Бывает, в летний вечер красный

Иль в вечер с синим льдом

Вдруг с теплотой огней всевластных

Лучи ворвутся в дом,

К вещам обычным прикасаясь

Неслышно и светло,

Как будто передать стараясь

Последнее тепло —

То книге, ярко освещенной,

То шхуне костяной

Или фигурке полусонной,

Что вспыхнет белизной.

Живые токи света бродят,

Наш ослепляя взор,—

Как будто через жизнь проходит

Тот солнечный дозор.

С таким возвышенным стараньем,

С неведомых сторон,

Всё, что зовем воспоминаньем,

Вдруг освещает он —

И то, что было злым и ломким

Или сродни громам,

Души косматые потемки

И темный лес ума.

Но то, чем в прошлом сердце жило,

Ключей всех горячей,

Встает пред нами с новой силой,

Струясь в огне лучей.

Пока они блестящим дымом

Текут, как сон за сном,

Тем, что уже неповторимо,

Мы заново живем!

Эта ночь была не проста,

В ней родился победы клич!

Броневик у вокзала встал —

И с него говорил Ильич.

И казалось ему самому —

Броневик лишь сигнала ждет,

Будто сам подставил ему

Броневое плечо народ.

Черной ночью, от искр рябой,

Изменился города лик,

Человеческий шел прибой,

Унося с собой броневик.

В море лет тот прибой не стих,

До сих пор он в сердцах звучит.

Жив и отблеск волн огневых,

Броневик в апрельской ночи.

А теперь он стоит суров,

Как исполнивший долг боец,

И не нужно высоких слов,

И не нужен красок багрец.

Пусть на нем играет заря

Молчаливо и горячо,

Только шапку сними, смотря

На его седое плечо!

Июль девятнадцатый, год двадцатый,

Дворцовая площадь, по ней идет

Всех цветов кожи, замысловатый,

Интернациональный народ.

То делегаты Второго конгресса

Идут и глядят на громаду дворца,

Точно лишенную силы и веса,

Как этот ангел, что смотрит с отвеса

На равнодушную плоскость торца.

Всё удивительно здесь делегатам:

Древней квадриги над аркой полет,

Ходит рабочий по царским палатам,

Ленин по площади с ними идет.

Видит, шагая, он дальние ночи,

Тусклые светы рабочих трущоб,

Там, где кружки собирались рабочих,

Где он учил их, учился, пророчил,

Где о победе мечталось еще…

Слышит слова иноземца собрату:

«Чувствуй, товарищ! Идем не во сне,

Здесь дело сделано! Точная дата.

Нам бы такую в своей бы стране…»

Да, эта площадь, дворец, эта арка

Вписаны в нового века размах,

И от дыханья истории жарко

Нынче на хладных Невы берегах.

Вижу: уверен он, тверд и спокоен,

Слышу: народ приутих, не шумит,

Только лишь чайки кричат над рекою,

Он на трибуне, и он говорит.

Он говорит человечества ради,

Ради грядущего, об Октябре,

В этот последний приезд в Петрограде

Перед дворцом, на вечерней заре!

Уэллс сидел, смущение осилив,

Мудрец, посол от Запада всего, —

Глаза прищурив, перед ним Россия

Заговорила, выслушав его.

Тьма за окном грознее всё и гуще,

А собеседник говорил о том,

Как жизнь народа расцветет в грядущем,

Наполненная светом и теплом.

Как будто бы страны он слушал душу.

Уэллс запомнит этот день и час,

Как будто бы впервые в мире слушал

Прекрасный утопический рассказ.

Но вспомнил грязь, детей голодных руки,

Всех бедствий за углом девятый вал,

Там холод, смерть искусства и науки,

Безграмотные нищие, развал…

«Как справитесь вы с вашим отставаньем

Во мгле слепой, никак я не пойму…» —

Российским фантастическим мечтаньем

Весь разговор представился ему.

Простился, шел, пожав плечами, к двери,

Иронии во взгляде не тая,

И мозг фантаста отказался верить

Простому реализму бытия.

Он снова в мире, где тепло и чисто,

Где и шутя не могут намекнуть,

Что именно в России этой мглистой

Нашли рычаг — жизнь мира повернуть.

Что именно в России — так уж вышло,

Превыше всех больших и малых правд,

Что именно отсюда к звездам вышним

Взлетит победно первый космонавт.

Жизнь ваша стала книгою,

Которой дивится свет,

Вы начали путь под Ригою

В годину народных бед.

Встала над звездами низкими

Армии Красной звезда,

Вас называли латышскими

Чудо-стрелками тогда.

В мире отныне вольном,

В мире больших тревог

Кремль охранял и Смольный

Латышских полков стрелок.

Шли вы с отвагой недюжинной,

В битвах победу беря,

Вас называли заслуженно

Гвардией Октября.

Вы проходили над безднами,

Мало осталось в живых,

Вас называли железными,

Были такими вы!

Шли вы восстаний дымами,

И, не щадя головы,

Были непобедимыми,

Были верными вы!

Мир запомнил огромные,

Точно времен радар,

Ваши удары под Кромами,

На Перекоп — удар!

