Неисчислимы Ленина портреты,

Они — вблизи и в дальнем далеке,

В полярном мраке, на зимовках где-то,

В огнях столиц, в разбуженной тайге.

На корабле, что все моря изведал,

На заводской, на вахте боевой,

Его портрет на знамени Победы,

И в космос взял его Береговой.

Любовь людей и глубже всё и шире

Во имя жизни, лучшего всего,

И нет сейчас таких народов в мире,

Что бы не знали облика его.

С грядущего завесу Ленин поднял,

Чтоб видеть мир свободным от оков,

И Ленина приветствуют сегодня

Народы всех пяти материков.

Поднявшись над прославленными всеми,

Живущий вечно в мыслях и в сердцах,

Он всех живей — над ним не властно время,

И не измерить дел его размах.

Он весь — земли бесценное наследство,

Пусть поколенья свой проходят круг,

И с каждым он встречаться будет с детства

И в жизни жить, как самый верный друг!

Охвачены кругами урагана,

Кружились всероссийские края,

И людям было сказочно и странно

Здесь, в Питере, на площади стоять

И чувствовать, как раскаленно дышит —

Хоть и апрель — столичный этот град,

И каждый знал, придя не наугад,

Что речь такую он сейчас услышит —

И он услышал, — как грозы разряд!

Тут были все: рабочие, матросы,

Интеллигент, решающий вопросы,

И серая шинель фронтовика,

И в разноцветье бабьего платка

Работница с подругою курносой,

Китаец, продающий папиросы,

И инвалид со шрамом у виска,

И женщины в одежде всех сословий,

При грозовом проснувшиеся слове…

А это слово обладало силой

Лететь туда, где все края кружило,

И в Питере грозою обернуться,

Чтоб всем казалось: стоит лишь нагнуться —

И ты с земли поднимешь правду эту,

Своей рукой всему покажешь свету

И станешь снова и могуч и волен.

Всех темных сил сильней, сильнее боен,—

Ты — Революции социальной воин,

Так будь ей верен и ее достоин!

И слушали впервые во Вселенной.

И этот день, такой обыкновенный,

Грозою обожженный так мгновенно,

Он стал и днем истории нетленным,

И в памяти народа незабвенным!

И в этот день со скромного балкона,

Во имя Революции закона

И большевистской правды откровений,

На Петроградской в этот день весенний

Свой разговор с народом начал Ленин!

Он сидит, легендами овеян,

И в окне вечерние видны

Облака, как старые трофеи,

Тронутые солью седины.

Где-то в песнях шелестят знамена,

Кони бьют копытом на заре,

Дни идут, как шли во время оно, —

Что сегодня там в календаре?

Календарь же времени иного,

Что сегодня сообщает он:

«Конною Буденного восьмого

Января Ростов освобожден».

«Да, тому полвека миновало,

Город цел, не взорван, не сожжен,

Враг разбит, и взято в плен немало,

Ленин рад: Ростов освобожден!

А теперь идти на белопанство,

С белыми кончать их заодно…»

Меркнет тихо вечера убранство,

Точно в даль истории — окно.

«Что коней летящих благородней,

Что прекрасней лавы огневой!

Даже шпор нет в армии сегодня,

Конь свершил великий подвиг свой!»

…Облака идут, как эскадроны,

В лунном и бессмертном серебре,

Где-то в песнях шелестят знамена,

Кони бьют копытом на заре.

Еще в то утро был я в Каменице,

Гостил в семействе героини Велы,

В Родопах, возле греческой границы,

Где на вершинах снег был белый-белый.

Весь день мы мчались бесконечной чернью

Лесов, дорог, похожих на ступени,

Чтобы поспеть в Софию в час вечерний,

Димитрова услышать выступленье.

Мы вспоминали в той дороге длинной

Борьбы его суровейшие годы,

Зал Лейпцига, где был он как лавина,

Сметавшая фашистского урода.

Мы вспоминали жизнь его, как битвы,

В которых он неутомимо бился,

А между тем дорога, словно свиток,

Вилась, и сумрак уж над ней сгустился.

А я сидел однажды с ним за чаем

В Барвихе, в марте, в первой встречи вечер.

И всё равно он был необычаен,

С своим неповторимым красноречьем,

С своей железной логикой и волей,

С иронией и юмором народным,

Как сеятель в необозримом поле

Грядущего своей страны свободной.

И вот в Софии мы, уже не в царской.

Дождем внезапно небо раскололось,

Над городом, над всей землей болгарской

Димитрова услышали мы голос.

