Незадолго до рассвета пятеро мужчин вышли из парадного пятиэтажки и тут же растворились в темноте. Каждый шел своим маршрутом, и каждый знал место встречи. Ровно через тридцать пять минут они встретились в овраге, возле кощеевских авторемонтных мастерских. Олег раздал оружие. Три Калашникова и два Макарова Дениска ему отдал бесплатно. В разборке с Кащеевым он потерял брата и люто ненавидел убийцу.
Еще четверть часа молча слушали ночь. Ничего подозрительного не заметили. Первым пошел Олег. Он забрался на забор, набросил на оголенный провод резиновый коврик, и перемахнул внутрь. Остальные последовали за ним. Коврик запрятали в крапиву. Дальше двинулись по двое. Напарник прикрывал напарника. Замыкал группу Хорьков, он прикрывал всех. Двигаться приходилось перебежками вдоль стен зданий. Кащеев наставил много фонарей, и территория прекрасно освещалась. Они уже добрались до «задков» ресторана Какманду, и не встретили ни единой души. Внутренне напряжение от этого только нарастало. Олег стискивал левой рукой Макарова, а в правой держал заправленную в рукав для броска финку. Скворцов осторожно дернул ручку служебной двери ресторана. Она открылась. Голенев с Хорьковым вошли внутрь. Остальные остались на улице. Держа автоматы наготове, Скворцов и его товарищи, прижавшись к стене, ждали.
Олег с Хорьковым, бесшумно ступая, исследовали ресторан. Осмотрели кухню, кладовку с холодильными камерами, кабинет для гостей. Нигде никого. В зале один столик оказался накрыт. Голенев посчитал приборы, насчитал пять. Вилки и ножи чистые, закуски не тронуты.
— Неужели Кащеев решил устроить спектакль с угощением. — Подумал он.
Столик освещала маленькая лампочка, остальной зал тонул во мраке. Они обошли его по стенам. Никого и там ни обнаружив, вернулись к черному ходу:
— Пусто. — Шепотом сообщил Голенев Сергею.
— Чертовщина какая-то… — Так же шепотом ответил Скворцов: — Может, вся банда в коттедже хозяина?
Олег так не думал:
— Ну это же полная дурь.
— У бандитов свои примочки. — Проворчал Хорьков.
— Нет, здесь что-то не так. Не могу понять, что он задумал.
— Скоро поймем. — Заверил Сикворцов. Чтобы добраться до коттеджа Кащеева, надо было пересечь сильно освещенный участок. За домом темнела церковь и рубленный из бревен домик настоятеля. Там горел один фонарь, и светил он тускло. Олег, пригнувшись, перебежал к коттеджу первым. Шкурой ждал пули. Но выстрела не последовало. Полная тишина и никакой жизни. За окном одной из комнат бандита горел свет. Голенев постоял несколько секунд на крыльце, и дал знак товарищам. Они перебежали освещенный участок. Трое окружили дом, Степан встал рядом с Олегом на крыльце. Выждали несколько секунд, переглянулись. Голенев взялся за ручку двери и осторожно потянул на себя. Дверь бесшумно отворилась. Они вошли в темный холл. Хорьков нащупал на стене выключатель.
Голенев перехватил его руку. Он помнил расположение комнат и мог ориентироваться в темноте. К тому же уличные фонари через окна достаточно освещали помещение. Они проходили комнату за комнатой, и везде пусто. Свет, который Олег видел с улицы, горел в спальне. Голенев заглянул в нее и увидел широкую кровать с белоснежным бельем. Одеяло в крахмальном пододеяльнике оставалось приоткрытым, словно приглашая хозяина ко сну. Но его как раз в спальне не было. Скворцов и его бойцы сигналов не подавали, что означало отсутствие новостей и на улице. Олег и Хорьков осмотрели каждый закоулок. Степан даже обнаружил кнопку от потайной дверцы в кабинете Кащеева.
— Загляни сюда. — Шепнул он Олегу. Тот подошел и увидел арсенал бандита.
— Роту можно вооружить. — Прикинул Голенев, оглядывая винтовки и пистолеты. Оружие крепилось в специальных зажимах, и все зажимы, кроме одного, оказались занятыми.
— Похоже, он прихватил одну винтовочку. — Заметил Хорьков.