Всех и не счесть сражений,

Всех и дорог не счесть,

Пример для всех поколений —

Ваши гордость и честь!

Так оно было, братья!

А кончился ваш поход

В освобожденной Латвии —

Сорок четвертый год!

Ныне — салют над Ригою,

В вихре ракет — Москва,

Дела ваши стали книгою,

Что будет вечно жива!

В Смольном комната есть небольшая,

Ее знает вся наша страна.

Глыбы времени в прах сокрушая,

Всё такая ж, как прежде, она.

И всё кажется в этом молчанье,

А оно неподвластно перу,

Что в нее он с ночных совещаний,

Как всегда, возвратится к утру.

Мы увидим всей памятью сердца,

Что сейчас лишь о нем говорит:

Он к окну подойдет, чтоб вглядеться

В нарастающий пламень зари.

Точно всё, что свершится на свете,

Всё, что будет с родною страной,

Он увидит на зимнем рассвете

В это синее с хмурью окно.

Пусть другим ничего не известно,

Ему видеть далёко дано…

Мы стоим в этой комнате тесной

И в волшебное смотрим окно,

Пораженные видом мгновенным,

Ощущая времен перелом,

Точно темные судьбы Вселенной

Вдруг столпились за этим стеклом.

Рафик Ахмад пришел на площадь Красную

И точно сон увидел наяву —

Почти полвека прожил не напрасно он,

Мечта сбылась — он прилетел в Москву.

Почти полвека он в столице не был,

А кажется, что лет прошло уж сто,

Из старого осталось только небо,

Да и оно какое-то не то.

И в нем, как верхолазы — вертолеты,

Разросся город — нет конца ему,

И вспомнил он далеких дней заботы

И в Пешаваре старую тюрьму.

В кровь сбитые свои увидел ноги,

Снег перевалов, каменную глушь,

Смертельный мрак басмаческой берлоги,

Разбойничьих, как ночи черных, душ…

«Из Индии в Москву идешь, изменник!» —

Убили бы… Но красные клинки

Его спасли. Освобожденный пленник

Пришел в Москву, жил у Москвы-реки.

Здесь сердце билось гулко, по-иному,

Здесь ленинские слышал он слова.

…И через горы вновь дорога к дому,

И вновь тюрьма и нищий Пешавар.

Всё позади… Над ним закат пылает,

И Красною он площадью идет.

Пред ним склонились нынче Гималаи,

Его увидя сказочный полет.

Московских зданий розовеют глыбы,

Сады осенним пламенем горят.

«Тебе, Москва, тебе, Москва, спасибо! —

Так старый говорит Рафик Ахмад. —

Когда-то шел я тропами глухими,

Сегодня вижу я побед зарю,

И славлю я твое большое имя, —

Спасибо, Ленин, трижды повторю!

Я шел в Москву кровавыми ногами —

Сейчас летел быстрее света дня,

Ты сделал так, что лет крылатых пламя

Крылатым также сделало меня.

Сегодня знают люди всей вселенной,

Что человек и должен быть крылат!» —

На этой Красной площади священной

Так старый говорит Рафик Ахмад!

Это рассказывал Ялава Гуго:

«Разные были в борьбе пути,

Должен я был неизвестного друга

Через границу перевезти.

Ну, а реакция просто звереет,

Не обойдешь ее стороной,

Всё в революции силу имеет,

Даже вот поезд дачный ночной.

Был он под номером семьдесят первым.

Август. Темно. В вагонах огни.

У полицейских — крепкие нервы,

Ну а у нас — покрепче они.

Так в темноте подходим к Удельной,

Глянул из будки — тишь и покой.

Вижу: спешит походкою дельной

Среднего роста, плечистый такой…

И к паровозу. За поручни сразу,

Ловко поднялся, уж в будке стоит,

Смотрит в упор прищуренным глазом,

В кепке и в тройке — рабочий на вид.

Бритый. И сразу пальто в сторонку…

Грохот стоит — не слыхать слова.

Лазает в тендер, гремит заслонкой,

В топку подбрасывает дрова.

Трудно ему от шума, от жара,

Трески такие, как при пальбе.

Вот же какого, смеюсь, кочегара,

Ялава Гуго, послали тебе.

Но тут же я задумался остро,

Самой тревоги пришла пора.

Скоро граница, Белоостров.

Там полицейские, там юнкера.

Вот и конец уже перегона,

Все фонари вокруг зажжены,

Заперты наглухо все вагоны,

Входы и выходы окружены.

В шуме и крике блестит оружье.

Я говорю себе: „Погоди,

Ялава Гуго, ты ведь не хуже

И хитрецов не таких проводил“.

Вот уж они к паровозу, а я-то

Сразу тут свой паровоз отцепил,

Обдал их паром, ищеек проклятых,

Сколько хватило котельных сил.

И у колонки водонапорной

Я проторчал до отправки, пыхтя.

Третий звонок — прицепился проворно,

Свистнул — и снова уж рельсы летят.

Кажется, можно ехать без спешки,

Мой же помощник не хочет устать,

С хитрой усмешкой бросает полешки,

До Териок уж рукою подать.

