Гелиос никак не отреагировал на ее слова, если не считать легкого покачивания головой и сжатых губ.

– Мать родила меня в девятнадцать лет. Я почти ничего не знаю о ней. Она недолго работала у них.

– У них?

– У моих родителей. Мама, женщина, которая меня воспитала, была беременна и уже имела трехлетнего сына, когда они наняли Нейзу. Через пару месяцев та уволилась, а семь месяцев спустя появилась у отца на работе и оставила меня в приемной.

Эми пристально следила за реакцией Гелиоса и по-настоящему больше не боялась, как в начале их отношений, что его мнение о ней изменится к худшему, но назойливые сомнения оставались. Жестокие слова, услышанные на площадке для игр, до сих пор преследовали ее, мешая мыслить ясно. Но она заставила себя быть выше этого и делать вид, что издевки на нее не подействовали, хотя на самом деле жгли кислотой. Много лет она изводила себя, гадая, есть ли в них хоть доля правды. Много лет пыталась жить чистой, как первый снег, жизнью, чтобы доказать, что в душе она вовсе не плоха. Много лет гадала, как Илейн, приемная мать, вообще заставляла себя взглянуть на нее.

Гелиос смотрел на нее так, словно она сказала, что все ученые и даже физики ошибались и мир на самом деле плоский.

– Она оставила записку? – тихо спросил он. – Объяснила причины?

– В записке говорилось только, что я его дочь и она не может меня оставить.

– Значит, у твоего отца был роман с няней его старшего сына, когда приемная мать была беременна? И они все еще вместе?

Она кивнула.

– Одному Богу известно, как это мама нашла в себе силы простить его. Но простила и воспитала меня, как собственного ребенка.

Гелиос изумленно качнул головой:

– Она растила тебя вместе со своими детьми?

– Да. Дэнни родился за пять месяцев до меня. Мы ходили в один класс.

Он поморщился и прикрыл глаза.

– Должно быть, это было трудно.

– Временами просто сущий кошмар, особенно в средней школе. Но мы справились.

Существование Эми должно было вызвать огромные трения между ней и братьями. Но и Дэнни, и Нил всегда старались ее защитить, особенно в школьные годы.

– Ты всегда об этом знала?

– В детстве – нет. Считала, что они моя семья, а то, что Дэнни на пять месяцев старше, просто жизненный факт. Нил всегда знал, что я его единокровная сестра, но полагал, что это нормально. Родители никогда об этом не заговаривали, и он тоже. Потом мы стали старше, и другие дети начали задавать вопросы. Когда мне было десять лет, мама рассказала правду.

Она передернулась при воспоминании о внезапном осознании того, что вся ее жизнь оказалась ложью.

– Она ждала, пока я стану достаточно взрослой, чтобы все понять.

Этот момент был самым важным в жизни Эми. Для нее словно рухнул весь мир. Дэнни и Нил просто отмахнулись и продолжали обращаться с ней, как всегда. Как со своей сестрой. И это очень облегчило ей существование.

– И ты не подозревала, что у тебя неродная мать?

– Ни в малейшей степени. Она любила меня. Никакой вражды.

– А твой отец? Как он себя вел?

– Предоставил маме все мне рассказать. Когда правда вышла наружу, он вел себя как обычно, пытаясь сделать вид, будто ничего не изменилось.

Но, конечно, все изменилось. Она изменилась. Да и как могла не измениться? Все, что она думала о себе, оказалось ложью.

Эми взглянула на Гелиоса, втайне желая, чтобы он понял.

– Когда мне рассказали правду, полагаю, стало очень важно сделать вид, будто ничего не изменилось. Они обращались со мной по-прежнему. По-прежнему журили за всяческие проделки. Мама по-прежнему укладывала в постель и целовала на ночь. Внешне ничего не изменилось.

– А как она отнеслась к тому, что ты здесь и пытаешься найти родную мать?

– Она понимает. И принимает. Думаю, именно поэтому смогла вырастить меня, не обвиняя в грехах моей кровной родительницы. Она знает, как важно осознать, кто ты есть в этой жизни.