Больше им в доме делать было нечего. Из необработанных помещений на территории кооператива оставался только сруб священника и церковь. Афганцы двинули туда. Они все еще держались стен, но чувство опасности понемногу бойцов отпускало. Домик священника так же никто не запирал. Они осмотрели разбросанные коробки и пустой шкаф. Постель батюшки не отличалась чистотой и напоминала ложе бомжа. Тут было все ясно, человек собрал вещи и уехал. Голенев покинул домик и в сопровождении афганцев, зашагал к церкви. Перед входом, бойцы переглянулись. Входить в храм, даже бандитский, с автоматами на перевес им было неловко. Но Голенев приказал не расслабляться. Он отворил двери, они вошли и замерли. Царские врата освещал канделябр с тонкими восковыми свечами. Перед ним стояла совершенно голая Мака и, не мигая, смотрела на пришельцев. Голенев помнил, что подруга бандита предпочитает в доме одеждой не пользоваться но, увидев ее нагишом в церкви, растерялся. Хорьков чуть не выронил пистолет.
— Попроси своего друга выйти. Здесь кроме меня никого нет. — Попросила Мака грудным голосом. Голенев кивнул напарнику и тот, попятившись к двери, удалился. Мака продолжала, не мигая, рассматривать Олега: — Убери свою пушку, тут церковь.
Олег опустил пистолет, подумал, что голой женщине оружие спрятать негде, и засунул Макарова в карман:
— Что все это значит?
— Это значит, я тебя жду.
— Зачем?
— Есть разговор.
— О чем нам говорить?
— У нас много тем для беседы.
— Например?
— Например, тебе нужен Кащеев, я тебе его отдам.
— Почему я должен тебе верить?
— Поверишь. Еще у меня есть одна бумага, которую я намерена тебе продать за поллимона баксов.
— Я не покупаю ценных бумаг.
— Не купишь сейчас, заплатишь потом вдвое.
— Не надо меня пугать. Давай закончим с Кащеевым. Где он?
— Он в Москве.
— Что он там делает?
— От тебя прячется.
— А где его люди?
— Я их отпустила. Не хотела, чтобы эти козлы помешали нашему разговору.
— Что ты просишь за Кащея?
— Хочу, чтобы ты его убил.
— Зачем тебе это?
— Надоело быть его подстилкой. Слишком жадный парень.
— Говори адрес.
— Не так сразу. Я тебе не нравлюсь? Ты теперь без женщины, может, сначала поиграем?
— Ты спятила?
— Почему? Боженьку стесняешься? Так это он дал нам радость любви.
— Любви, но не свинства.
— Ты еще будешь морали мне читать? Дурак. Не хочешь, адрес не скажу.
— Сука ты. — Не выдержал Голенев.
— Лаяться в церкви грех. — Мака подошла к Олегу, расстегнула ему рубашку и стала гладить грудь: — Сколько у тебя шрамов… Ты и вправду крутой. — Ее рука скользнула ниже.
— Не здесь и не сейчас. — Отстранил ее Голенев: — Получу адрес, возможно, я тебя и навещу.
— Ладно, так и быть. Но у меня условие.
— Еще одно?
— Секс удовольствие. Я о деле.
— Выкладывай?
— Ты замочишь его так, чтобы об этом никто не знал. Труп найти не должны.
— Что же, мне его кремировать прикажешь?
— Техника не мое дело. Решай сам. Но Кащеев должен исчезнуть, раствориться, сгинуть.
Олег задумался. Ему раньше не приходилось решать подобных оперативных задач. Мака воспользовалась моментом и снова прижалась к нему. Ее рука быстро нашла, что искала. Поняв, что ее прелести не оставили его равнодушным, она улыбнулась:
— Может, все-таки возьмешь меня на алтаре. Это так романтично. А ты же у нас романтик…
Голенев снова отодвинулся, но не столь решительно. Мака больше не настаивала. Она знала, этот парень теперь к ней вернется. Она запустила свою худую гибкую кисть за икону Спасителя, и извлекла бумажку:
— Вот то, что ты просил. И запомни, он живет один, но дверь просто так не откроет. Нажмешь на звонок и два раза стукнешь кулаком. Это сигнал его корешей.
— Он тебе это сам сказал?
— Он мне никогда сам бы этого не сказал. Я вытянула у его шестерки. Тот через пару дней едет в Москву для доклада. — Мака не стала объяснять, каким путем выведала сведения у Рублика. Но Голенева это и не очень интересовало. Он хотел уже выйти, но задержался и спросил:
— Как твои люди покинули территорию?
— Ушли через забор за автомастерскими.
«Хитрая, стерва», — подумал Голенев и пошел из церкви.