А в Териоках дружка стороною

Тихо спросил я, в плечо постучав:

„Верно ли, был это Ленин со мною?“

— „Верно“, — мне шепотом друг отвечал.

Ленин простился, махал мне рукою.

Дальше, на Выборг, состав мой пошел…

Позже, в Кремле, мы встречались порою,

Смеялись, как ехали хорошо В ту ночь…»

Хочешь, зови это северной сагой,

Эпосом, песней, гимном зови, —

Элламы с острова жили отвагой,

Зовом великой любви!

Их было пятеро — братьев трое,

Двое сестер, — заводилой была

Старшая, та, что ночною порою

По хуторам на восстанье звала.

Кто же Мари не знал у повстанцев,

Черного ее жеребца?

Тут не до песни и не до танцев,

В битве сражалась она до конца!

Эллам Антон — непримиримый,

В Таллине пал он в двадцать втором.

На хуторе Ааду, врагами гонимый,

Ушел Александр в огонь и гром.

Ксения Эллам — инструктор райкома,

Билась с фашистами с глазу на глаз,

Смерть она встретила в Таллине, дома,

Там, где боролся рабочий класс.

Иохан Эллам — последний из братьев,

В народ его имя легенды несут,

Смерть принимает его в объятья —

В схватке бесстрашной в родном лесу.

Чайки кричат, как строки поэмы,

На строгом, скалистом берегу:

«Элламы с острова Сарема —

Они никогда не сдаются врагу!»

Хочешь, зови это красной сагой,

Северным эпосом, песней зови,

Элламы с острова жили отвагой

И умирали во имя великой любви!

На пороге немыслимых дней,

Там, где Смольный стоял, как гора,

Был солдат из рабочих парней,

И задумался он у костра.

Он глядел в этот жаркий костер

И за огненный видел порог,

Что костер этот пламя простер

В бесконечность походных дорог.

Осветил небывалые дни,

И горела на шлеме звезда,

И горели биваков огни.

Нестерпимо большие года.

Пусть они отсверкали в былом,

Всё казалось, что снова стоит

У сибирских костров, над Днепром,

Там, где город далекий — Мадрид.

В сорок пятом окончился шквал,

Полон чувством единым одним,

Уж в Берлине стоял генерал,

И костер догорал перед ним.

И в костре том, на майской заре,

Он узнать уголек был не прочь

От костра, что когда-то горел

Перед Смольным в Октябрьскую ночь!

Чего бы нам пророки ни вещали,

Ни перед кем мы не были в долгу.

Исполнили, как деды завещали, —

Мы Ленинград не отдали врагу!

Легенды снова сделали мы былью,

А враг наш был смертелен, но не нов,

Мы первые его остановили

В Европе, потрясенной до основ.

Лишь четверть века мирно миновало,

А кажется, уже прошли века,

И Ленин так же, как тогда — сначала,

Нам с башни говорит броневика.

Гремят салюты и веселий струны,

Лежат снега светлее серебра,

А белой ночью комсомолец юный

О подвигах мечтает до утра…

Вот он, Пловдив зеленоплечий,

Виден там, где Марица-река,

Над речной вековечной речью

Холм Свободы издалека.

А под ним сады и поляны,

День сменяет синюю ночь.

Здесь погибла наша Лиляна,

Золотой Болгарии дочь.

Вспомни лет этих черных ворох,

Всё зажал фашистский кулак,

Уходили смелые в горы,

И сказала Лиляна так:

«У тебя нас четверо, мама,

Слушай сердцем, что я скажу,

У тебя только трое, мама,

Потому что я ухожу.

Ухожу на борьбу с этой ночи,

Ухожу, и я не вернусь…»

— «Ты боишься, милая дочка?»

— «Нет, родная, я не боюсь!»

Сколько было ночей и явок,

Незаметных отважных дел,

Красный ангел мщенья по праву

Этой чистой душой владел.

Так красива была Лиляна,

Не с чем сравнивать красоту,

И погибла она так рано

На своем боевом посту,

В синем Пловдиве виноградном,

В том смертельном ночном кругу,

Когда пулю за пулей жадно

Посылала она врагу.

Вот она перед нами встала:

«Не погибла я! Я живу!»

Она так о Москве мечтала,

И ее мы берем в Москву.

Через синюю лет поляну

Самолет нас уводит в ночь,

Мы уносим в сердце Лиляну,

Золотую Болгарии дочь!

На апрельском рассвете с Волхонки —

Только выйди на площадь совсем —

Он нежданно рождается, звонкий,

Легкостенный и розовый Кремль.

Весь прозрачный, как сон, многоглавый,

Точно солнца сияющий брат,

Точно жаркою солнечной славой

Его стены и башни звучат.

Весь рассветною силой расцвечен

И на гребне растущей волны

Точно встал он, расправивши плечи,

Над зарей небывалой страны.

Есть ма́стера известного картина,

И в ней, идя на зрителя, растут

Бойцы, шагая улицей старинной,

Чтоб встать у Мавзолея на посту.

