- А когда?.. Когда же будет можно?..

- Когда придет время.

- А когда оно придет?.. Скоро?..

- Скоро. Скоро. Совсем скоро!..

Аня опустила руки и медленно покачала головой:

- Нет, это будет не скоро, это будет совсем не скоро. Я знаю!..

- И я знаю… - прошептала Катя в ответ. – Но тут уж ничего не поделаешь… Но ведь главное, что это будет!.. Это – самое главное.

- Значит, мы расстаемся не навсегда?..

- Не навсегда! Не навсегда!..

- А письма?…

- Письма?..

- Мы сможем писать друг другу письма?..

Лицо Кати стало еще более печальным.

- Сможем, конечно сможем… - пробормотала она. – Вот только мы не сможем их посылать друг другу…

Аня улыбнулась растерянной улыбкой.

- Нельзя обняться. Нельзя посылать друг другу письма. Нельзя понять, что же происходит на самом деле. Надо расставаться!… - перечислила она. – Как же так?.. Как же это… все так?..

Катя в ответ промолчала, не отводя, однако, от Ани своего взгляда.

- Когда вы уезжаете?… - спросила Аня, чтобы задать такой вопрос, на который она точно может получить ответ.

- Рано утром. Как только рассветет. Мы уезжаем на нашей машине.

- Почему рано утром?..

- Ну, так будет лучше всего. Чтоб не собирать слишком много людей. Чтоб не делать отъезд еще печальнее…

- Еще печальнее… - прошептала Аня. – Я понимаю… А… А ваш дом?.. Все ваши вещи?.. Твои игрушки?.. Куклы?.. Домики?.. Маврик, Манюня?..

- Ну, дом ведь не наш. Он принадлежит Дубравке. Нам просто его сдали на какое-то время. И теперь мы его возвращаем. А из вещей мы берем только самое нужное, все остальное оставляем здесь.

- Все-все?..

- Почти все. Мама сказала, что о крупных вещах она попросит позаботиться твоих родителей. А все мои игрушки, и домики, и платья, из которых я уже выросла, я хочу оставить тебе. Я хочу, чтобы ты их взяла и сохранила. Просто так, на всякий случай. На память… Сможешь?..

- Конечно. Конечно!..

- И Маврика и Манюню я тоже оставляю тебе. Здесь, в Дубравке, их дом. Там, куда мы с мамой едем, им не будем места…

- Они будут скучать по тебе…

- И я буду скучать по ним. И не только по ним – по всей Дубравке. По всем ребятам. Но больше всего, больше всего…

Катя судорожно вздохнула и замолчала.

Аня посмотрела на Катю долгим взглядом, как будто стремясь запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица – раз уж нельзя оставить здесь ее саму.

Что еще она могла сделать?..

5

Услышав известие Ирины Александровны, Дарья Петровна и Дмитрий Борисович отреагировали по-разному. Дмитрий Борисович глубоко вздохнул и произнес: «Ну что ж..»

Это была такая многозначительная реплика, что Ирина Александровна очень удивилась. Впервые за все время знакомства со Звонаревыми ей пришла в голову мысль, что в Дмитрии Борисовиче тоже есть какая-то неразгаданная тайна.

Ну а Дарья Петровна даже слегка всплакнула – они ведь с Ириной Александровной, как их дочери, стали за эти два года лучшими подругами.

Но у взрослых все проще. Они привыкли к разлукам и прощаниям. Они принимают их как данность, как неотъемлемое свойство жизни. Дарья Петровна даже вызвалась помочь Ирине Александровне собрать вещи в дорогу. Но Ирина Александровна очень мягко отказалась от помощи, сославшись на то, что вещей они с Катей берут очень немного.

Впрочем, и Катя тоже не помогала маме собираться. Все время до отъезда она была с Аней.

Это ведь был последний Катин день, последний вечер, последняя ночь – и не только в Дубравке, но и вообще.

По крайней мере, так думали тогда Ирина Александровна и Костя.

Так что остаток дня, вечер и практически всю ночь до самого отъезда Катя и Аня провели вдвоем, в доме у Ани. Они почти не разговаривали, не играли, и сели ужинать только после настоятельного приглашения Дарьи Петровны, которая наблюдала за ними с печалью и беспокойством. Дарья Петровна чувствовала, как глубоко переживает Аня предстоящую разлуку, и сама очень переживала из-за этого.

После ужина Катя с Аней взялись за руки и поднялись к Ане в мансарду. И вот так, рука в руке, они и провели оставшиеся часы до отъезда. В основном они все время сидели рядом в глубоком кресле, в котором запросто помещались вдвоем.

Они сидели рядом и молчали о многом – о многом таком, что невозможно высказать словами, а большие настенные часы тикали и тикали, отмечая уходящие минуты и часы…

6

И вот наступило утро. За окном раздался шум автомобиля, а затем и голос Ирины Александровны.

- Катя! Катя! – звала Ирина Александровна. – Нам пора!..

Аня и Катя разом встали с кресла и спустились вниз.

На улице был легкий туман, окрашенный ранним солнцем в оранжево-розовые тона. Лица взрослых были печальными и задумчивыми.

- Ну, мы поедем.. – сказала Ирина Александровна.

- Счастья вам, там, на новом месте!.. – вновь всплакнув, сказала Дарья Петровна. – Приезжайте в гости, как только сможете!..

- Обязательно, обязательно!.. – горячо сказала Ирина Александровна. – Как только сможем!..

Аня и Катя молча обнялись – но не так, как в памятный прошлый раз, а лишь слегка прикоснувшись друг к другу.

Но Катины губы оказались у Аниного уха, и Аня вдруг услышала:

- Я люблю тебя, Аня!.. Я тебя очень люблю!..