— Ты обещал, а боженька свидетель. Жду. — Напомнила она ему вслед.
Афганцы встретили Олега на пороге.
— О чем ты с ней так долго трепался? — Спросил Хорьков.
— Она сдала мне Кащеева, для этого и затеяла весь спектакль.
— Не повезло мужику. Змею пригрел.
— Да, змею, — согласился Голенев и хотел добавить, что змею соблазнительную, но воздержался. Итак чувствовал себя скотиной. Не успел похоронить Тоню, а уже позволил другой бабе схватить себя за член. Единственно, что оправдывало вдовца, руководствовался он в этой ситуации соображениями мести.
Супруги Мурзиковы очень гордились тем, что живут в Москве. Борис Григорьевич родился в Каменске-Шахтинском, в семье потомственных шахтеров. Но сам побывал в шахте лишь однажды в детстве с экскурсией пионеров. Погружение в мрачные недра напугало его на всю жизнь. Идти в армию ему тоже очень не хотелось, но спасло врожденное плоскостопие. Этот недуг не очень Мурзикову мешал, но сильно сказывался на походке. Избежав почетной обязанности защитника родины и шахтерской доли, Борис Григорьевич уехал в подмосковный город Апрелевка. Там он устроился сантехником в ЖЭК, где и познакомился с Клавдией Валентиновной. Они оба мечтали жить в столице, поженившись, оба устроились по лимиту в ЖЭК, но уже московский. Много лет прожили в общежитии, откладывая каждую копейку. И вот, наконец, собственная квартира в Солнцеве. Ничего, что новый микрорайон построили за Кольцевой автодорогой. Зато в паспорте прописка столичная. Даже тринадцатый этаж супругов не пугал. В доме два лифта, а на такую высоту жулики не полезут. Воровства и жуликов супруги панически боялись. До этого они проживали либо в полуподвальных, либо низких первых этажах, где окна всегда убирали решеткой. Теперь же их окна выходили на Солнцевский лес, и решеток не требовалось. Страх воровства у супругов Мурзиковых существовал как бы условно. Красть у них было особенно нечего, если не считать двух цветных телевизоров — «Рубина» в спальне и переносной «Юности» на кухне. Денег супруги дома не держали, хотя накопления у них имелись. Обычно они ложились в постель рано, часов в девять, и до одиннадцати смотрели телевизор. Сексом Мурзиковы давно не занимались, но брака это не разрушало. Они жили общим интересом, который менялся по мере удовлетворения. Сначала копили на стиральную машину, затем на ковер, потом на музыкальный центр. Поскольку хороших и дорогих вещей на свете много, интерес всегда оставался. После просмотра телепередач быстро засыпали. Клавдия старалась уснуть первой, потому что супруг по ночам храпел. Заснув до него, она храпа не слышала. Но сегодня они обычному распорядку изменили. После ужина Мурзиковы решили сыграть в карты. Супруге везло на козырей, и она третью партию подряд оставляла мужа в дураках. Борис Григорьевич обиженно сопел и требовал реванша. Раздав в очередной раз карты, он снова подфартил жене.
— Крести — дураки на месте. — Ехидно сообщила женщина, и выбросила сразу две шестерки. Мурзиков имел только одного козыря, он его пожалел и шестерки забрал. Клавдия достала две карты из колоды, и уже хотела сделать очередной ход, как в квартиру позвонили.
— Кого там черти несут. — Проворчал Борис Григорьевич.
— Иди, посмотри. — Предложила жена.
— Я уйду, а ты в мои карты полезешь…
— Так возьми их с собой.
Супруг вздохнул и, прихватив свои карты, отправился в прихожую:
— Кто там?
— Извините, мы соседи сверху. У нас потоп. К вам вода не просочилась?
Мурзиковы совсем недавно побелили потолки, и потопа боялись почти так же, как и воровства. В ином случае Борис Григорьевич никогда бы так неосмотрительно постороннему дверь не открыл, а тут оплошал. Перед ним предстали трое громил в масках, с мешками в руках. Мурзиков выронил карты и хотел захлопнуть дверь. Но громилы его отпихнули и захлопнули дверь сами. Хозяин продолжал пятиться, пока не очутился в комнате. Громила, отпихнувший хозяина, аккуратно поднял карты. Клавдия Валентиновна хотела уже поторопить супруга, но, взглянув в сторону двери, побледнела, и едва не упала в обморок.