Москвы ночной глубок рабочий роздых,

Шаги в тиши отчетливо стучат,

Морозный свет горит на красных звездах

И на щеках у молодых солдат.

Какая озабоченность застыла

В их строгом взоре, точно разлита

Здесь в воздухе торжественная сила,

Особого величья простота.

И, пост такой впервые принимая,

Здесь чует сердцем каждый, кто идет,

Что их сюда сама страна родная,

Как сыновей любимейших, ведет,

А позже время им самим укажет —

Отцам на смену, дням их и ночам,

Им, молодым, дано стоять на страже

Родной земли и ленинских начал.

Тогда заря звалась Авророй,

Розовопенной и живой,

И согревала нас и город

Над красноплещущей Невой.

И в этом юном очертанье

От сна встающего огня

Могла быть песней, изваяньем,

Предтечей молодого дня.

Мы были юностью богаты,

Не всё ли было нам равно,

Какой богинею крылатой

Стучится нам заря в окно.

Мы в классике богинь хранили,

Зарей обычной дорожа,

Мы много символов сменили,

В суровой жизни возмужав.

Пришла пора. И в эту пору

К иной заре сердца пришли —

Иную мы зажгли Аврору

Для всех людей, для всей земли!

И снова вспыхнувшее имя

Вернулось в мир людей живых,

Родившись в грохоте и дыме

Из пены взвихренной Невы.

Аврора! Про твое рожденье

На всю планету говорим!

Ты стала знаком пробужденья

Всечеловеческой зари!

Какой-то гул глухой

Меня вдруг ночью будит —

И луч слепой скользит

По моему лицу,

Тревога дальних лет приходит

Снова к людям,

Как будто мирный быт

Опять пришел к концу.

И человек опять, вскочив,

К оружью встанет…

Но в мире тишина,

И в тишине ночной

То эхо донеслось

Глухих воспоминаний

Из темной памяти,

Ожившей под луной.

Один тиран — не будем имя

Его мы к ночи называть —

Пришел он с ордами своими

Наш Ленинград завоевать.

Вообразил в кошмаре дымном

И с помраченной головой,

Что превратит наш город дивный

В пустынный хаос над Невой.

И весть дошла до края света —

Навстречу силе огневой

Встал Ленинград, в грозу одетый,

И принял вызов боевой.

И где искать теперь тирана —

Где прах развеялся немой?

А он, как прежде, утром рано

Встает и блещет, город мой.

Шагает в золотом узоре,

В узоре солнечных оград —

О, Ленинград! Какие зори,

Какое счастье — Ленинград!

Лес полон то звоном, то воем.

Никак разобрать не могу,

Откуда берется такое —

Деревья, разбитые боем,

Стоят в почерневшем снегу.

С колючей обмоткой рогатка

Висит на сожженной сосне,

Колючая проволока шатко

Качается, словно во сне.

Заброшена взрывом рогатка,

Гудит, и звенит, и поет,

И стонет в тоске, как солдатка,

Как ротный, в атаку зовет.

Нет, это не арфа Эола,

Здесь ветер колючей струной

Над мира пустыней тяжелой

Звучит в красоте ледяной.

А снег на убитых не тает…

На дикой сосне, на весу,

Солдатская арфа играет

В ночном и бессмертном лесу.

В той же комнате, где Пушкин,

Лицеист с пером гусиным,

Голос муз впервые слушал,

Мира светлые рубины;

В доме бывшего Лицея,

В кресле темном и старинном,

Там сидела, бронзовея,

Чудо-девушка с кувшином.

На плечах шинель у девы.

Ночь в окне… Свеча пылает,

И она, как отблеск гнева,

Всё лицо преображает.

Светлый луч бежит вдоль шеи,

Только деве не до света,

Точно вышла из траншеи

Дева-мстительница эта.

Боевой достойна чести,

Шла в атаку непреклонно,

И вошла с бойцами вместе

В город свой освобожденный,

И пришла туда, где Пушкин,

Лицеист с пером гусиным,

Голос грозной Музы слушал,

Мира черные глубины.

Привез тот лук не вождь суровый —

Ученый с доброю душой,

Держал тот лук, с Гвинеи Новой,

Дикарь — раскрашенный, большой.

Смотрели взрослые и дети,

Как он в музее над Невой

Свой лук держал почти столетье

С натянутою тетивой.

Когда же средь осады гула

У дико вспененной Невы

Волна взрывная дом качнула —

Стрела сорвалась с тетивы,

Как будто место вдруг сместилось,

Родные встали берега,

И с гулким посвистом вонзилась

В дверь шкапа, словно в грудь врага.

И свет пожара огнекрылый,

Ворвясь, как дальняя заря,

Вдруг осветил в лице застылом

И гнев и ярость дикаря,

Который вышел на мгновенье

Из неподвижности своей —

Чтоб отразить в недоуменье

Налет нежданных дикарей.

Какое уже на войне любованье?

Великая тяжесть труда,

Дорог и сражений чередованье,

Могилы. Из жести звезда.

Но мы понимали того генерала.

Что крикнул в смертельном аду,

Увидев в атаке народ свой бывалый:

«Смотри, молодцами идут!»

