Сложив руки на груди, Гелиос смотрел на Эми, гадая, как будет жить, не видя ее прелестного лица каждый день, не занимаясь с ней любовью каждую ночь. Она для него гораздо больше чем просто любовница. Лучший друг, первый настоящий друг в его жизни. Она появилась не из-за богатства или положения, а просто потому, что она – Эми.

Эми смотрела на него так же пристально и даже попыталась храбро улыбнуться.

– Не думаешь ли ты, что где-то существует параллельный мир, в котором мы вольны быть вместе и любить друг друга?

Любить?

Должно быть, она заметила его потрясенный взгляд при этом слове, потому тихо рассмеялась:

– О, я люблю тебя. Очень. Больше, чем считала возможным.

Он отступил, прижавшись спиной к кухонной двери, не зная, что ответить. Не мог связно думать.

Личный телефон зажужжал в кармане. Гелиос сбросил звонок, даже не взглянув на экран.

– Любовь – не то, что я когда-либо требовал, – выговорил он наконец, едва не шатаясь от головокружения.

– Я знаю.

Ее подбородок дрогнул. Она несколько раз глубоко вздохнула и подняла глаза к потолку.

– Боже, Эми, ты…

Он сделал долгий выдох, пытаясь прийти в себя. Мозг по-прежнему отказывался функционировать.

– Я всегда знал, что обязан жениться из чувства долга. Любовь – не то, чего я ожидал или о чем думал. В моей жизни нет места любви, ты, конечно, должна это понимать.

– Понимаю.

Конечно, она понимала. Знала историю его семьи лучше, чем своей.

– Если любишь, как ты можешь меня покинуть? – Он все еще был потрясен ее признанием, но при этом хватался за соломинку.

– Пойми, я хочу каждый день смотреть на свое отражение и не швыряться в него дротиками, – ответила она со сдавленным смехом. – И мой уход связан не только с Каталиной.

Ну вот. Она наконец произнесла имя принцессы вслух.

– Пусть я появилась на свет в результате грязной тайны, но не хочу на всю жизнь стать героиней подобного секрета. Ты прав, я не Нейза и не позволю себе уподобиться ей. Даже если бы ты хотел этого, даже если бы любил меня, все равно не в состоянии дать мне преданность и верность, в которых я нуждаюсь. Я хочу быть твоей. Только твоей. Открыто твоей. Так, чтобы целый мир знал, что мы вместе. Я не могу заниматься любовью с тобой, зная, что ты спишь с другой женщиной, не могу заниматься любовью, зная, что достаточно хороша для секса, но недостаточно хороша для совместной жизни.

Эми не обмолвилась о том, что Гелиос глубоко проник в ее сердце, и вряд ли там осталось место для любого другого мужчины. Ее сердце навсегда принадлежит ему.

Ей бы следовало давным-давно уехать. Физическая боль, которую она испытала, когда он сказал ей о намерении жениться как можно скорее, должна была послужить предупреждением. Если бы она уехала тогда, сохранив гордость, в сердце бы осталось достаточно места для кого-то еще.

Его лицо исказилось.

– Никогда не смей говорить, что недостаточно хороша!

– Но я так чувствую. – Она беспомощно пожала плечами. – Я знаю, что твое намерение не таково, ты так не думаешь и не веришь, точно знаю, но большую часть жизни чувствовала себя грязным секретом. И так и будет, если наша связь продолжится дальше, до тех пор, пока ты не женишься.

Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее, словно видел впервые.

– Гелиос, когда женишься на принцессе, будь ей верен. Дай вашему браку шанс. Она достойна этого так же, как и ты.

– Ты рассуждаешь так, словно собираешься уйти сейчас.

Странное выражение сверкнуло в его глазах. Он неожиданно вернулся к жизни, словно Галатея, ожившая статуя, созданная Пигмалионом с такой любовью.

Выйдя из кухни, он направился в ее спальню. На кровати лежали чемоданы, наполовину заполненные одеждой.

– О, нет!

– Гелиос!

– НЕТ!