Мама поощряла стремление Эми узнать об Эгоне все, что можно. Водила дочь в библиотеку, помогая искать книги об Эгоне и минойской культуре и записывать все телефильмы о природе и красотах острова. Мама так много помогала, что Эми отчасти испугалась, будто та хочет, чтобы дочь поехала на Эгон и осталась там. Опасалась, что мать хочет избавиться от живого доказательства неверности мужа, а любовь, которую она дарила Эми, всего лишь притворство.

Тем не менее невозможно отрицать тревогу в глазах матери, когда она улетала на Эгон. С тех пор как она здесь, мать звонит и пишет эсэмэски куда чаще, чем в университете. Неужели втайне волнуется, что Эми бросит ее ради Нейзы?

Однако волнуется она или нет, желает избавиться от Эми или нет, удочерение означает, что мать из первых рук знает, каково это – чувствовать, что какая-то часть твоей души отсутствует. Гелиос всегда точно знал, кто он такой.

– Она кажется хорошей женщиной.

– Так и есть. Она чудесная.

Да, любящая и бескорыстная. Эми знала, что ее страхи абсурдны, но не имела над ними власти. Они по-прежнему присутствуют, преследуют ее, таятся в подсознании.

– Почему ты хочешь увидеть настоящую мать? – недоумевал Гелиос, не понимавший, зачем Эми вообще иметь что-то общее с женщиной, причинившей ей такую боль.

– Она бросила тебя и разрушила доверие твоей мамы.

Эми отвела глаза.

– Я не хочу с ней сближаться. Просто интересно увидеть, как она выглядит. Похожа ли я на нее? Видишь ли, от отца я унаследовала только форму носа. И хочу знать, почему она сделала то, что сделала.

– Даже если истина ранит тебя?

Если мать похожа на своего бездельника сына, можно предположить, что она бросила Эми по чисто эгоистическим соображениям.

– Я жила с этой раной с тех пор, как узнала правду о своем рождении, – тихо призналась она. – Конечно, есть риск встретить ее, но я не могу провести остаток жизни, гадая и предполагая.

– Твой отец ничего не рассказывал?

– Нет. Он не слишком любит о ней говорить. По-прежнему стыдится своего поведения. Он ученый, проводит целые дни в лаборатории, и то, что сделал, совершенно на него не похоже. – Она грустно улыбнулась. – Даже если он и хотел бы поговорить об этом, особенно сказать нечего. Он почти ее не знал. Ее наняли по рекомендации одного из его коллег, который ушел из исследовательской компании, прежде чем меня оставили в отцовской приемной. Родители знали только, что Нейза родом с Эгона и приехала в Англию на год, совершенствовать английский. Грины пустили в дом незнакомого человека, не предвидя, какой хаос она внесет в их жизнь.

– Все остальное я узнала здесь. Грета помогла.

Но она ни в чем не призналась ему. Не попросила помощи.

Гелиос пытался осознать боль и тоску, с которыми она жила все ночи, разделенные с ним. И не сказала ни слова, хотя знала, что он лучше всех способен помочь.

– А как сейчас живут твои родители?

Эми пожала плечами:

– Когда это все случилось, я еще лежала в пеленках. Они сумели сохранить брак, как могли. Ради детей. Сейчас они выглядят счастливыми. Вряд ли отец когда-нибудь еще изменял жене, но кто знает.

– Моя мать тоже была хорошей женщиной. – Гелиос понял, что Эми права, считая, будто они оба что-то скрывают друг от друга. Какая-то часть их жизни оставалась закрытой книгой. Теперь настало время открыть ее.

– А отец был распутником. Но в отличие от твоего, ни разу не раскаялся. Скорее наоборот.

Темно-серые глаза широко раскрылись. Эми не ответила, ожидая продолжения.

– Мой отец ни дня не был верен жене. Честно говоря, он был полным подонком. А мать постоянно ревновала. Он бил ее, когда она спрашивала об изменах. Она заслуживала лучшего мужа.

Эту тему он никогда не обсуждал с кем-то, кроме родных. Об изменах отца было известно всем, а вот о склонности к насилию… Здесь они смыкали ряды и держались насмерть. Нелегко мириться с тем, что они сыновья столь злобного, порочного, себялюбивого человека.

– Мне так жаль, – вздохнула Эми, медленно качая головой, словно пыталась осознать его слова. – Ты знал, что происходит? Я о насилии.

– Только инстинктивно. Интуиция подсказывала.