— Граждане, без паники. — Сообщил один из «грабителей», подбросив поднятые с полу карты на стол: — Садитесь и сидите, как сидели. Начнете кричать или оказывать сопротивление, убьем. Посидите тихо, все будет в ажуре.
— У нас нет денег. — Промямлил Мурзиков, тяжело опускаясь на стул.
— А нам ничего и не надо. — Ответил другой громила, выкладывая из заплечного мешка три автомата Калашникова и боекомплекты к ним. Двое других тут же отправились на балкон. У них с собой оказались толстые веревки. Закончив возню на балконе, оба вернулись в комнату. Один из них уселся за стол:
— Вижу, в дурачка балуетесь. Мы тоже любим в картишки. Впятером, каждый за себя. Ну, кто сдает?
Обалдевшие хозяева, как сомнамбулы, собрали колоду, и Клавдия Валентиновна трясущимися руками начала раздавать карты.
Рублик ехал в Москву, нарушая все правила дорожного движения. Обгоняя грузовики, он вылетал на встречную полосу, заставляя водителей во избежание лобового удара шарахаться на обочину. Два раза его останавливали за превышение скорости. Нарушитель доставал из кармана сотню и катил дальше. Рублик спешил встретиться с боссом и выложить ему чудеса, творимые Макой в отсутствие хозяина. Шестерку Кащеева трудно было назвать Спинозой, но и его скромный интеллект подал сигнал тревоги. Вместо того чтобы охранять добро Кащеева, Мака спровадила всю охрану, оставив двери магазинов и кабака открытыми. И хоть в ночь, когда кооператив остался без охраны, как будто ничего не произошло, сам факт такой безответственности банду поверг в шок. Или Мака рехнулась, или, что еще хуже, продала хозяина. Рублик был уверен, чем быстрее он доложит боссу о случившемся, тем скорее Кащеев разберется со своей подругой. Он втайне надеялся занять место Маки и получить на время отсутствия хозяина власть над бандой. Рублик понимал, что на роль правой руки Кащеева после гибели Бакса и ареста Чирика первый претендент он. К Москве он подлетел к восьми вечера. В город заезжать не стал, а поехал по Кольцевой и попал в пробку. Автомагистраль расширяли, и местами движение замирало надолго. Время, что Рублик выиграл, гонясь по шоссе до Москвы, теперь теряло всякий смысл. На Боровское шоссе он свернул уже в темноте. Солнцево находилось за пределами кольцевой автодороги. Москва понемногу выползала в область, и новый Солнцевский микрорайон шагнул за ее пределы одним из первых. Кроме прямого проспекта, огромного автомобильного рынка и соседства с городком писателей Переделкино, Солнцево славилось своей братвой. Местные бандиты наводил страх не только на столицу, но захватывали под себя и другие города. В солнцевской группировке у Кащеева имелся влиятельный дружок Алехан Казиев. Он помог купить коллеге из провинции кооперативную квартиру и всячески его опекал. Адрес этой квартиры знали немногие. Из глуховских раньше адрес имел Бакс, затем Чирик, а перед отъездом Кащеев сообщил его и Рублику. Тот поклялся воровской клятвой, что никому логово босса не выдаст, но слово не сдержал. Мака напоила его, затащила в койку, и он не устоял. Похвалился, что Кащеев ему доверил свою тайну. Но признаваться в этом он, естественно, боссу не собирался, и был уверен, что Мака, по понятным соображениям, его не выдаст. Квартал белых панельных башен окружал хвойный лес. Рублик понял, что дом Кащеева крайний. Он поставил машину напротив подъезда, вышел, и с удовольствием разогнул спину. Хоть Рублик считал себя отменным водителем, семь часов напряженной езды его вымотали. Теперь он мог расслабиться. Если Кащеев в хорошем расположении, есть надежда выпить и закусить, а может быть даже и развлечься с девочками. Но надеждам бандита осуществиться было не суждено. Получив удар рукояткой пистолета по голове, мечтатель отключился и не чувствовал, как его запихнули в багажник собственной машины.
Голенев убрал пистолет в карман. Хорьков отобранными у бандита ключами запер машину, и они вдвоем вошли в подъезд. На двенадцатый этаж поднялись на лифте. Хорьков забрался на полпролета выше. Голенев позвонил в дверь и стукнул два раза кулаком. Открыл здоровенный, бритый наголо, мужик.
— Тебе кого?
— Кащея. — Голенев держал правую руку в кармане, сжимая рукоятку Макаров.
— А я Алехан Казиев. Может, слыхал?