Когда мы слышали слова:

«Я — ленинградская вдова»,

То ей сердечно отвечали

Словами, полными печали.

Но «ленинградский я вдовец» —

Звучало тускло, как свинец.

Пускай он худ был, как скелет,

Он громких слов не ждал в ответ.

С лицом, как старый, серый мел,

Он плакать права не имел.

Имел он в городе своем,

Где прожил жизнь, где мы живем,

Смертельным схваченном кольцом,

Одно лишь право — быть бойцом!

О, эта редкая квартира,

Где с наивысшей простотой

Крыло неведомого мира

Касалось мебели простой.

Среди обычных дел и малых,

Всему живущему взамен,

Рождалось чувство небывалых,

Непредставимых перемен.

И вместе с тем всё шло так гладко,

В порядке общего всего,

Что даже вражьих глаз догадка

Не угадала б ничего!

Какое б грянуло смятенье,

Когда б узнали стороной,

Что здесь в тиши работал гений

Над мира новою судьбой.

Сквозь лет неизгладимых тени

Сегодня ясно помнишь ты,

Как дальней юности виденье, —

Его слова, его черты.

Над прошлым бури и туманы,

Но всё он в памяти живет,

Тот ленинский, всегда нежданный,

Всегда волнующий приход.

При скучном сумеречном свете,

В пальто, блестевшем от дождя,

Так скромный вид хранит Бессмертье,

В жилище смертного вождя.

Мы прожили вместе так долго —

Хорошие, злые года,

Что в сене искать нам иголку

Уже не составит труда.

Иголку искать мы не будем,

Но в нашем пути непростом

Мы отдали главное людям,

И мы не жалеем о том.

Когда всё то, что мы любили

И что святым для сердца было,

Затмилось в тучах черной пыли,

В огне и грохоте тротила.

Когда дома валились просто,

И город стал душой без тела,

И всюду с треском, как береста,

Свиваясь, прошлое горело.

И ум отказывался верить,

Что улица другою стала,

Чтоб тут же, за открытой дверью,

У дома Смерть подстерегала.

И стало темным, диким, нищим,

Морозом сковывая пальцы,

Давно знакомое жилище —

Пещерою неандертальца.

И в этом хаосе разлуки,

Потерь и черного мученья

Твои поддерживали руки

Живой огонь сопротивленья.

Каким теплом светились очи.

Была ты мужества примером,

Всех лучших мыслей средоточьем,

Последней прелестью и верой.

И на блокадных грозных кручах

Делилась всей души богатством,

Когда ты — лучшая из лучших —

Крепила боевое братство.

То не подсказывает разум,

То было в сердце всё хранимо,

Всей жизнью я тебе обязан,

И это — неопровержимо!

Небо с облачным глетчером

В голубеющем инее,—

Может быть, таким вечером

Всё прощается зимнее.

И уходит всё мглистое,

Всё сурово-тяжелое,

Всё, что под ноги выстелил

Снег парчой невеселою.

Ты идешь и не хмуришься

Теплой улицей братскою,

Ты идешь и любуешься

Стороной Петроградскою,

Молодежною речью,

Взглядов прелестью синею.

Может быть, таким вечером

Всё прощается зимнее.

Здесь мы, родясь когда-то,

Вошли душой и телом

И в невские закаты,

И в счастье ночи белой.

Здесь поднимали чаши

Сердечного порыва,

Шуршали лыжи наши,

Скользя по льду залива.

Мы жили, мы любили

Хорошею любовью,

И нам сады светили

Своей осенней кровью.

И нам сияли песни

И вы, родные лица.

Когда умрем — воскреснем,

Чтоб снова здесь явиться.

Шел мокрый, предмайский, пушистый снег,

В лощинах мелели туманы,

Гулял человек, смотрел человек:

На пробу били фонтаны.

В потоках взлетающей к небу воды

Снежинки пели и плыли,

Рождая почти музыкальный дым,

Звучащий тончайшею пылью.

И статуя-дева из древних Афин

Разинула рот от счастья,

И на воротах деревянный дельфин

Смеялся веселою пастью.

Он лежит, навьюченный и гордый,

Он готов к походам и боям,

Он готов пойти походкой твердой

В Азии неведомой края.

Тот, кому служил он, был отважен,

В поисках своих неутомим,

Ну а что об Азии расскажем

Мы далеким правнукам своим?

Хоть она уже не в тихой дрёме,

Новым знаньем ум ее палим,

Так же путь ее народов темен,

Тайн ее простор неодолим.

Правнукам почетная задача

На большие дальние года —

Светом дружбы путь ее означить,

Всех просторов тайны разгадать.

Сначала всё было морскою судьбой

Под сенью военного флага,

И в память навечно вошел этот бой,

Геройская гибель «Варяга».

И пели крестьянин, рабочий, моряк,

Отдав ему славу по чину:

«Врагу не сдается наш гордый „Варяг“»,

Корабль провожая в пучину.

В ответ лишь шумела морей синева,

Не верили в грусти суровой,

Что встретятся песни народной слова

С «Варягом», воскреснувшим снова.

