Экран телевизора засветился, и на нем снова появились они с Катей во время того замечательного строительства. Обе – в нарядных платьях, с радостными лицами, что-то беззаботно щебечущие, как птички.

- Как птички… - пробормотала Аня, мрачно глядя на экран. Главным образом она смотрела сейчас не на Катю, а на себя.

«Какое наивное у меня лицо!.. Как у маленькой дурочки!..» - думала Аня. – «Как я верила ей! Каждому ее слову!.. Верила и доверяла! А она… Все знала и продолжала со мной играть. Как с куклой!.. И ничего, ничего не сказала. Ничем не поделилась!..»

Произнося эти злые слова, Аня знала, что она не права, совсем не права. Она ведь прекрасно помнила о необыкновенных объятиях, когда Катя без слов сумела поделиться с ней своими истинными чувствами.

Но в душе Ани все сильнее, ядовитым пламенем, разгоралась обида. Она проникала во все уголки ее души, затуманивая сознание, искажая истинные образы настоящего и совсем недавнего прошлого…

- Все у нас было радостно, все у нас было хорошо… - сердито забормотала Аня вслух. – Ну просто замечательно все было!.. А теперь все стало плохо. И я теперь тоже буду плохой!..

От собственных слов Ане стало так горько, так жалко себя – брошенную, обиженную, преданную лучшей подругой!.. – что она заплакала. Но слезы эти не принесли ей облегчения, как было совсем недавно, когда она была еще маленькой. Тогда слезы были как лекарство, как облегчение. Поплачешь немного, мамочка тебя пожалеет, погладит, или, наоборот, отругает, даже шлепнет – и тебе сразу становится легче.

- Да, я была маленькой. – сказала Аня, шмыгая носом. – А теперь я уже не маленькая!.. Теперь я становлюсь взрослой, и уже никому не поверю! Никогда и ни за что!.. И сама тоже буду врать и обманывать!.. Если надо, чтобы я была гадкой – я буду гадкой!..

Последние слова Аня сказала неожиданно для себя самой, и они ее ошеломили. Неужели она и правда собирается врать и обманывать?.. Неужели она и правда хочет быть гадкой?.. Ведь если она станет такой, Катя не будет с ней дружить!..

И не надо!

Не надо!..

Тем более, что Катя и так ее уже бросила…

Аня сердито вытерла слезы покрывалом, растерев шершавой тканью щеки докрасна.

И тут она почувствовала в себе еще какое-то изменение. Она замерла, определяя источник новой заботы. Потом осторожно потрогала... Выпростала руку из-под покрывала, посмотрела…

- Ой, мама!.. – прошептала она. - Мама!.. Мамочка!..

Ей казалось, что она кричит, а на самом деле она елее слышно шептала.

Но Дарья Петровна все равно ее услышала, и тут же поднялась наверх.

- Что такое?.. Что еще случилось?.. – воскликнула она.

- У меня кровь… - ответила Аня.

- Какая кровь?.. Где?.. – растерянно спросила Дарья Петровна.

- Та самая!.. – сердито ответила Аня. – Там!..

- О господи!.. – улыбнулась Дарья Петровна. – А я-то думаю, что с тобой сегодня происходит!.. Надо же, как все совпало.

- Ты вот улыбаешься!.. – жалобно сказала Аня. – А мне больно, между прочим!..

- Ничего-ничего, от этого еще никто не умирал!.. – бодро сказала Дарья Петровна. – У тебя это только началось, а я живу с этим уже много лет. Как и любая женщина, в общем-то. Прими мои поздравления!..

Аня шмыгнула носом.

- А чего теперь делать-то?.. – жалобно спросила она.

- Ничего особенного. Терпеть!.. Ждать, пока пройдет. Соблюдать гигиену!.. Лежи, не вставай. А я пойду принесу все, что нужно…

Дарья Петровна быстро спустилась вниз.

- Что случилось?.. – встревожено спросил Дмитрий Борисович. Он забегал домой перекусить и вот опять спешил на работу.

- У Ани начались месячные. – коротко ответила Дарья Петровна.

- Ну, что тут сказать... Вот потому-то наше сокровище сегодня такое сердитое!..

Дарья Петровна вздохнула.

«Хорошо, если б так!..» - подумала она.

3

Через несколько дней Ане полегчало. Она перешагнула этот важный рубеж в жизни каждой девочки. Она чувствовала себя гораздо значительнее, чем раньше и гордилась тем, что вот теперь у нее могут быть собственные дети.

Жгучее чувство обиды, накатившее на нее в утро расставания с Катей, схлынуло, но горечь осталась. Из-за этого Аня, как и Костя, не могла смотреть записи своих игр с Катей. По крайней мере, не могла смотреть подолгу.

Там, на экране, вновь оживал невероятно радостный, счастливый мир, в котором она пребывала еще совсем недавно, и в который больше не было возврата (по крайней мере, Ане так казалось), и от этого Аню охватывала глубочайшая тоска.