– Каковы были твои отношения с отцом?

Он поморщился, захваченный старыми воспоминаниями.

– Я был зеницей его ока. Он обожал меня настолько, что не обращал внимания на братьев. Приятно чувствовать себя особенным, но одновременно я терзался угрызениями совести. Он был жесток, особенно к Тезею. Мать делала все, чтобы заставить его обращаться со всеми братьями справедливо.

Эми молча смотрела на него измученными глазами.

– Я был ребенком, когда они погибли. Мои воспоминания запятнаны всем, что я узнал после его смерти. Но помню, как он смотрел на мать, когда она защищала Тезея, или специально рассказывал о других женщинах. Я буквально заболевал от тревоги за нее. Он всегда ждал, пока я уйду, прежде чем ударить ее. Все только ухудшилось, когда я отправился в пансион. Теперь он мог больше не сдерживаться.

– Надеюсь, ты не винишь в этом себя?

– Больше не виню. Но когда впервые узнал правду, винил именно себя. Долгое время искренне верил, что мог бы остановить его, зная обо всем. Но, как и ты, когда твоя жизнь рухнула, я был ребенком. Талос пытался прекратить все это в последний день до того, как родителей везли в греческое посольство и в машину врезалась другая. Талос тоже был там и пострадал в аварии.

– О, бедный мальчик. Какое ужасное испытание!

– Это навсегда испортило его представления о браке. Он вообще не намерен жениться.

– У тебя нет такого выхода.

– Нет. И у Тезея тоже. Безопасность нашей семьи и всего острова в наших руках. Но клянусь, у меня не будет такого брака, как у родителей.

– А если бы был выход? – неожиданно спросила она, выпрямляясь. – Если бы ты родился в обычной семье? Кем бы был сейчас?

– Не знаю. Я никогда об этом не задумывался.

– В самом деле?

– Тезей большую часть жизни боролся за свои права, но это принесло ему одни несчастья. Зачем восставать против того, над чем не имеем власти? Я родился первым не по своей воле, ничем не мог повлиять на брак своих родителей и не виноват в их смерти. Моя судьба такая, какая есть. И я всегда знал и принимал это. Я – это я, и меня это не беспокоит.

Только вот последние несколько недель судьба, которую он всегда воспринимал как должное, повернулась к нему недоброй стороной.

Во время разговора Эми подвинулась на середину кровати и теперь сидела к нему лицом, обхватив колени. Он взял ее ногу и осторожно потянул, пока ступня не улеглась на его колени.

Странное, очищающее душу ощущение охватило его, а вместе с ним пришло облегчение. Гелиос так долго держал в себе склонность отца к насилию и полное неуважение к жене, не желая обсуждать мерзкие поступки, запятнавшие его и братьев. Но Эми не тот человек, чтобы судить кого-то по грехам родителей. В этом отношении у них нечто общее. То, чего другим понять не дано.

– Основная причина, по которой я выбрал Каталину, в том, что она не питает иллюзий насчет того, каким должен быть брак, – объяснил он, массируя ногу Эми. – Ее с самого рождения воспитывали в сознании необходимости выйти замуж за равного ей по положению. Я стану королем. Но никогда не буду таким, как мой отец. Женитьба на Каталине гарантирует, что она не станет ожидать большего, чем я могу дать.

– Но твоя мать была принцессой до того, как вышла замуж за твоего отца.

Его губы дернулись.

– Об их браке договорились до того, как мама начала ходить. Она выросла, зная, что выйдет за моего отца, и отчетливо представляя себе идеал того, какой должна быть их супружеская жизнь. Она любила его всегда и, помоги ей бог, была обречена на разочарование. Единственным, кого любил мой отец, – он сам. Каталина любит меня не больше, чем я ее. Никакой ревности. И она не ожидает от меня верности.

– Она так сказала? – засомневалась Эми.

– Она ожидает одного, что я буду ее уважать и не выставлять напоказ свои романы. Что я и сделаю. Что бы ни случилось в будущем, я никогда не причиню ей или кому-либо боли, которую отец причинял матери.

– Я знаю, ты не ранишь ее намеренно. Но, Гелиос, то, что она говорит сейчас, ничего не значит, возможно, ее мнение изменится, когда вы обменяетесь обетами. – Эми закрыла глаза и вздохнула. – И это не изменит моего решения относительно твоего брака. Я не буду другой женщиной. Брачные обеты священны.