Но время настало — и в вечер один

Тряхнула Нева головою,

Как будто из песенных вышел глубин

Советский «Варяг» над Невою.

Он воздухом нового века дышал,

Вплывая в крылатые весны,

Как будто легенды корабль возмужал,

Став крейсером ракетоносным.

Уйдет на охрану Советской страны

В моря он на долгие годы

С той песней, как шум океанской волны,

Вздымавшейся в сердце народа.

Стоит он на углу известных,

Старинных улиц — этот дом,

Как бы в забвении чудесном,

Вполне оправданном притом.

Лет двести уж ему, допустим,

Висит доска, как старожил,

Читаю с гордостью и грустью,

Что в этом доме Герцен жил.

В годах необозримо дальних

Здесь Пушкин по Морской бродил

И к Смурову, в колониальных

Товаров лавку, заходил.

Пройдя в апрельский холод Невским

(И дневником сей факт храним),

Здесь был Шевченко с Лазаревским

И грелся джином огневым.

И в этом доме чинно-хмуром,

Среди погон и вензелей,

Столетний справил новый Смуров

Своей торговли юбилей.

И в год, для всех купцов печальный,

Плакатом красным окрылив,

Из лавки той мемориальной

Уж вырос кооператив.

А в дни осады беспросветной,

Все окна, как глаза, закрыв,

Дом только вздрагивал ответно

На недалекой бомбы взрыв.

И вот сейчас я, как прохожий,

У старокаменных ворот

Стою и думаю: «Похоже,

До коммунизма доживет!»

Ну как же прочно он построен,

И без особенных затей,

Он не уступит древней Трое

По монолитности своей.

Проходит век в огне и громе,

Смотрю в знакомое окно —

Ведь я родился в этом доме…

Припомнить страшно, как давно…

Есть полянка на Москве-реке,

И над ней, у каменного края,

Сам Тарас стоит невдалеке,

Шумную столицу озирая.

Тополя за ним уходят вбок,

Перед ним дубовая аллея,

Там и мной посаженный дубок

Вырастает, тонко зеленея.

И когда я посмотрю вокруг —

На дубок, закатом позлащенный,

Я невольно вспоминаю вдруг

О баньяне острова Цейлона.

Там, в глуши тропических полян

И среди скромнейших, тихих келий,

Посадил священный я баньян,

Он растет и здравствует доселе.

И как будто даже связи нет

Меж дубком и тем баньяном дальним,

Но горит далекой дружбы свет

Надо всем тревожным и печальным.

Мир сейчас как никогда жесток,

Но у дружбы есть свои законы,

Чтоб растить московский мой дубок

И баньян мой, дружбе посвященный.

И вот опять, горами окруженный,

Приветствую высокий первый снег,

Сиянье скал, и лес завороженный,

И у Хертвиси двух потоков бег.

Теснятся горы, говорят все разом,

Вплоть до ручья, скользящего звеня.

Они несут навстречу мне рассказы

О том, что здесь случилось без меня.

Скороговоркой листьев, задыхаясь

Летящей пеной, блестками снегов,

Высот дыханьем щек моих касаясь

Или застыв отвесами — без слов.

Я слушаю их выдумки и были,

Говоруны, вы так же хороши,

Как и тогда, когда глаза открыли

Впервые вас, как тайники души.

Вы говорите нынче с человеком,

Светло горя, как этот первый снег,

И, с каждым новым поднимаясь веком,

Вас лучше понимает человек!

С юности мечтал я о Востоке —

И Восток увидел наяву —

Города, могучие потоки,

И людей, и чем они живут.

И душой их, ищущей и сложной,

Жизнью их, тяжелой и большой,

Я, бродяга, путаник, безбожник,

Весь проникся — я за этим шел.

Я хотел, дыша свободной грудью,

Воскрешая их труды и дни,

Рассказать о них советским людям,

Чтобы в книгах ожили они.

С детских лет о них мечтал я жадно,

Та любовь не думала стихать,

Потому мне было так отрадно

Воздух стран полуденных вдыхать.

Люди стран тех вырастут чудесно,

Всё, что мной написано о них,

Будет им со временем известно,

Будь то повесть, очерк или стих.

В городской или в зеленой чаще,

Может быть, и скажут обо мне:

«Это друг был добрый, настоящий,

Хоть и жил в далекой стороне».

Вся в деревьев зеленых раме.

Отдыхая от всяких дел,

В ней сидел я с Гафур Гулямом,

С Айбеком не раз сидел.

Бородатые люди в белом,

Золотая в воде луна,

Хороша и душой и телом

Старых грешников чайхана.

Пиалы там с зеленым чаем,

И у каждой особый вкус,

И часов мы не замечаем,

И куда-то исчезла грусть.

И стихов, словно звезд, немало

В арыке потеряло след,

Оживлялись тут аксакалы

В самой дружеской из бесед.

Им неважно, где конь, где стремя,

Раз они не ездят совсем,

Тут само веселилось время,

Возвращая молодость всем.

Словом, плывшим в зеленой чаше

С лунным блеском напополам,

Услаждали все чувства наши

Айбек и Гафур Гулям.

Песнотворцы милые Азии,

Из далеких вам лет привет.