Застыло море зонтиков несчетных,

Народу в театре места не хватило,

Народ стоял как караул почетный —

Блестели слезы и сердца щемило.

Вернулся он к Болгарии родимой,

К ней, пережившей лихолетья муки,

Вернулся он — огонь непобедимый,

К нему тянулись и сердца и руки.

Он говорил после разлуки долгой,

И всё светлее делалось на свете.

И под дождем, совсем уже не колким,

Стояли мы и слушали бессмертье!

Эта дружба народы спаяла,

Их в великом единстве собрав,

Как в печах чудотворных Урала

Превратившись в неведомый сплав.

Эти воля и мощь неохватны…

Стерли силою рук трудовых

С карты нашей все белые пятна,

Пятна черные дней горевых.

И теперь там, где пенится вьюга,

Там, где знойных пустынь полусон,

Ты повсюду под крышею друга,

Теплым дружеством ты окружен.

И, как мать, называют родною

Люди нового века весну,

Так назвали Отчизной одною

Небывалую в мире страну.

Если Родине враг угрожает,

На священный, на воинский труд

Все народы, врага отражая,

Всеединой дружиной встают.

Глубочайшей той дружбы заслуга,

Что, когда ты оружье берешь,

Ты в походе почувствуешь друга,

Брата-воина в битве найдешь.

Про победу Великого года

Будут петь в самом дальнем краю,

Эту песню любого народа

Примешь ты как родную свою.

Пред тобою просторы открыты

Вольных душ, городов и полей,

Непочатой в них силы избыток,

Удивляющий силой своей.

Каждый сердцем тебе отзовется

На удачу иль горе твое,

Это ленинской дружбой зовется,

Ничего нет сильнее ее!

Со всех краев, где сонмища владык

Наживы, мрака всё еще у власти,

Несется стон и миллионов крик:

Там жертвы рвет опять палач на части!

Всемирных палачей кровавый смех

И в наши дни народы мира знают,

Богат же список казней этих всех,

Какими коммунистов убивают.

Невольно вспомнишь древних христиан —

Их жгли и львам бросали на арену,

Но шли они, как в бурю океан,

Последнему язычеству на смену!

И так идет сегодня коммунизм,

И ход его ничем не остановишь,

Среди богатств и предпоследних тризн

Без радио его сигнал уловишь.

Погаснет и палачества венец,

Уж мир читает надпись роковую:

«Всё взвешено, оценено, конец!» —

И время уж работает впустую!

Борцы за мир! Всё ширятся запасы,

Что копятся в атомной кладовой,

Живое всё погибнуть может разом,

Пятнадцать тонн смертей над головой!

Пятнадцать тонн тринитротолуола

На каждого приходится сейчас —

И будет на планете нашей голо,

Пустыня смерти, черный праха час.

Великий Шоу помянул про это,

Сказав в одной из злых своих речей:

«Была здесь сумасшедшая планета,

И правили безумные на ней».

Борцы за мир! Пусть демон истребленья

Голодной смертью сдохнет взаперти,

Все, кто за ним таится серой тенью,

Должны, как он, конец себе найти!

Борцы за мир! Поднимем труд тяжелый,

Опасность не объедешь по кривой,

Пятнадцать тонн тринитротолуола

У каждого висят над головой!

Сквозь мелькающий снег

И зазывное пенье метели

Белопенное буйство я вижу

Цветущих садов.

Снежнокрылые строки,

Что, как птицы, с карниза слетели,

Опьяненные гулом

Неведомых мне городов…

Возвращается молодость

В платье другого покроя,

С незнакомою песней

Проходит сквозь вьюгу она,

И немая луна,

Как умершего маска героя,

Над землею висит

В прозаическом отблеске сна.

Вешний шепот деревьев…

Откуда явилось такое?

Вьюги нет. Теплый ветер

Шумит у виска,

И над спящей землей,

Отдыхающей в зимнем покое,

Человеческой радости

Тихо плывут облака.

Сквозь мелькающий снег,

Постоянное зим окрыленье,

Я предчувствую вас,

Зеленеющих будней огни,

Снова зерна стихов

Упадут на поля откровенья,

И колосьями станут,

И в хлеб превратятся они.

Пусть же в белом плаще

Вновь пред нами земля-незнакомка

Вешний шепот деревьев

В шуршании вьюги несет,

Грозных зим мы участники,

Весен победных потомки, —

И снежинки и листья

В свидетели память берет!

К подножию полярного престола,

Подняв тяжеловесы якоря,

Выходят, как легенды, ледоколы,

Атомоходы, проще говоря.