Он сжал кулаки.

Она явственно увидела, как он борется с желанием вышвырнуть чемоданы в окно.

Его телефон снова зазвонил, третий раз за три минуты.

– Ответь, – настаивала она. – Это может быть важно.

– ЭТО важно.

Выждав несколько секунд, он выругался и приложил трубку к уху.

– Да?

Выслушав ответ, он насторожился, выпрямился и расправил плечи. Тяжело дыша, произнес несколько слов по-гречески и снова замолчал.

– Мне нужно идти. – Он отключил телефон. – Дед немного простудился и ссорится с докторами из-за их назначений.

– Надеюсь, с ним ничего серьезного, – встревожилась она.

– Дед просто упрямый старик.

Он потер подбородок и гневно взглянул на нее, выпятив челюсть.

– Вернусь позже. И даже не вздумай куда-нибудь исчезнуть!

Она не ответила.

– Мне нужно услышать это, Эми! Обещай, что никуда не уедешь, ничего не сделаешь, пока я не вернусь. Обещай!

Точно зная, что сейчас солжет, она кивнула:

– Я останусь здесь.

Он немного расслабился, подошел к ней, сжал ладонями лицо и впился в ее губы так страстно, словно вечность обходился без ее поцелуев и изголодался по ним. Потом разжал руки и вышел.

Она услышала как хлопнула дверь, ведущая в коридор.

Боже, дед, должно быть, самый упертый в мире человек! Отказывался от внутривенных вливаний, прописанных докторами.

Что он мог сделать? Не мог же он заставить деда. Король не младенец, которого можно уговорить подчиниться приказам старших.

Но это не помешало Гелиосу попытаться урезонить деда, хотя у него самого в это время на душе было нелегко.

– По крайней мере, он не страдает от боли, – тихо заметил Талос.

Дед не сопротивлялся приему болеутоляющих, поскольку последнее время сильно мучился. Рак, сдерживаемый месяцами химиотерапии, теперь предпринял еще один смертельный штурм его тела. Никто не говорил это вслух, но времени оставалось немного.

День выдался на редкость суматошным и неудачным. Единственной отрадной вестью стали новости от Тезея, который дня два назад помчался за Джо, матерью своего ребенка. Глупец понял, что едва не опоздал и действительно любит ее. К счастью, оказалось, она его тоже любит и даже согласилась выйти за него замуж.

Никаких уговоров, никаких мыслей о долге. Они женятся по любви. Гелиос никогда не слышал у Тезея такого счастливого голоса.

Оба брата женились.

Талос на своей скрипачке. И поскольку выбрал невесту не королевской крови, любой его ребенок не будет иметь права наследования. Но Тоби, прекрасный сын Тезея, уже стал наследником трона. Пока у Гелиоса нет своих детей.

Он вздохнул и поднялся.

– Нужно переодеться к ужину.

Жаль, нельзя отделаться от всего этого. Для членов семьи Каллиакис доказать, что личные дела никогда не встают на пути долга, – дело чести. А этот ужин – своеобразный долг.

Тошнота вновь подкатила к горлу при мысли о том, что там будет Каталина. Она уже здесь, во дворце. Он все еще не мог заставить себя позвонить ей.

Как бы ни хотелось, но времени навестить Эми, убедиться, все ли с ней в порядке, уже нет. Гелиос отправил ей эсэмэску, прежде чем принять душ и переодеться в смокинг. Вдел запонки по пути в столовую. Придворные пытались догнать почти бегущего принца.

Имитируя добродушие и приветливость, Гелиос растянул губы в улыбке, прежде чем войти в столовую, где уже ожидала делегация. Каталина тоже была здесь, расточая улыбки и любезности. Увидев Гелиоса, извинилась перед собравшимися и подошла к нему.

Если она и подозревает его в связи с Эми, то прекрасно сумела это скрыть.

– Насколько я поняла, твой дед нездоров? – тихо спросила принцесса.

– Ему лучше. – Он заставил себя говорить.