Больше нет чайханы той разве?

Отвечает мне эхо: нет!

Нет и друга Гафур Гуляма,

Айбека нашего нет,

Чайханы нет в зеленой раме,

В арыке только лунный след.

Нет друзей уж на свете белом,

А ведь как же была она

Хороша и душой и телом,

Старых грешников чайхана.

А навстречу зеленоглавый,

Весь в бетон и в стекло одет,

Уж встает Ташкент небывалый,

Новых песен, других бесед!

За равнодушных лилий полосою,

Из-за кустов, с дорожки не видна,

Большая яма со слепой водою,

В ней зелень юных лип отражена.

Я иногда смотрю на эту яму,

На водяной, тоскливый, тусклый щит,

Дыханием истории упрямой

Мои виски здесь ветер холодит.

Года войны ко мне подходят снова,

Сквозь их туман я вижу наяву —

Здесь танк стоял, зарытый и готовый

Своею грудью отстоять Москву.

И эта яма — яма не простая,

Так близко враг был — сердца на краю,—

А танк стоял, в родную крепь врастая,

Чтоб победить иль умереть в бою.

Теперь здесь тишь… Лишь по дороге мчатся

Грузовики и слышен крик детей,

Которые не могут не смеяться,

Не могут обходиться без затей.

И в этом месте мало кто и знает,

Что значит яма сонная в саду…

А мимо жизнь гремит, цветет, сверкает,

Как новый танк на боевом ходу!

Армения вставала откровеньем

В своей красе суровой неспроста,

Мы шли с утра как будто по ступеням

Огромного Гегамского хребта.

Шли между скал и всплесками тумана,

Вел над Севаном, точно в небо, путь,

Как будто звал нас голос Туманяна

На песенных высотах отдохнуть.

И мы взошли, и яркий мир открылся —

Ущелья разноцветные у ног,

Вдали Масис, как снежный дом, дымился

Среди сверкавших Туманяна строк.

Как радуга, они связали выси

Людей и землю сказочных высот,

Звеня, светясь, земную страсть превысив

И бросив сердце в песенный полет!

Может быть, то было против правил

Иль нашла такая полоса —

Начатую запись он оставил,

Впал в раздумье — и не дописал.

Столько мук земля в себя впитала,

Летопись хранит их, как тайник…

Вышел в степь, безмолвно степь лежала,

И к земле полночной он приник.

И услышал, затаив дыханье,

Дальний гул, что был с землею слит, —

То ль грозы далекой грохотанье,

Топот ли бесчисленных копыт,

Стон ли горя, трепетавший глухо.

Спали травы, от росы дымясь.

Он лежал, к земле припавши ухом,

Разгадать грядущее стремясь.

Встал потом он на одно колено,

Весь росой алмазною пыля…

«Будь же ты вовек благословенна,

Радость сердца, русская земля!»

Настала тишина,

Не шелохнется нива,

Не плещется волна,

И не трепещет ива.

И братья муравьи,

И наши сестры пчелы,

Верша дела свои,

Прервали труд тяжелый.

Ну, просто тишину

Природа предписала,

В ее чудес страну

Пока проникли мало.

Не знаем мы пока,

Что в ульях пчелам снится,

Какие там века?

Какие летописцы?

Всё стихло, может быть,

Перед землетрясеньем,

И всех предупредить

Должна в своих владеньях.

Мы в этом не сильны,

И нам гордиться нечем.

Есть время тишины

И в жизни человечьей.

Ждет мир, в тиши влачась,

В безвыходном покое, —

Что дал нам этот час:

Открытье мировое?

Иль музыкальный шквал?

Поэмы чудо-строфы?

Иль сердце мира сжал

Пред новой катастрофой?

Уже флоксы стали лиловее.

Маки, маки, я всегда готов

Видеть вас на поздней ассамблее

С летом расстающихся цветов.

Вы, как реки, льетесь по пустыне,

Север наш дает вам свой приют,

На Луне, как выяснилось ныне,

Никакие маки не цветут.

Я люблю вас, полноцветных, крепких,

С криком ваших разноцветных ртов,

Предо мной встаете вы как слепки

С лучших чувств, принявших вид цветов.

В маках розовых с оборкой белой —

Что-то от веселых танцовщиц,

В маках желтых — прелесть онемелых

От восторга славок-небылиц.

Белые — как дети белой ночи,

Легкий пламень, снежный полусон.

Только в алых песня видеть хочет

Алость губ и алый шелк знамен.

Потому что смертного порою,

Облетев, покроют наяву,

Точно кровью павшего героя,

Лепестками алыми траву.

Та ночь была какой-то рваной,

Всё громыхало, всё неслось,

Всё было как на дне вулкана,

И всё Варшавою звалось.

Тьма, что над городом нависла,

И в ней трубы охрипший вой,

И эта вспененная Висла,

И дождь, и ветер буревой.

Продлись всё это чуть подольше —

Меня б смело с лица земли,

Раз ночь все духи старой Польши

В свой танец бури вовлекли.

Когда вся адская арена

Взыграла в ярости двойной,

Сама варшавская Сирена

Простерла щит свой надо мной.