Они откроют сказочные трассы

Через морей закованную ширь,

Разрубят льды, врубаясь час за часом, —

За «Лениным» и «Арктикой» — «Сибирь».

И если есть такая область в мире,

Где мертвые друг с другом говорят,

То Ломоносов скажет о Сибири

Царю Петру: «Что говорил я, брат!

Она, Сибирь, еще себя покажет,

Она — природы диво-дивный клад».

И скажет Петр: «Не надо флота даже,

Один бы мне, единственный фрегат:

Я показал бы, как я плавал тоже,

Но что мои смешные корабли —

Пред теми, что крепчайший лед положат,

Ковром постелют под ноги земли!..»

И льды смещались, падали, кололись,

И, торжествуя, шел атомоход.

И «Арктика» вонзилась в самый полюс,

На высшей точке всех земных широт!

Был царь — моряк и плотник,

Над синею Невой,

До нового охотник,

Построил город свой.

Народ мы крепкий, скорый,

Ничто нас не страшит,

Построили свой город,

Над Волховом стоит.

Мы Кириши назвали

Наш город молодой,

Болота вкруг лежали

С зацветшею водой.

Болота те, что надо,

Конец сухой земли,

Мы столько мин, снарядов

Оттуда извлекли.

Здесь шла передовая

Во времена войны,

Теперь пора иная,

Мы — молодость страны!

У нас народ веселый,

У нас ударный труд,

Мы — стройка комсомола,

И Кириши цветут!

Трудиться не устанут

Ни руки, ни умы,

Мы Нефтегорском станем,

Бензиноградом — мы!

Царям уже не снится

Столица над водой,

И юности столица —

Наш город молодой.

И Киришам, что, статься,

Расширятся окрест,

Потомки удивятся

Как чуду из чудес!

Над Днепром и над Софией славной

Тонкий звон проносится легко.

Как же, Анна, Анна Ярославна[58],

Ты живешь от дома далеко!

До тебя не так легко добраться,

Не вернуть тебя уже домой,

И тебе уж не княжною зваться —

Королевой Франции самой.

Небо низко, сумрачно и бледно,

В прорези окна еще бледней,

Виден город — маленький и бедный,

И река — она еще бедней.

На рассвете дивами вставали

Облака, и отступала мгла,

Будто там не облака пылали —

Золотой Софии купола.

Неуютно, холодно и голо,

Серых крыш унылая гряда,

Что тебя с красой твоей веселой,

Ярославна, привело сюда?

Из блестящих киевских покоев,

От друзей, с какими говоришь

Обо всем высоком мирострое,

В эту глушь, в неведомый Париж?

Может, эти улицы кривые

Лишь затем сожгли твою мечту,

Чтоб узнала Франция впервые

Всей души славянской красоту!

Не может этот звон стихать,

Раз вечный звук — его основа,

Бьет в Ереване колокол стиха,

А я в Москве ему внимаю снова.

Мне говорят: всё это хорошо,

Но уж столетье бурно миновало,

И жил поэт, и с песней к нам пришел,

И просто жить ему казалось мало.

Он всей земной премудрости достиг,

Ко всем народным прикоснулся ранам,

Он с нами был не просто Аветик,

Но Аветиком был Исаакяном.

Я повторю, что я сказал в одной

Строфе когда-то утром рано:

Пусть вечно бьет под вечною весной

Нам стиховой родник Исаакяна!

Из руин седых и хмурых,

Точно вечность сторожит,

Черных зерен Карменблура

В чашке горсточка лежит.

То сожженная пшеница

Из подвалов крепостных,

Сквозь века ей поле снится,

Где серпа размах затих.

И теперь в юдоли бледной,

В этой комнате простой,

Стала песней и легендой,

Зерен черной наготой.

Зерна наших дней, светитесь

Позолотою резной.

Говорим мы: берегите,

Берегите хлеб родной.

Берегите каждый колос

Наших радостных полей,

Словно песен тихий голос

Громкой родины своей!

Не хотим мы видеть черных

Зерен, выжженных войной,

Пусть сияет нам узорный

Золотистых волн прибой.

Не мечтаем мы о чуде,

К нам полей живая речь:

«Берегите хлеб, вы, люди,

Научитесь хлеб беречь!»

Зима ко мне снова в окно постучала

Синицей веселой в уснувшем саду,

А зим этих было, признаюсь, не мало,

А я к отдаленнейшей самой иду.

Сквозь русской зимы голубые чертоги

Любуюсь игрой ледяного огня,

Я свой человек в этой зимней тревоге,

Метелица чувств не смущает меня.