Почему он не может заставить себя почувствовать к ней хотя бы что-то? Перед ним прекрасная, сочувствующая его беде женщина королевской крови, а он от ее прикосновений не ощущает ничего, кроме холода.

Гелиос смягчил голос и попытался снова:

– Он простудился.

Она участливо покачала головой:

– Надеюсь, он скоро поправится.

– Я тоже на это надеюсь.

На самом деле он уже почти ни на что не надеялся. Последние пять недель были битвой за то, чтобы дед сумел дожить до праздника. Сам он только об этом думал. Теперь, когда праздник кончился, все внуки нашли себе невест, король Астреус готовился к смерти.

Его долг выполнен. Дед хотел быть с женщиной, которую любил всю свою взрослую жизнь.

А Эми сказала, что любит Гелиоса.

Лучше бы он никогда этого не слышал.

Что же он за эгоистичное чудовище, если хочет привязать к себе, зная, что это погубит ее?

Это был, наверное, самый долгий и мучительный ужин в его жизни. Впервые дар речи окончательно его покинул. Он не мог придумать ни одной остроумной реплики, ни одной истории из тех, которые обычно завораживали гостей.

С каждой минутой в душе росло странное беспокойство, предчувствие какой-то беды.

Как только кофе был выпит, Гелиос откашлялся.

– Прошу прощения, леди и джентльмены, но я должен удалиться. Знаю, я не был таким уж хорошим хозяином сегодня вечером, думаю, всему виной усталость, но поверьте, все, вами сказанное, произвело на меня огромное впечатление. В начале следующей недели я передам комитету свои рекомендации.

Закончив говорить, он взглянул на Каталину. Она смотрела на него с холодным задумчивым выражением.

Четверть часа ушло на то, чтобы попрощаться с каждым в отдельности, прежде чем ему наконец удалось покинуть столовую.

Каталина даже не попыталась последовать за ним.

Беспокойство росло с каждым шагом, пока он шел к комнатам Эми. К тому времени, как добрался до двери своих покоев и смог отделаться от придворных, на лбу выступил пот, пульс учащенно бился.

Он вышел в потайной ход и постучал в дверь Эми.

Ответа не последовало.

Он заколотил громче.

Ответа не было.

– Эми! – завопил он, едва не сбив кулаки о дверь.

Словно кто-то толкнул под локоть. Он повернул дверную ручку, хотя Эми обычно запирала замок.

Дверь открылась.

Сердце больно ударялось в ребра, когда Гелиос вошел в комнату.

– Эми! – окликнул он в тишине.

Но сердце уже все понимало, прежде чем мозг успел осознать.

Тяжело передвигая ноги, он ступил в спальню.

Комната была безупречно чистой.

И пустой.

На туалетном столике, обычно заставленном косметикой и флакончиками духов, теперь остался только большой мягкий конверт, в котором он несколько недель назад вернул ей все подаренные им драгоценности. Рядом лежал листок бумаги, на котором были написаны всего два слова: «Прости меня».

– Ты чем-то встревожен, Гелиос? – спросил дед с одышкой, которую так ненавидел внук.

Они играли в шахматы, любимую игру деда. Король сидел в инвалидной коляске. Справа стоял баллон с кислородом. Слева находилась сиделка.

– Просто устал.

Гелиос передвинул пешку на две клетки, изнемогая от страха, что это, возможно, их последняя партия вместе.

– Как идут приготовления к свадьбе?

– Все хорошо.

Не то чтобы он имел какое-то отношение к этим приготовлением. Дворцовые служащие более чем способны все сделать сами, без его вмешательства. И без Каталины, которая, похоже, интересовалась приготовлениями так же, как он. Иначе говоря, никак.

Дед на минуту прижал к лицу кислородную маску, прежде чем сделал знак медсестре убрать ее.

– Я так хорошо помню день своей свадьбы. – Затуманенные глаза увлажнились. – Твоя бабушка выглядела ангелом, сошедшим с небес. – И тут взгляд старых глаз стал острым. – Твоя мать тоже была ослепительна в день свадьбы. К моей вечной скорби, твой отец так и не смог разглядеть ее красоту. Твоя мать была прекрасна лицом и душой.