— Не довелось.
— Вот и познакомимся. Заходи, гостем будешь.
Олег шагнул в прихожую и почувствовал, как ему к спине приставили пистолет.
— Руки на голову. — Скомандовал Казиев.
Голенев ударил его ногой в пах, и в этот же момент сам получил удар по голове.
Пришел в себя от пронзительной боли. Олег сидел на маленькой кухне, положив руки на стол ладонями вниз. Обе кисти были прибиты гвоздями к столешнице. Между ними лежал его Макаров. Напротив восседал Кащеев.
— Нашел меня, падла. Кто заложил?
— Сам догадался…
— Догадливый.
— Не жалуюсь.
— Или сдохнешь, или назовешь имя? — Кащеев наклонился к самому лицо Голенева и заглянул ему в глаза. Бывший афганец в первый раз увидел глаза настоящего Кащеева. Раньше он притворялся человеком, сейчас это был даже не зверь, это была злобная мразь, получавшая наслаждение от боли человека, оказавшегося в его власти.
Олег откинул голову, собрал все силы, ударил подонка лбом по лицу и потерял сознание. Он не слышал ни звона разбитого стекла, ни трех коротких очередей автоматов Калашникова, ни стонов умирающих бандитов. Очнулся в микроавтобусе.
— Больно? — Спросил Скворцов. Олег сначала не понял вопроса. Сергей повторил: — Руки болят?
Голенев посмотрел на свои руки, увидел, что они в бинтах и все вспомнил:
— Где Кащей?
— Сзади, за сиденьями.
— Живой?
— Какой там. Ты из него своей башкой дух вышиб. Тащим за собой, как ты просил. А второй жив. Там, в багажнике. Хорьков за нами на его машине пилит.
— Это хорошо. Он нам пригодится.
— Зачем?
— Проведет к подружке Кащеева.
— Запал на девку?
— Не в этом дело. Я ей слово дал.
— Ну, ну…
— Как проникли в квартиру?
— Через балкон, с верхнего этажа.
— Ушли тихо?
— Без проблем. Москвичи народ не очень любопытный. Услышали пальбу, двери на все замки защелкнули. Ни один жилец не высунулся.
— А эти, в верхней квартире, от страха не померли?
— Нет, живы. Дамочка, пока меня Хорьков от карт не оторвал, дураком оставить успела.
— Больно. — Поморщился Голенев.
— Все-таки болят руки?
— Причем тут руки? Башка раскалывается. Я же не привык лбом бандитов убивать.
— Лобик у тебя, капитан, крепкий. — Усмехнулся Скворцов: — Иной баран позавидует.
Голенев хотел поставить майора на место, но промолчал, потер лоб и уснул. Небо на востоке начинало светлеть, а до Глухова им оставалось еще два часа езды.
Маке снились кошмары. Во сне Рублик ее выдал Кащееву. И возлюбленный стоит над ней с косой в руках. Она проснулась в холодном поту. В щель, через плотную штору спальни бил яркий солнечный луч. Мака натянула простыню на голову и попыталась заснуть снова. Но образ приснившегося бандита ее не отпускал. Ей стало страшно. Зачем она затеяла мужскую игру. Если ради денег, то на тряпки и вкусную еду всегда найдется мужик, которого она охмурит. А очень много денег ей и не нужно. Тогда зачем? Мака не могла точно ответить себе на этот вопрос. Она хотела не денег, а власти. Ей необходимо было отыграться за те унижения, что она перенесла за свою беспутную жизнь. Маке исполнилось двадцать семь лет. Из них одиннадцать она провела вне дома. Отца своего Мака никогда не знала. Она не была уверена, что и мама знает, от кого ее родила. Когда Маке исполнилось тринадцать, мама в очередной раз вышла замуж. Отчим сначала не обращал на нее внимания, а в четырнадцать лет она сама его соблазнила. В юной Маке проснулась женщина, и ей понадобился сексуальный партнер. Многие девочки рано проявляют свою женскую суть, но это выражается в подсознательном кокетстве, чрезмерной чувствительности и сладком томлении. У Маки же все проходило проще и понятнее. Она хотела мужика, и она его получила. Мать их застукала, и Мака после жуткого скандала ушла из дома. С тех пор она мать не видела. Для того чтобы выжить хорошенькой юной девочке, не слишком обремененной нравственными барьерами, надо научиться правильно выбирать кавалеров. Мака и выбирала. Она жила с солидными обеспеченными мужиками, и те воспринимали ее как свою вещь, игрушку для удовольствия. Мака терпела, но постепенно в ней рос протест. Кащеев ей понравился с первого взгляда. Она любила сильных, властных мужчин. Но он постоянно унижал ее, давая понять, что сама по себе она обыкновенная шлюха. Он держит ее при себе из жалости и в любой момент может выбросить, как собачонку. И Мака его возненавидела. Поэтому и изменяла ему с кем придется, чтобы напакостить. Мелко мстила и ждала случая. И теперь, когда случай подвернулся, испугалась. Справится ли она с ролью хозяйки большого криминального дела. Мака знала, что процветание кащеевского кооператива зависит не столько от коммерческого таланта руководителя, сколько от страха конкурентов. Кащеев не только зарабатывал, он собирал дань. И для этого прикармливал целую банду головорезов. Сможет ли она держать в руках столько уголовников?
