, мы все понимаем. — Миролюбиво заметил Рублик, который считался у них теперь за главного.
— Понимаете, и молодцы. Кащей предупредил, что Коленев пойдет на штурм. Он думал, что афганец это сделает на второй день после приезда. Я уверена, что он придет сегодня.
— Подстрелим, как тетерева. — Усмехнулся Рублик.
— Никакой стрельбы. Вы все к ночи исчезните с территории.
— Ты не того? — Рублик покрутил пальцем у виска.
— Хочешь проверить?
— Нет, но почему нам линять? Что ты одна баба можешь?
— Больше, чем вы все. — Усмехнулась Мака: — Запоминайте, до темноты все как обычно. Стемнеет, линяйте. Но так, чтобы ваш уход никто не засек. Лучше через овраг за сервисом. Кустов в овраге нет, дальше поле, спрятаться трудно. Скорее всего, они уже зыркают на нас со стороны города и развилки. Все магазины, автомастерские и Какманду на ночь не запирать. Только ворота. Коленев не вор, ему Кащей нужен.
Рублик насупился:
— А если они все от злости расхерачат, кому отвечать?
— Я отвечу.
Бандиты расходились молча. Мака заказала себе осетрину на вертеле, с аппетитом пообедала, вернулась в коттедж и больше до ночи на улицу не выходила.