Гелиос напрягся. Супружеская жизнь родителей была темой, которую если и затрагивали, то весьма в общих терминах.

– Величайшее сожаление моей жизни и твоей бабушки тоже, упокой господи ее душу, заключалось в том, что твоему отцу не удалось самому выбрать себе жену. Может, выбери он свою жену сам, все было бы иначе?

Он повел слабым костлявым плечом.

– Мы никогда не узнаем. Несмотря на все наши усилия, он был тщеславным, жестоким человеком. Помешанным на власти. У твоей матери не оставалось ни единого шанса.

Он двинул ладью трясущимся узловатым пальцем.

– Мы пытались провести изменения в законе, позволявшие тебе и твоим наследникам выбирать жен и мужей в надежде, что такой брак, как у твоих родителей, никогда не повторится.

Голос слабел с каждым сказанным словом. Король снова обратил взгляд на него.

– Как бы ни был важен долг, брак с человеком, которого ты не любишь, принесет одни несчастья. А вечность – слишком долгое время для страданий.

Сиделка, заметив, что пациент задыхается, снова прижала к его лицу кислородную маску.

Гелиос ждал, пока дед вдыхал кислород. Все это время голова шла кругом из-за того, что тот пытался сказать внуку. Это упрек в том, что он проводит недостаточно времени с Каталиной, и его безразличие видно всем.

Но как он мог чувствовать что-то, кроме безразличия, когда думал только об Эми?

Гелиос сделал ход конем, открыл рот, чтобы задать вопрос, но увидел, что голова деда упала набок, и он задремал посреди разговора.

Он взглянул на сиделку, которая сочувственно пожала плечами, вздохнул и долго смотрел на деда, охваченный любовью к старику.

– Я сам его уложу сегодня. Все в порядке, – сухо улыбнулся он. – Я знаю, что делаю. Можете наблюдать, если хотите.

Полчаса спустя король лежал в постели. Ему дали лекарства и кислород. Тихое похрапывание было странно успокаивающим.

Гелиос поцеловал деда в лоб.

– Я люблю тебя, – прошептал он, прежде чем уйти.

Легкий шум пробудил Эми от дремоты. Вернувшись в Англию неделю назад, она много спала. Ей понравилось спать. Идеальный способ забыться. Зато пробуждение становилось проблемой.

Мать дала ей чашку чая и села в садовое кресло рядом с дочерью.

Прилетев в Англию, Эми попросила водителя отвезти ее в родительский дом, а не на квартиру в центральном Лондоне, которую делила с подругой. Иногда девушке необходима мама. Настоящая мама. Женщина, любившая и растившая ее с тех пор, когда она едва могла открыть глаза.

Мама была счастлива видеть ее.

Последние сомнения Эми были надежно изгнаны.

Ночной разговор завершился признанием того, чего мама смертельно боялась. Будто Эми скрепит отношения с Нейзой.

– Никогда! – решительно покачала головой Эми. – Ты моя мама. Не она.

– Вот и хорошо.

В обычно спокойных голубых глазах матери сверкнула свирепая ярость.

– Ты моя дочь. Не ее.

– Почему же ты поощряла мое желание узнать о моих корнях? – спросила сбитая с толку Эми.

– Нам всем нужно знать, откуда мы произошли. И я боялась, что, если запрещу тебе, ты займешься этим тайно, а однажды уедешь, и я потеряю тебя.

– Ты никогда меня не потеряешь.

Столько слез было пролито в эту ночь!

Теперь они сидели в дружелюбном молчании на английском солнышке. Тишину нарушало только пение птиц в густых кустах сада. Стоял настоящий британский прекрасный день поздней весны.

– Готова поговорить? – спросила мама.

Эми покачала головой. В горле застрял ком. Даже во время разговоров по душам она не смогла рассказать о Гелиосе.

Даже думать о нем было слишком больно.