Заснуть ей так и не удалось. Мака встала, как всегда голая, прошла в ванную, долго умывалась, потом отправилась на кухню готовить кофе. В это время зазвонил телефон. В доме имелось три аппарата. В каминной, холле и кабинете хозяина. Ближе всего к кухне был кабинет. Мака не хотела подходить, но звонок не прекращался. Она выругалась и пошла в кабинет. Открыла дверь и вздрогнула. За письменным столом сидел Кащеев.
Телефон звонил, а он не обращал внимания. Мака кашлянула и спросила дрожащим голосом:
— Когда ты приехал? Я не слышала… — Он не повернул головы. Телефон продолжал звонить. Мака на цыпочках подошла к любовнику и тронула его за плечо. Плечо было неестественно твердым. Она заглянула ему в лицо и вскрикнула. Нос Кащеева превратился в огромный фиолетовый синяк, глаза заплыли, а приоткрытые губы обнажили жуткий оскал. — Она выскочила из кабинета, забежала в спальню, набросила халат. Телефон продолжал звонить. Мака взяла трубку в холле.
— Получила своего бандита? — Голос Олега она узнала.
— Это ты его положил? Зачем?
— Ты просила, чтобы он исчез, вот и займись этим сама. Убивать меня учили, а избавляться от трупов — нет. — И он положил трубку.
Мака вернулась в спальню, бросилась головой в подушку и расплакалась. Так она пролежала около часа. Слезы высохли. Она решительно поднялась, прошла в кабинет, не обращая внимания на сидящий за столом труп, открыла сейф, достала папку с гербом Глухова и вытащила оттуда листок с подписью городских чиновников. Это было их признание прокурору города в физическом устранении мэра. Мака сунула этот листок под перебитый нос трупа:
— Смотри, Кащеюшка, теперь они попляшут под мою дудку, а тебя я сама зарою в овраге, за автомастерскими, и не одна падла об этом не узнает.
Постников последние дни пребывал в приподнятом настроении. Строительство цементного завода заканчивалось. Мечта долгих лет на днях воплощалась в жизнь. Объявление о наборе инженеров, рабочих и администрации для нового предприятия каждый день передавали по городскому радио и печатали в газете. Редактор Прудкин теперь рьяно поддерживал мэра. Он провел социальный опрос и доложил Постникову, что восемьдесят пять процентов населения, достигшего совершеннолетия и имеющего право голоса, проголосуют за него. Все складывалось как нельзя лучше. И что самое главное, его прежние чиновники, начальник милиции Курдюк, хозяйственник Максюта и директор молокозавода Паперный стали работать на совесть. В городе, если не считать, что из реки Глуши выудили утопшего бандита по кличке Рублик, кроме мелких хулиганств, никаких преступлений не совершалось. Правда, Курдюку не удалось найти убийцу бородача, но личность убитого он выяснил. Им оказался священник кащеевской церкви, отец Василий. В других подразделениях дела обстояли еще лучше. Транспорт обслуживал горожан по расписанию, потому, что все автобусы стали выходить на линию. Откуда-то нашлись запчасти, и проблема ремонта отпала. Каждый рабочий день мэра превращался в праздник.
Вот и сегодня он пришел на работу в выходном костюме. Руфина Абрамовна Меджрицкая и его друг Голенев пригласили мэра в детский дом. Там отмечалось два события. Во-первых, строители закончили ремонт, а во-вторых, директриса детдома подготовила все бумаги на сирот афганцев.