Я вижу, как молодость в дали уходит,

В свой новый большой, бесконечный поход,

И зимняя тьма за окном колобродит,

И снег беспощадно метет и метет…

И дни пролетают сурово и строго,

Дорога — она всё трудней и трудней,

Но молодость дней этих любит дорогу,

Где подвига пламя, как факел, над ней!

Со школьных дней я эту иву знаю,

Что всех дерев казалась мне сильней,

Я каждый раз, как в тех краях бываю,

К ней прихожу, чтоб повидаться с ней.

Я знал ее в зимы седом тумане

Или в осенний листопадный срок,

Встречались мы, как путники в романе,

Который временами был жесток.

Она стояла в силе и в покое,

В сознании величья своего,

И что-то было в дереве такое,

Что заставляло чувствовать его.

Недавно я увидел иву снова:

Светясь своей серебряной судьбой,

Она стояла — памятник былого,

Мне говоря: стареем мы с тобой!

А помнишь, как еще в ночах осады,

Казалось, хуже уж не может быть,

Мы виделись, и оба были рады,

Что всё живем и нас нельзя сломить.

Ты проходил полуночною стражей,

И молча я просила: погляди,

Я всё стою и след снарядов вражьих

Храню, как память, на моей груди.

Мои рубцы во льду сияли гордо…

Теперь их видят люди многих стран,

Вокруг меня шумит, как прежде, город,

Который мне, как вечный спутник, дан.

Мы в Ленинграде, где всегда мы дома,

И ветер над Невою голубой,

Нас не свалили века буреломы,

И все-таки: стареем мы с тобой!

Ну что ж, друг друга в новых поколеньях

Лишь мы поймем, как старые друзья,—

Кто предо мною встанет с восхищеньем

И вспомнит то, чего забыть нельзя?..

И слушал я, что ива говорила,

И отвечал: «Зеленой жизни страж!

Что было — было! В этом наша сила,

Людей бессмертьем вечен город наш!»

В сентябрьский вечер, с севера летя,

В степи металла мертвого изломы

Увидел я уже лет пять спустя —

Останки сталинградского разгрома.

В лучах слепящих заревой чеканки

Увидел я, смотря из-под руки,

Машин разбитых темные останки —

Как ржавые дракона позвонки.

У памяти есть пагубное свойство —

Позабывать начало всех начал,

И всё ж во мне проснулось беспокойство:

Ведь я не в сказке это прочитал.

Всё это было — степь тому свидетель,

И позвонки дракона налицо,

И то, что нынче знают даже дети,—

Несчетные могилы храбрецов.

Степь вновь пуста. В ее зеленой прями

Уж не темнеют ржавые куски,

Но всё лежат в годов далеких раме

Разбитые дракона позвонки!

Вспомнил сегодня в саду я на роздыхе

Годы блокады опять:

«Ахтунг! Ахтунг! Покрышев в воздухе,

Боя не принимать!»

Так по радио вопили фашисты,

Всех отзывая с высот,

Русскому асу под снайперский выстрел

Не попадайся — собьет!

Он говорил: «Меня вы поймете,

Во мне привычка живет:

В бой устремились, раз вы в полете,

Думайте лишь про полет!

Побоку всё — мечтанья и мысли,

И никакой тебе чувства пожар,

Раз вы в атаку, настигли, нависли,

Нет рассуждений — прицел, удар!

Как вот и вы, углубившись в работу,

Стихотворенье начав,

Видите только одну лишь заботу —

Кончить не сгоряча…

Вот я сбиваю сначала ведущего,

После ведомых я бью,

Труса растерянного, тихо ползущего,

Ястребом — по воробью…»

…В небо взглянув, я сегодня на роздыхе

Вспомнил войну опять:

«Ахтунг! Ахтунг! Покрышев в воздухе,

Боя не принимать!»

Мы шли по Минску разноликим строем,

Из разных стран придя на этот сбор,

Борцы за мир шли по земле героев,

Где истребленья буйствовал костер.

А ныне город в зелени весенней

Наряден был, прекрасен и могуч,

И прошлого безжалостные тени

Ушли, как тучи, с отгремевших круч.

И думалось, что, верно, исполины,

Минск возродив, тряхнули новизной,

Ведь тридцать лет назад одни руины

Стояли здесь над темной тишиной.

И гости шли, глазам своим не веря,

И каждый вспоминал свою беду —

Как был растерзан Роттердам, как зверем,

Фашистами в сороковом году.