И я увидел меч взнесенный,

Глаза, чей взгляд в меня проник,

Смотрел со страстью полусонной

В ее меняющийся лик.

Так в жизнь мою вошла такою,

Какой предстала в час ночной,

С какой-то гордою тоскою

И с новой радостью земной.

И с той поры всегда в Варшаве,

Когда по городу брожу,

Свой путь куда бы ни направил,

К волшебной Деве прихожу.

И вспоминаю, злой и хмурый,

О том, как жизнь была черна,

О том, с какой смертельной бурей

Однажды встретилась она.

Встав из руин столицы бывшей,

Всем стала вдвое дорога,

Как гений города, хранивший

И меч и пламя очага.

И каждый раз, пускай мгновенно,

Запоминая этот миг,

Не просто вижу лик Сирены —

Судьбы меняющийся лик.

Американской даме снился сон:

Руина на руину громоздится,

Над ней в пожарах черный небосклон,

Она бежит и негде ей укрыться.

Сын перед ней, ее любовь, — и вот

Весь побелел от боли и от страха,

Струей напалма перечеркнут рот

Красивого парнишки из Айдахо.

Несчастная проснулась с воплем мать,

Молитву шепчет серыми губами,

А телевизор ей дает опять

Последнюю бомбежку во Вьетнаме.

Опять напалмом перечеркнут рот,

Руина на руину громоздится,

Покоя дама больше не найдет —

И черный рот ей будет вечно сниться.

Опять стою на мартовской поляне,

Опять весна — уж им потерян счет,

И в памяти, в лесу воспоминаний,

Снег оседает, тает старый лед.

И рушатся, как ледяные горы,

Громады лет, вдруг превращаясь в сны,

Но прошлого весенние просторы

Необозримо мне возвращены.

Вновь не могу я вдоволь насмотреться

На чудеса воскресших красок дня,

Вернувшись из немыслимого детства,

Бессмертный грач приветствует меня!

Мы с ним идем по солнечному склону,

На край полей, где, как судьба, пряма,

Как будто по чужому небосклону,

Прошла заката рдяная кайма.

Чья там бродит тень незримо,

От беды ослепла?

Это плачет Хиросима

В облаках из пепла.

Чей там голос в жарком мраке

Слышен исступленный?

Это плачет Нагасаки

На земле сожженной.

В этом плаче и рыданье

Никакой нет фальши,

Мир весь замер в ожиданье:

«Кто заплачет дальше?»

Дети мира, день не розов,

Раз по всей планете

Бродит темная угроза.

Берегитесь, дети!

У костра в саду, после прогулки,

Задремав, увидел: я в горах,

Будто я сижу за старым Гулом,

У ночного сванского костра.

На зеленой маленькой поляне —

Перед ней встает, как призрак, лед —

Тень большая Миши Хергиани[57]

По стене по Ушбинской идет.

Искры блещут, по горе маячат,

Точно ночи скальная тоска,

Точно все снега беззвучно плачут,

Вздох лавин ловя издалека.

Камнепад разрушил ревом грома

Тишину приснившихся громад,

Смёл он сванский мой костер знакомый,

Что горел так много лет назад.

Сонную смахнул с лица я одурь,

А в саду костер — как слюдяной,

Тих и мал, мои зато уж годы

Выше сосен встали надо мной.

Сейчас берут в полет, как чудо, быстрый,

Космический походный рацион,—

При мне в трамвай садились с любопытством,

Чтобы освоить, как аттракцион.

И видел я у ипподрома, каюсь,

Где каждый от волнения потел,

Как первый летчик, с треском, трепыхаясь,

Вдоль над забором гордо пролетел.

Потом кино с толпой героев пылкой,

И онемевший от восторга зал,

И радио… Счастливый, как в копилку,

Так чудо я за чудом собирал.

Я был школяр, и, молвить не к обиде,

Уж новый век навстречу, как гора,

И там школяр, когда придет пора,

Что нового такой школяр увидит,

Что поразит, как чудо, школяра

В век двадцать первый?..

Наш век пройдет. Откроются архивы,

И всё, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим,

Останется великим навсегда.

Леса пропалывают самолеты,

Чтоб уничтожить мусор и гнилье,

Летит пчела — наполнить улья соты,

Рыбак уходит в плаванье свое.

Идут комбайны, поле убирая,

Вступает в строй листопрокатный стан,

Горят фонтаны газа, не сгорая,

И теплоход выходит в океан.

Спартакиада флаги поднимает,

Чеканщик оживляет серебро,

Подземной трассой, что во тьме сверкает,

Гордится вновь московское метро.

Вчерашний день причислен к жизни древней,

О всем другом уже идет рассказ,

Над всем, что видим в городе, в деревне,

Лежит Советов ленинский наказ.

Вся жизнь гудит, блистает и трепещет,

А там, всему живущему назло,

За рубежом оно шумит зловеще,

Враждебных станций радиокрыло.

Да, там полвека злобу не тушили.

О, если бы нам дали мирно жить,

На пользу мира что бы мы свершили,

Что мир без нас не мог бы сам свершить!