Для поездки на торжество Постников взял свою персональную «Волгу». Обычно он машиной в городе не пользовался, но по такому случаю решил сделать исключение. В половине двенадцатого он с цветами и подарками заехал за женой, затем за приемной матерью, и они покатили к детскому дому. Голенев уже ждал друга. Он тоже ради торжественного вступления в отцовские права прикупил себе светло-серый итальянский костюм и выглядел денди.
Глуховский приют трудно было узнать. Изменилось не только само здание, даже двор строители превратили в рай для ребят. Вместо пустыря — цветники и клумбы, там, где валялись ящики, — волейбольная площадка, у забора — кусты жасмина и боярышника, а на месте срубленной березы — карусель. Дети обживали обновивший приют с восторгом. Они носились по двору, вертели карусель, разглядывали клумбы. До торжественного акта оставалось время. Татьяна и тетя Галя наблюдали за детьми на воздухе, а Олег провел Постникова в актовый зал. Здесь тоже все изменилось, и потолок, и занавес, и кресла. На сцене стоял небольшой стол, покрытый веселой цветастой скатертью, а за ним сидела Руфина Абрамовна.
— Здравствуйте, ребята.
Постников и Олег оглянулись, но никого сзади не увидели. Кроме них в зал еще никто не входил.
— Это я вам, мои дорогие. Вы таки забыли, что оба мои воспитанники? — И она посмотрела на них своим особым взглядом поверх очков.
— Да, мама Руфа. — Улыбнулся Голенев.
— Мы вас никогда не забывали. — Заверил пожилую женщину мэр города: — Я был детдомовским, и хоть мама Галя меня усыновила, первый мой дом, так сказать, здесь.
Без пяти двенадцать к детскому дому приехали Павел Дорофеевич и Вера. Олег предупредил, что сегодня они станут многодетными бабушкой и дедушкой.
В двенадцать прозвенел звонок, и в зал побежали дети. Они шумно рассаживались по рядам, продолжая по инерции уличные игры. За ними в последний момент влетел раскрасневшийся редактор газеты Прудкин и его фотограф. Приемная мама Постникова Галина Николаевна уже успела познакомиться с тещей и тестем Олега, и они уселись рядышком.
Руфина Абрамовна подняла руку. Дети тут стихли.
— Первым делом, ребята, давайте скажем спасибо нашему мэру Тихону Иннокентьевичу Постникову. Это он нашел деньги на ремонт нашего гнезда.
Дети подскакивали с мест, пытаясь разглядеть мэра, который сидел в зале, и подняли страшный ор. Руфине Абрамовне пришлось пригласить Тихона на сцену. Теперь мэр поднял руку. Ребята смолкли, но далеко не столь дружно, как от руки свой директрисы.
— Дорогие мои, я сам детдомовец, и спасибо мне говорить не за что. Я давно был обязан отремонтировать наш родной дом, но в казне не хватало денег. Мой друг, он здесь, в зале, и зовут его Олег Николаевич Коленев, заработал для нас деньги. Я сумел на них не только отремонтировать наш дом, но и построить цементный завод. Подрастете, вам будет где работать. Потому что цемент, так сказать, это стройка. Мы построим стадион для молодежи, дома для ветеранов и бедных. Вам не придется уезжать в поисках работы. Мы сделаем нашу жизнь интересной и обеспеченной здесь, дома, в нашем Глухове.
Фотограф озарил мэра вспышкой своего аппарата, а дети закричали «ура». Меджрицкая дала своим воспитанникам пошуметь, выплеснуть эмоции, и снова призвала к порядку.
— А теперь, ребята я хочу сделать очень серьезное заявление. Я думаю, вы все меня поймете. У пятерых из вас сегодня появится отец. Почему этот человек выбрал именно этих пятерых? Они не лучше и не хуже вас всех, но их отцы погибли на войне в Афганистане. А человек, который решил стать их отцом, воевал сам, и был много раз ранен. Сейчас я оглашу фамилии и, кого назову, тот поднимется на сцену.
В зале наступила звенящая тишина. И хоть каждый из сирот знал, о ком говорит Руфина Абрамовна, все равно надеялся, что назовут его.
Меджрицкая это понимала. Но она должна была осчастливить только пятерых. Она назвала первую фамилию:
— Ира Ситенкова. — В зале прокатился вздох. Маленькая Ира с покрытым веснушками носом, поднялась и растерянно закрутила головой. — Ирочка, иди сюда, ко мне на сцену.