Норвежец Нарвик вспоминал горящий,

Британец видел смертной бури тьму,

Как словно в лаве огненно-бурлящей

Пал Ковентри, развеялся в дыму.

Глядя на Минск, наш польский друг увидел

Скелет Варшавы, тонущей в огне,

И каждый шел, и каждый ненавидел

Безумцев, поклонявшихся войне,

Шагавших в мире по кровавым рекам.

Была Победа ярче оттого,

Что сделана советским человеком

Во имя человечества всего!

Борцы за мир здесь Минском проходили,

Исполнив клятву мести до конца,

Как братья, жизнью победившей жили,

Навстречу миру распахнув сердца!

Как будто из морской

Животворящей пены,

Навстречу вышла ты,

И пламенел восход,

Всё было близко мне,

Всё — необыкновенно,

Как то, что жизнь мою

Твоя рука ведет.

Я не был бы собой

И не был бы поэтом,

Когда бы не узнал

Весь мир твоих щедрот

Светящейся зимой

Или слепящим летом,

Но ты предстала мне —

И я уже не тот!

И я уже с тобой

В полях, в садах и лозах,

На Зестафони зов,

И на Рустави гром,

И на призыв вершин

Я шел, внимая прозе

Рабочих дней твоих,

Под песен серебром.

Я жизнь твою следил

От снежных скал до моря,

Всю глубину души

И тот геройский след,

Который просверкал

Над битвами и горем,

Как в небе самолет,—

Орлиный крик побед!

И я вошел с тобой

В рабочего квартиру,

И к пастуху в шалаш,

И к чаеводу в дом,

И я увидел труд,

Всему открытый миру,

Все чудеса земли,

Что Грузией зовем!

И время говорит:

Уже прошло полвека,

Вставай и рог возьми

И выпей до конца

За весь расцвет земли,

За счастье человека,

Искателя, поэта и бойца!

Клянясь священною Москвою,

Мы не забудем никогда

Про наше братство боевое

В борьбы великие года,

Как плуг войны на всей планете

Поля кровавые вспахал

И самый буйный в мире ветер

Победы знамя колыхал.

Рейхстаг обугленный, в пожаре…

Над ним, где стяг победный плыл,

Там Мелитон стоял Кантария,

И с ним — Егоров Михаил,

Поднявши стяг победы нашей,

У всей вселенной на виду,

В часы, которых нету краше,

Прекрасней нету в том году.

Пройдут еще несчетно годы,

Но вечно будут помнить их —

Как делегатов двух народов

От всех народов мировых!

Пицундские сосны, я видел вас

Во всей первозданной красе,

Когда вы стояли в полдневный час

На пустой, песчаной косе.

И черный буйвол — древний убых —

Из моря, прям и высок,

Словно Юпитер, из пен голубых

Выходил на белый песок.

И солнце он нес на рогах и мне

Казался мира отцом.

А белые лилии в тишине

Вокруг стояли кольцом.

И тишина звенела в ушах.

Казалось, место нашли,

Чтоб здесь человечья встречалась душа

С бессмертной душой земли.

А дни, как волны, теряют след,

За вестью уносят весть,

Не счесть вам реликтовых ваших лет,

И мне своих лет не счесть.

Что ж, сосны Пицунды, в далекий час

Шумела и наша весна,

И буйвол и лилии были у нас,

Была и своя тишина.

В стране же, что старостью мы зовем,

Живет со мной моря кусок,

Те дни, куда мы в сновиденьях идем,

То солнце, те сосны, песок…

Мне кажется,

Что в жизни я играю

Еще в цхенбурти.

Конь еще в игре,

Все правила, как я,

Он тоже знает,

И мы давно уж

В схватке на горе.

Всё кружит мяч

Под конскими ногами,

Года летят —

Игра всегда права,

А мы идем

Азартными кругами,

Сменяет май

Осенняя трава.

И блекнут зори,

Зорями сменяясь,

И конь храпит,

И, голову задрав,

Он спрашивает,

Хищно улыбаясь:

«Мы еще живы?

Разве я не прав?!»

— «Вперед, дружище!

Нас зовет пространство,

Крик игроков,

Разлет других высот,

А нужно нам:

Палат ума убранство,

Простое, как трава,

И солнца теплый мед!

Ты на дыбы встаешь

И, разметая гриву,

В заката жаркий бой

Ныряешь с головой,

Атака лет растет,

И мяч уже лениво,

Сам от игры устав,

Уходит по кривой.

Цхенбурти! Ты живешь?

Ты слышишь,

Конь зловещий,

Еще игра идет —

И в стремени нога.