Гелиос осторожно отпустил ее ногу, прежде чем наброситься и пригвоздить к постели своим телом.

Тяжело дыша, она отвернула от него лицо.

– Взгляни на меня, – скомандовал он.

– Нет.

– Эми, взгляни на меня.

Он ослабил хватку, только когда она неохотно повернула к нему лицо.

– Ты не Нейза. Ты дочь Илейн и унаследовала от нее только хорошие качества. Каталина не твоя мать. И не моя. А я не мой отец. Мы не повторим ошибок, которые они совершили, и не причиним боли, которую они причинили. Просто не позволим этому случиться. – Он приблизил свои губы к ее губам. – А я еще не женат.

В ее глазах пылали желание и тоска. Он поцеловал ее в шею, провел ладонью по груди, талии и бедрам, приподнял подол платья и обхватил ее ягодицы.

– Мы не готовы к тому, чтобы закончить все это. Зачем лишать себя всего, когда мои обеты еще не произнесены и мы никому не причиняем вреда?

Эми боролась со знакомыми ощущениями, снова захлестнувшими ее, когда потребность коснуться его, сжать в объятиях стала еще сильнее, чем всегда. Как возможно быстро перейти от желания обнять и утешить, прогнать ужасные воспоминания к желанию чувственному?

Она, учащенно дыша, стала извиваться под ним.

– Я не могу думать, когда ты делаешь это со мной.

– Тогда не думай. Только чувствуй. И смирись с тем, что между нами ничего не кончено.

Она в отчаянии вцепилась в его волосы, вынуждая взглянуть на нее.

– Но ты поклялся в верности другой.

– До исполнения этой клятвы еще два месяца.

Он скользнул в нее, проникнув так глубоко, как только мог.

Она ахнула от острого наслаждения.

– А пока, – хрипло продолжал он, – ты моя, а я твой.

Эми обхватила его плечи, жалея, что не может чувствовать себя законченным человеком без его тяжести на ней, его дыхания, щекотавшего шею. Она сошла с ума. Отчаянно поглупела. Больше, чем можно себе представить.

Они обнажили друг перед другом прошлое, и последствия оказались именно теми, которых она боялась. Эми чувствовала себя ближе к нему, словно их сковала невидимая эмоциональная связь.

Он наконец откатился от нее. Она перевернулась и удобнее устроилась в его объятиях.

– Даже не думай сбежать, – сонно предупредил он.

– Не сбегу, – с горечью усмехнулась Эми.

Решимость покинула ее. Эта связь опутала так крепко, что разорвать ее невозможно. Пока это не станет абсолютной необходимостью.

– Ты и я.

– Что? – спросил он, не дождавшись продолжения.

– Никто не должен знать. Пожалуйста. Все, кто знал, что мы были вместе, сейчас думают, что мы разорвали отношения. Я не смогу вынести, если они посчитают, что мы продолжаем связь за спиной принцессы.

С самого начала отношений Гелиос не делал из них секрета. Пусть Эми и не сопровождала его на официальные мероприятия, не была признана его официальной подружкой, зато во дворце была почти постоянной спутницей. Проводила в его покоях куда больше времени, чем у себя. Когда он приходил в музей, немедленно старался отыскать ее. Конечно, ничего неприличного на людях, но он обнимал ее за талию, наклонялся ближе, вел себя как собственник, утверждавший право на женщину в своей жизни.

Только эмоционально они были разделены. Но теперь и этого нет. И сейчас она вряд ли чувствовала себя ближе к кому-либо, чем к нему.

– Осмотрительность станет моим новым именем, – согласился он.

– И когда женишься, ты отпустишь меня.

Он застыл.

Ожидавшая его реакции, Эми увидела, как он открыл глаза.

– У тебя два месяца, чтобы найти мне замену. Я хочу знать, что ты отпустишь меня из дворца и из своей жизни. Понимаю, это нарушение контракта, но я не смогу жить и работать здесь, зная, что ты спишь с принцессой.

Когда он женится, связь между ними будет разорвана.

Он с глубоким вздохом кивнул:

– Я могу согласиться на это, но до тех пор…

– До тех пор я твоя.