После ее побега от него пришло только одно известие. Эсэмэска с единственным словом: «Прощаю».

Прощает за то, что она так внезапно уехала.

Судя по молчанию, он тоже смирился. У нее нет права терзаться день и ночь из-за того, что он больше не пытается связаться с ней.

– Что ты постоянно теребишь у себя на шее?

Эми молча подалась вперед, демонстрируя гранатовое ожерелье.

Мама потрогала его и улыбнулась:

– Как красиво.

Эми не могла подобрать слов для ответа. Когда мама отпустила ожерелье, она прижала его к себе.

– Разбитые сердца излечиваются, – тихо успокоила мама.

Эми коротко кивнула и сглотнула, опасаясь, что снова заплачет.

– Очень больно, – задохнулась она.

Мама стиснула ее руку.

– Знаешь, что делать, когда жизнь дает тебе лимоны?

– Готовить лимонад?

– Нет, выбросить их и раздобыть апельсин.

Эми, не выдержав, рассмеялась:

– Понятия не имею, что это означает.

– Я тоже. Но так говорила моя мать, когда я была ребенком.

Все еще крепко держась за руки, они уселись в садовые кресла, надели очки и стали загорать.

Помолчав, мама снова заговорила:

– Думаю, моя мама пыталась сказать: как бы жизнь ни испытывала тебя, всегда есть выход и варианты, кроме очевидных. Когда твой отец впервые привез тебя домой, очевидным решением было бы выбросить его из дома и тебя вместе ним. Это и называется «делать лимонад». Но, взглянув на тебя, я увидела невинного, беспомощного новорожденного ребенка, сестру того, которого я носила под сердцем. Поэтому и предпочла добыть себе апельсин. И никогда об этом не пожалела. Сожалею только о том, что не я носила тебя, как твоих братьев.

Она сняла темные очки и улыбнулась теплой материнской улыбкой, которую так любила Эми.

– Тот мужчина, что разбил тебе сердце, хороший человек?

– Самый лучший.

– Он стоит твоей боли?

Эми дернула головой, пытаясь кивнуть.

– Тогда тебе решать, делать лимонад или искать апельсин. Собираешься барахтаться в своей боли или превратить ее в нечто конструктивное?

– Даже не знаю, с чего начать.

– Начни с того, что примешь боль и смиришься с ней, но откажешься позволять ей управлять собой.

Эми закрыла глаза. Если кто-то и знал, как справляться с болью, так это мама. Она вытерпела целое море боли, но не позволяла ей управлять собой.

По сравнению с мамой ей не на что жаловаться. Мать невинна. Эми сама навлекла на себя беду.

* * *

Гелиос стоял у двери покоев деда, стараясь заранее справиться с медицинским запахом, который обрушится на него, когда он переступит порог.

В покоях было тихо.

Пройдя через комнату, бывшую когда-то королевской спальней, а теперь напоминавшую больничный блок, он увидел деда, спавшего на специально регулируемой медицинской кровати. Рот и нос закрывала кислородная маска.

Рядом сидели братья. Сиделка тихо читала в уголке.

– Какие-то перемены? – тихо спросил Гелиос.

Он вышел-то всего на час, но скорость угасания деда за последние два дня была пугающей. Все понимали, что осталось недолго.

Талос покачал головой.

Заняв место по другую сторону кровати, Гелиос повел плечами. Тело казалось затекшим.

Тезей держал правую руку деда. Наклонившись, Гелиос взял левую, приняв то же положение, как дед, когда его королева лежала на такой же кровати в соседней комнате и из нее утекала жизнь.

Через несколько долгих минут дед открыл глаза.

– Воды… – прохрипел он.

Гелиос и Тезей подняли его вместе. Талос поднес стакан воды к его рту и сунул соломинку между губ.

Напившись, король взглянул на внуков. Взгляд задержался на каждом по очереди. Эмоции мелькали в быстро тускнеющих глазах.

Паузы между каждым вздохом росли. Уголки губ дернулись, словно в улыбке. Глаза закрылись последний раз.