И всё скользит вокруг —

Виденья, дни и вещи,

Судьею жизнь в игре —

И, как игра, строга!

Когда последний раз

И на последнем круге

Ты упадешь, а я,

Не изменив лица…

Цхенбурти!

Мы в игре и знаем —

На досуге

Нас вспомнят игроки —

Игравших до конца!»

В несчетные огни полночного Тбилиси

Врезается один далекий огонек,

Он где-то там, в горах, под облаком повиснув,

Зовет меня, как звук полузабытых строк.

И прошлое опять, как гром зимою, грянет,

Все тропы воскресив, восходы, вечера,

Когда, скитаясь днем, я спал, где ночь застанет,

Иль говорил о жизни до утра.

Тот огонек напомнит Чиаури,

Джуганский хор знакомых голосов,

Крестьянский домик где-то на Ингури

И первобытных таинство лесов.

А я сижу в тбилисском царстве света,

И уже поздно — полночь на дворе,

И память вдруг, как старая комета,

Осветит лес и домик на горе.

Там огонек горит неугасимый,

Как будто там, у тихого огня,

Уверен в том, что не пройду я мимо,

Седой хозяин снова ждет меня!

Весь проспект Руставели в закатном огне

И в весенней листве пылает,

Я иду по проспекту — и весело мне:

Моя молодость тоже гуляет,

Но гуляет она по другой стороне

И другим голосам отвечает.

То, как бред, ее вижу в горах, на коне,

То сидит, веселится в духане,

Лишь проспект между нами, но ей в полусне

Не пройти эти метры — и весело мне,

Что ей больше нельзя ни в тюрьме, ни в огне

Ни увлечь мое сердце, ни ранить…

Она рада всей жизни на той стороне,

Где всё прошлое, словно в открытом окне,

Распахнулось от края до края.

Перейти к ней, к моей стародавней весне,

Эти метры пройти не под силу и мне —

Мы не встретимся: я это знаю!

Весь проспект Руставели в закатном огне —

Новой жизнью цветет и играет,

И сердечно друзья улыбаются мне,

Моя молодость тоже гуляет,

Но гуляет она по другой стороне —

Что там ищет? А кто ее знает!

Нет, солнце, нет, не стало старомодней

И вечным блеском заново горит,

А ветерок какой-то новогодний

О новых днях Тбилиси говорит.

И новую предсказывает встречу,

Когда опять обнимет друга друг,

И вспыхнет стих вослед горячей речи,

И в круг забот войдет веселья круг.

День Грузии стал по-иному светел,

И по-иному наших дней разбег,

На зов столетья всей душой ответил

Своим трудом грузинский человек.

О, новой жизни радостный ваятель,

Мы встретимся у твоего огня,

И эта встреча, гордый мой приятель,

Пусть не последней будет для меня!

Всю ночь был шторм. Кипела пена.

Вздымалась бешено волна,

Залив всю палубу мгновенно,

Играла кораблем она.

И лишь к утру утихли хляби,

И лег пластом усталый вал,

И на холодной, серой ряби

Костер рассветный засверкал.

И, с блеском утренним не споря,

Ночь угасала над волной.

Вставал навстречу мне из моря,

Рождался город предо мной.

Был нужен мрак, и шторм, и пена,

Корабль, лежащий на боку,

Чтоб оценить, как дар отменный,

Всю мощь и солнечность Баку.

…И сколько раз я в нем бы ни был,

Я вспоминаю тот рассвет,

Когда впервые видел небо

Над городом далеких лет.

Был нужен вихрь времен и ночи

Тревог, штормов в твоей судьбе,

Чтоб ты победно жизнь упрочил

И стало хорошо тебе!

Баку! Друзей встречаешь лучших

В рассветной, огненной росе,

Над морем встав во всей могучей,

Во всей сегодняшней красе!

Как ночь, ушли зимы холодной были,

Баку восстал из ледяных оков,

Как у фламинго, розовые крылья

У заревых высоких облаков.

Как будто это Ленкорань приносит

Свой дар весны к бакинским берегам,

Стихов и песен снова сердце просит,

И школьных игр растет веселый гам.

И, погружен в заботы, поднимая

Работы новых, небывалых дней,

Встает Баку, омытый солнцем мая

От Баладжар до Нефтяных Камней.

И жизнь проходит, возраста не зная,

Всех увлекая радостью весны,

Баку глядит как летопись резная

Работы лучших мастеров страны.