Однако она не помешала Ане перенести к себе в мансарду все платья и игрушки, оставленные Катей. Этими величайшими ценностями Аня не собиралась делиться ни с кем!..

Но сама Аня решительно отказалась носить свои детские платья. Она разделила свой гардероб на две неравные части – все сколько-нибудь яркое, детское, девчачье было безжалостно изгнано в кладовку, а для повседневной носки Аня оставила только разного рода штаны и невыразительные футболки. По правде говоря, их было совсем немного. Пришлось Дарье Петровне, скрепя сердце, приобретать Ане новую одежду. В магазин они ходили вместе, и Аня заставила маму в числе прочего купить и такое, чего Дарья Петровна добровольно не купила бы никогда.

Само собой, больше никакой речи не могло быть и о бантах. Какие такие банты?.. С джинсами и штанами «милитари-стиля» со всевозможными лямками и пряжками?!..

Аня даже намеревалась обрезать свои роскошные длинные волосы как можно короче, но тут Дарья Петровна стала насмерть и пригрозила дочери самыми страшными карами, если та вздумает сделать сколько-нибудь короткую прическу без ее разрешения. В качестве очень неравноценного для Ани компромисса Дарья Петровна разрешила ей подрезать волосы не больше чем на пять сантиметров, и лично проследила за тем, чтобы этот допуск не был нарушен.

Впрочем, в этом было свое преимущество. Как оказалось, с длинными волосами можно было устраивать самые смелые эксперименты. Остаток лета Аня что ни день делала себе такую экстравагантную прическу, что Дарья Петровна только диву давалась.

При всем при том Аня не стала следовать моде на вызывающую внешнюю сексуальность. Носить штаны, спущенные чуть ли не до лобка, и открывать для всеобщего обозрения голый живот показалось ей отвратительным. То есть это, конечно, могло быть очень привлекательным, особенно для противоположного пола, но Аня не нуждалась в том, чтобы показывать себя всем. Это дома, с папой и мамой, для папы и мамы она по-прежнему не стеснялась бывать полностью обнаженной. Это с Катей, для Кати она любила купаться в естественном виде… А в том, чтобы приманивать и выбирать кого-то с помощью самых древних животных инстинктов она не нуждалась.

Аня знала, что уже выбрала.

Но даже если ей нужно было бы выбирать еще, она не стала бы делать этого вот так.

Она – не животное.

Не самка.

Она – человек.

Всему свое место. И время.

Аня получила совсем другое воспитание, чем подавляющее большинство ее сверстниц. Она росла в свободе, не боялась проявления искренних чувств, не знала, что такое глупые страхи, суеверия, ненужные табу и необоснованные запреты.

И раз так, то в ее собственном детском саду напрочь отсутствовали запретные плоды, которые манили бы ее какой-то особенной, греховной сладостью.

Собственно, главной, непостижимой для многих других особенностью их семьи как раз и было то, что изначально Дарья Петровна и Дмитрий Борисович решительно отказались строить свою жизнь на противопоставлении «грех-добродетель», то есть на том самом противопоставлении, которое является основой основ для большинства людей-человеков.

С обыденной точки зрения Дмитрий Борисович был мечтателем-идеалистом. Когда Дарья Петровна встретила его впервые, он был весь такой романтичный, такой «не от мира сего»…

- Ну сама подумай, - объяснял он юной Дашеньке, когда теплой летней ночью они гуляли с ним под звездным небом Дубравки. – Зачем людям нужен этот самый грех?.. Глупость какая!.. Просто не стоит желать и делать того, чего не нужно желать и делать!.. Это ведь так просто!..

- Так просто?! – переспрашивала восхищенная Даша.

- Проще простого!.. – подтверждал юный Дима. – Поэтому не нужно бояться своих желаний. Если я думаю о чем-то как о грехе, значит, я плохой! Ну а я-то знаю, что я хороший!

«Очень хороший!.. Очень!..» - думала Даша.

- И если я хочу чего-то – значит, я имею полное право этого хотеть. – продолжал Дима. - Потому что я могу хотеть только чего-то хорошего!..

В то же время Даша понимала, что Дима не совсем прав. Не везде, то есть. Некоторые люди ведь такого хотят, что просто ой-ей-ей!..

И, в то же время, он был абсолютно прав по отношению к себе – потому что сам он действительно не был способен на плохие желания.

Поэтому, когда Дима предложил Даше руку и сердце, она ни секундочки не колебалась. По правде сказать, она с большим нетерпением ждала его предложения, потому что решила безоговорочно принять все его жизненные представления и его самого как законного мужа. И ни разу об этом не пожалела.

Тем более, что идеализм Димы оказался каким-то парадоксально практическим, взвешенным и мудрым. Уж кем-кем, а недотепой Дмитрий Борисович не был никогда. Людей он видел буквально насквозь. И обмануть его, или, допустим, воспользоваться им как пешкой в чужой жизненной игре, было невозможно.