Девочка кивнула, и начала пробираться между креслами. Добравшись до прохода, она остановилась и еще раз оглядела зал. Олег не выдержал, вскочил с места, подбежал к Ире, и поднял ее на руки:
— Здравствуй, дочка.
— Ты мой папа!?
— Да, я теперь твой папа. — Она прижалась к нему, и Голенев почувствовал, как она дрожит. — Не плачь, дочка, все будет хорошо.
Дети наблюдали эту сцену молча, затаив дыхание. У многих на глазах заблестели слезы.
— Леня Касаткин. — Произнесла Руфина Абрамовна.
Касаткина уговаривать не пришлось. С криком «Я так и знал», он бросился к Голеневу. Олег подхватил мальчишку и посадил себе на плечо. Саша Болтнев поднялся раньше, чем Руфина Абрамовна произнесла его фамилию. Он занял второе плечо приемного родителя.
Митя Валиев, самый маленький из сирот афганцев, бежал так быстро, что споткнулся и упал. Олегу пришлось опустить Иру и Леню с Сашей и спешить ему на помощь. Солидней всех держался Тема Савинков. Он подошел к Олегу, пожал ему руку и сказал:
— Ты не пожалеешь, отец. Я буду хорошим сыном.
Руфина Абрамовна пригласила новоявленного родителя с его отпрысками на сцену и обратилась к ребятам:
— Поздравим наших, теперь уже бывших воспитанников, с их новой жизнью. Пусть они и Олег Николаевич любят друг друга и уважают друг друга. А мы всегда рады видеть их у нас как гостей.
Дети молчали. Руфина Абрамовна их грусть принимала, как свою. Очень обидно, когда одним везет, а другим нет. Чтобы немного снять напряжение, она добавила:
— Не печальтесь, ребята. Ирочка, Саша, Митя, Леня и Тема еще поживут с нами немного. Олег Николаевич заканчивает строить дом. Закончит, тогда они и переедут.
Теперь на лицах счастливых избранников появились слезы. Павел Дорофеевич встал с кресла и поднялся на сцену:
— Нечего ждать. Пока дом не достроят, внуки поживут у нас.
— Это ваш дедушка. — Представил Олег детям тестя и, заметив спешащую к ним Веру, поспешил представить и ее: — А вот и бабушка. Выбирайте, хотите пожить у них или остаться на несколько дней в приюте? Я все равно каждый день буду вас навещать.
— Хотим к бабушке с дедушкой. — Дружно ответили бывшие сироты. Вера расплакалась, начала их тискать и целовать.
Торжественная часть закончилась, и директриса пригласила всех в столовую. По случаю праздника и ребят и взрослых ждал вкусный обед с тортом. Это известие подняло настроение всем и дети, забыв грустные мысли, вскочили с места и ринулись в столовую.
Для вновь создавшейся семьи и гостей приюта повар Мария Ивановна накрыла отдельный стол. Тихон сел рядом с Таней и тетей Галей. Олега усадили рядом с его детишками и родителями Тони.
Когда покончили с тортом, Касаткин тихо спросил Олега:
— Я ни разу не закурил, а ты?
— Было дело. — Признался Голенев.
— И не побрился наголо?
— Вот ты меня сегодня и побреешь.
— Сколько раз ты курил?
— Пришлось по делу. Две сигареты выкурил.
— Ладно, проехали. Не хочу лысого папу. А еще раз закуришь, точно побрею.
— Спасибо, сынок. — Поблагодарил Голенев и рассмеялся. После гибели Тони он смеялся впервые. Заметив секретаршу Постникова, Юлю, смеяться перестал. Девушка пробиралась между столиков с бледным, озабоченным лицом. Она подошла к мэру, наклонилась к его уху и что-то прошептала. Теперь побледнел и Постников. Он встал и знаком предложил Олегу выйти. В коридоре гвалт ребятишек говорить не мешал.
— Что случилось? — Спросил Олег.
— Горбачев в Крыму под домашним арестом. В Москве, так сказать, государственный переворот. Старые силы подняли голову. Хотят возврата к сталинским временам. Демократы собираются защищаться. Я еду в Москву. А ты?
— Спрашиваешь! Жаль, что я отпустил афганцев. — Ответил Голенев и вспомнил свою беседу с чешским предпринимателем.
«И у вас, и у нас еще очень сильны ортодоксальные коммунисты. А за ними КГБ. Они просто так с исторической арены не исчезнут. Ждите неприятностей», — сказал тогда ему Иржи Новатный. И Голенев понял, что неприятности начались.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
Эстония Кохила 2005 год.