В боях, в трудах она росла недаром

И поднялася славой до небес,

И двадцать шесть бакинских комиссаров —

Свидетели свершившихся чудес.

Горит огонь у памятника гордый,

На нашем было это всё веку,

Он говорит о дружбе всех народов,

С тобою породнившихся, Баку!

Увидел я ребенка-малыша

На лестнице приморской Сумгаита,

Карабкался он смело, не спеша

По лестничным высоким плитам.

Остановясь, кидал он быстрый взор

На чаек рой, что над водой кружился,

На моря пенно-песенный простор,

На высоту, к которой сам стремился.

И я смотрел, как он спешит шагать,

Как будто бы одолевая скалы,

Как отстает смеющаяся мать

И сколько силы в том веселом малом.

Еще не знает этот мальчуган,

Довольный днем, и солнцем, и собою,

Что он шагал, как юный великан,

Для дел великих созданный судьбою.

Я видел, как город ветров засыпает,

Становится тих он и нем,

Как музыка улиц нестройная тает

И вдруг замирает совсем.

Так в час, недоступный ни шуму, ни стуку,

Смотрел я на город на берегу,

И видел я в небе простертую руку

Бессмертного стража Баку.

И мне показалось той тихою ночью,

Когда я стоял и смотрел из окна,

Как будто бы статуя бурей клокочет

И Киров зовется она.

И сила той бури бессмертна на свете,

Ее потушить не смогли,

А руку он поднял в сердечном привете

Всем труженикам земли!

Здравствуй, дорогой Сергей Есенин!

Мы пришли, стихи твои любя,

Здесь поэты разных поколений —

Все, кто шел приветствовать тебя!

Ты сказал в тени бакинских башен:

«Смычка есть рабочих и крестьян —

Дайте смычку всех поэтов наших,

Стиховой народов океан!»

И свершилось: пред тобой поэты

Самых разных голосов и сил

Принесли тебе свои приветы,

Встали рядом, как ты и просил.

Вот она — та смычка золотая

И твоей поэзии приют,

И стихи многоязычной стаей

Над тобою кружат и поют.

Не уйти тебе в закат янтарный,

И твоим напевам не стихать:

Ты живешь — и люди благодарны

Правде сердца твоего стиха!

Я вспомнил Самеда Вургуна

В тени Ашагинских лесов,

Рассвет разноцветный и юный,

Охотничьих гул голосов.

Самед появлялся нежданно,

Ломая кусты предо мной,

Похожий на горного Пана,

Что радости полон земной,

Что вовсе ему незнакомы

Шум сборищ и комнат покой,

Что в дебрях зеленых — он дома,

Не знает он жизни другой.

Шагал он, неистов и жарок,

И лес был ему по плечу,

И лес ему нес как подарок

Цветную листвы епанчу.

Как будто играл на свирели,

Он шел как живая краса,

Стихи и поэмы в нем пели,

Земли золотой голоса.

…Звенят еще прошлые струны —

Шквал времени их не умчал,

В Баку, уже вечером лунным,

Самеда я вновь повстречал.

Стоял он на площади пышной,

Живущего пламенный друг,

И с ним говорили неслышно

Деревья, что стали вокруг.

И мне показалось, что это

Лесов Ашагинских послы

Пришли со словами привета

В час лунной и песенной мглы.

И сладостно было Самеду

В высоком величье своем

Вести с земляками беседу

О мире большом и родном!

Далёко годы отбежали,

В Сураханах на склоне дня

Я вспомнил храм, где ниц лежали,

Дрожа, поклонники огня.

Дрожали в пламени парящем,

Из них, в сердцах копивших мрак,

Никто не мог быть настоящим

Огнепоклонником никак.

И тени их сейчас далёко,

И жалкий им пришел конец —

Без веры в огнеликий клекот,

Без силы алчущих сердец.

На лет истерзанном граните

Вели свой счет за годом год.

И я увидел в Сумгаите

В огне купавшийся завод.

Услышал грохот труб, горевших,

Светясь летевших на меня,

Огнепоклонников, владевших

Всем жаром звонкого огня.

И раскаленные, по кругу

Рождались вкруг меня огни,

И я сказал стиху, как другу:

«Ты — их соратник, им — сродни!

Огня великое начало

Светило в жизни день за днем, —

Я тьмы изведал слишком мало,

Я слишком много жил огнем!»

В прошлом плаванья мы знаем легендарных мореходов,

Что Америку открыли, путь в Австралию нашли

И прошли пролив смертельный с мысом адской непогоды,

С мысом Бурь, в штормах великих, мимо Огненной Земли.