Особенно восхищало Дарью Петровну в собственном муже то, что он все время развивался, все время рос. Если сначала он казался нежным растеньицем, которое ей хотелось согреть и пожалеть по-женски, по-матерински, то постепенно она убедилась, что он превратился в мощное, крепко укорененное дерево, своей вершиной пробивающее небо и устремляющееся прямо в космос.

Да она ведь и сама выросла рядом с ним!.. Она сплелась с ним корнями и ветвями, она вместе с ним тянулась к солнцу и звездам, и вот так, поддерживая, оберегая, и питая друг друга, они были готовы пройти сквозь любые невзгоды.

Их жизненные и человеческие роли тоже все время развивались и переплетались. Дарье Петровне было так приятно быть для мужа и преданной женой и юной девочкой, какой она была когда-то. Ей очень нравилось, когда он ласкал ее как маленькую, шепча ей на ушко сокровенные и какие-то совсем глупенькие слова, понятные только им обоим.

Но и Дмитрий Борисович нуждался в ее внимании не только как муж, но и как малыш, как малое дитя, и одно ничуть не противоречило другому. Бывало, что Дмитрий Борисович очень уставал, особенно после встреч с неприятными и бездельными людьми, и тогда Дарья Петровна буквально окутывала его материнской заботой, как бы возвращая мужа в самое раннее детство, в счастливый невинный мир, и сама была с ним там, в этом волшебном мире, как любимая мамочка, как мадонна…

Любя и боготворя мужа, Дарья Петровна долгое время никого не могла поставить рядом с ним. Он казался ей совершенно исключительной личностью.

Но однажды в Дубравке появились Ирина Александровна с Катей. Присмотревшись к ним некоторое время, Дарья Петровна с огромной радостью поняла, что и сама Ирина Александровна, и Катя принадлежат тому самому миру, из которого в этот мир явился ее Дима!.. К этому же миру принадлежал и Григорий, с которым Дарья Петровна и Дмитрий Борисович познакомились в свое время.

Неудивительно, что Дарья Петровна была очень рада дружбе Ани и Кати.

4

Состояние жгучей обиды больше никогда не возвращалось к Ане. И, стало быть, Дмитрий Борисович вновь оказался прав. Дарья Петровна была этому только рада.

При всей своей женской и материнской чуткости она уже давно поняла, что в отношении силы внутреннего зрения муж превосходит ее многократно. В том мире, откуда происходят вот такие люди, достаточно получить всего лишь несколько знаков, чтобы с их помощью воссоздать полную картину жизненного события.

Дарья Петровна знала и то, что Дмитрий Борисович никогда не говорит и не делает ничего просто так, без серьезной причины.

А их единственная дочь унаследовала от папы все его замечательные способности!.. Просто она была еще ребенком, и эти способности в ней только развивались. К счастью для нее самой. К счастью для Кости. К счастью для них обоих.

Зато сам Дмитрий Борисович довольно скоро открыл для себя то, что до поры было скрыто от его жены, дочери и всех остальных жителей Дубравки.

Этим открытием он не поделился даже с женой, и вовсе не потому, что не доверял ей. Если бы возникла необходимость, он бы непременно рассказал о нем Ирине Александровне. Но это могло произойти только в том случае, если бы над Ириной Александровной и Катей нависла какая-нибудь опасность.

Конечно, Дмитрий Борисович не мог узнать всех деталей. Чувственное знание тем и отличается от знаний другого рода, что воссоздает мир в ощущениях, а не в событиях. Детали Дмитрий Борисович, как и Дарья Петровна, и Григорий, и сама Аня, узнал много позже.

Дмитрий Борисович понимал только то, что для их образа жизни у Ирины Александровны и Кати есть какие-то очень серьезные основания. И, раз такие основания были, Дмитрий Борисович желал только того, чтобы Аня не открыла тайну Кати прежде времени.

Пожалуй, это преждевременное открытие и было одной из тех опасностей, ради которых Дмитрий Борисович был готов поделиться своим знанием с Ириной Александровной. Поделиться для того, чтобы сохранить это общее знание в тайне.

Ну а Дарье Петровне разгадать Катю помешала ее собственная мечтательность. Дарья Петровна так восхищалась Катей как девочкой, так мечтала о том, чтобы Аня подружилась с Катей, что даже и не желала видеть в ней кого-то еще.

Она хотела видеть в Кате только чудесную девочку – и потому видела только ее!..

Вот и прекрасно, решил Дмитрий Борисович. Вот и прекрасно...

При всем при том Дарью Петровну огорчало, что Катя была девочкой, а не мальчиком. Ведь если бы Катя была мальчиком, то Аня, став взрослой, могла бы стать женой этому мальчику, то есть уже молодому человеку!..