Знаем, как далеко к югу шли широтами глухими

Корабли, чьи мачты гнулись под напорами ветров,

Вдоль обрыва Антарктиды, меж горами ледяными

Или в адовой жарище африканских берегов.

Те же семь, о коих нынче мы рассказ ведем сердечный,

Семь каспийских, отслуживших свою службу кораблей

Шли в последнюю дорогу, чтобы бросить якорь вечный,

Бросить морю вызов гордый, всех нежданней, всех смелей.

Где всегда бурлило море, к Черным Скалам путь направив,

К страшным скалам, что пугали и бывалых рыбаков,

Там все семь остановились против всех законных правил,

Но конечный путь эскадры — был он именно таков.

И они создали остров — эти семь вконец усталых,

Семь каспийских ветеранов, чтобы, кончив жизнь свою,

Основать над морем город, что чудес родит немало,

В этом вовсе небывалом и не снившемся краю.

И город здесь возник — стальные основанья

Здесь держат островки и звенья эстакад,

Уходят вдаль пути, стоят, белея, зданья,

Там площади лежат, там зеленеет сад.

Какой бы ни шумел и град, и дождь, и ветер,

И ветки ни качал аллеи молодой,

И самый сильный шторм бессилен перед этим

Непобедимым сном, возникшим над водой.

Всё создал человек, веселый и умелый,—

Площадки для детей, и этих вышек строй,

И нефтесборный пункт, розарий ало-белый,

И ночью — фонари с их световой игрой.

Со всей родной земли тут труженики были,

На двадцати восьми здесь пели языках,

Здесь Нефтяные Камни говорили

О чуде, что останется в веках.

Родные всех знамена окрыляли,

Что было — было общею судьбой,

По-братски труд и славу разделяли,

По-ленински дружили меж собой!

Много видел я на свете и построек знаменитых,

И того, что сотворили золотые мастера,—

Первый в мире свайный город, прямо в море мне открытый,

Возвышался над обычным, как волшебная гора!

Шли сюда мы на пароме несколько часов — не боле,

А попали в мир особый, напоенный красотой,

Вот что можно сделать сильной человеческою волей,

Самым дерзким вдохновеньем, самой доброю мечтой.

Победитель вахты в море здесь бросает розы просто,

По традиции бросает, как красавице цветы,

Потому что он, как этот город-чудо, город-остров,

Как с нефтяником, он с морем стал по-дружески — на «ты».

Нефтяных дел мастер старый трудится неутомимо,

Уже власть его над морем для него не торжество,

И по дну его в скафандре он пройдет невозмутимо,

Посмотреть на дно морское, на морское божество!

Я был в толпе, приплывшей на пароме,

Из самых разных стран приехали они,

Их поражало всё на улице и в доме,

Надолго их сердца запомнят эти дни.

На Нефтяных Камнях они всему дивились:

И вышкам, и газонам, и волнам, —

Мы обелиску низко поклонились —

Первопроходцам, подвига сынам.

По эстакадам шли мы вереницей

Между домов жилых и мастерских,

И гости жадно всматривались в лица

Мужчин и женщин, окружавших их.

И любовались в море вышкой строгой,

Не верили, что как корабль живет,

Что, кончив труд, она поднимет ноги

И, как шасси, сложив их, поплывет.

Гостей восторг с камней как будто поднял,

О всем, что здесь пришлось им пережить,

И обо всем, что видели сегодня,

С захлебом дома будут говорить…

…Встала женщина-нефтяник, говорила так толково

И о книгах, и о жизни, и о женщинах, о том,

Что они гордятся — славный подвиг Вали Терешковой,

Он на всей планете нашей человечеству знаком.

Я взглянул на город-остров, на его сцепленье строек,

И грядущего предвестье вдруг пронизало меня:

А не так ли в свое время будут космоса герои

Собирать по звеньям остров, полный жизни и огня?

Будут в космосе рождаться эти станции, как в море,

И возникнет Космос-остров — собиратель кораблей,

Не предчувствие ли это, на морском сейчас просторе

Вдруг почувствовать дыханье тех космических полей?

…Было звездно, и паром, оставив Камни, плыл в Баку неудержимо,

И кончалася поездка в мир, который создал век,

Век решительный и зримый, высшей правдою палимый,

И согласный с этой правдой наш советский человек.

Мне хотелось напоследок, под парома ход незримый,

Прежде чем войду я в сон,

Нефтяные вспомнить Камни с их трудом неповторимым

И отдать Азербайджану самый искренний, сердечный,

                                                              благодарственный поклон!