- А я – еще больше!.. – прошептала Аня в ответ. – Я люблю тебя еще больше!..

И это были единственные слова, которые они сказали друг другу на прощание.

7

Автомобиль с прицепом, затянутым брезентом, выехал на трассу, и километр за километром принялся удаляться от Дубравки.

Обратно в город, в новую, совсем новую жизнь.

Ирина Александровна уверенно вела машину, Катя… нет, уже не Катя, а Костя, сидел на правом сиденье. Оба молчали, время от времени лишь вздыхая.

Примерно через полчаса пути Ирина Александровна прервала молчание:

- Вон впереди лес, с хорошим съездом. Думаю, он нам подойдет.

- Для чего?..

- Тебе надо переодеться. Мальчики, видишь ли, не носят платьев… Но сначала, как это ни грустно, придется расстаться с роскошной Катиной прической.

В лесу Ирина Александровна усадила Костю на походный раскладной стул, укутала его простынью, и принялась ловко орудовать ножницами.

- Когда-то, когда я была еще студенткой, я делала прически всем своим подружкам. – рассказывала Ирина Александровна по мере того, как пышные Катины волосы опадали на землю. - И у меня так хорошо получалось, что многие мне советовали открыть собственный салон красоты. Возможность такая была. Но архитектура все-таки оказалась сильнее…

Костя молча слушал, чувствуя, как его голове делается все прохладнее от свежего утреннего воздуха. Ведь было все еще очень рано.

- Ну вот! – сказала Ирина Александровна. – Так, пожалуй, будет в самый раз.

- А где зеркало?.. – спросил Костя, вставая со стула.

- Подожди немного!.. Сначала переоденься. А потом уже посмотришь на себя. - посоветовала Ирина Александровна.

И, отойдя к машине, вынула из сумки приготовленные вещи.

Это были бриджи, футболка, открытые летние сандалии, короткие темные носки и, разумеется, трусики. Не такие, в цветочек и с оборочками, которые любила носить Катя. А такие, которые носят мальчики.

- Тебе помочь?.. – спросила Ирина Александровна. – Или мне лучше отвернуться? И ты сама?.. То есть сам?..

- Помоги мне снять платье. – попросил Костя. – А остальное я… я сам… И можешь не отворачиваться, я тебя не стесняюсь.

Костя сумел не произнести слово «сама», которое так и просилось на язык. Но «сам» прозвучало странно даже для него самого.

«Ничего, я привыкну…» - подумал Костя. – «Я привыкну к себе. Так же, как привык к Кате…»

Переодевался Костя с еще более странным чувством, чем когда говорил о себе в мужском роде.

- Ну вот, кажется все правильно. – сказал он, подняв глаза на Ирину Александровну, которая наблюдала за ним тоже с довольно странным выражением лица.

- Да, теперь все правильно, все правильно… - сказала она со вздохом, вкладывая в слова «все правильно» особый смысл. – Ну, теперь можешь взглянуть на себя в зеркало.

Зеркало, правда, было совсем маленьким, и Костя смог увидеть себя только по частям. Ему очень непривычно было видеть себя не в нарядной девчачьей одежде, а в мальчишеских бриджах и футболке с изображением гоночного автомобиля.

Дольше всего он разглядывал голову. Мама сделала ему совсем короткую прическу, и уши его теперь были открыты.

- Как необычно быть без длинных волос. – сказал он со смущенной улыбкой. – Ушам прохладно!..

- Ничего, они еще закалятся!.. – утешила его Ирина Александровна. – Ну что, теперь поедем?

- Поедем. – кивнул Костя и сложил стул, на котором сидел. – Как много, все-таки, было у меня волос!.. То есть не у меня – у Кати…

Действительно вся земля вокруг стула была усыпана Катиными локонами.

- Ты хочешь забрать их с собой?..

- Нет, это ни к чему. Пусть они достанутся лесным птичкам и зверюшкам. И у них в норках и в гнездах будет мягко и тепло.

- Да, я думаю зверюшки и птички будут очень рады этому Катиному подарку!.. – поддержала сына Ирина Александровна.

Несмотря на этот легкий разговор, Ирина Александровна и Костя чувствовали себя довольно напряженно и очень, очень необычно. Оба понимали, что вот только что произошла очень важная вещь.

Утром Аня, Дарья Петровна и Дмитрий Борисович прощались с Катей, и в этот лесок тоже вошла девочка Катя.

Все еще девочка Катя.

Но из лесу выходит мальчик Костя, Катя остается в прошлом.

«Нет, не в прошлом!..» - сказала себе Ирина Александровна. – «Не в прошлом!..»

Катя ведь не просто очень хорошая, просто замечательная девочка!.. Она – очень необычная, потрясающая, совершенно отдельная личность!.. И разве можно расстаться с ней просто так?.. Расстаться с ней навсегда?.. Пусть она останется! Хотя бы глубоко в его душе. И моей, и моей.

В любом случае, как бы не складывалась дальше жизнь, Ирина Александровна Катю не забудет никогда. Никогда! Не зря же она взяла с собой часть ее платьев и кукол. Не говоря уже об альбомах с фотоснимками и дисков с разными видеозаписями, сделанными в течение прошедших двух лет.

И это, последнее платье, надо будет тоже сохранить.

Идя вслед за Костей к машине, с аккуратно сложенным платьем Кати в руках, Ирина Александровна внимательно оглядывала стройную фигуру сына.

Как необычно он двигается!.. Необычно для мальчика. Но это ни в коем случае не выглядит манерным или отталкивающим. Просто в его движениях нет резкости или грубости. Ведь резкости и грубости нет и в нем самом.

В сердце Ирины Александровны кольнула тревога.

В мире, в который они возвращаются, грубости хватает!.. А мальчики, да и девочки тоже, как и вообще подростки, бывают очень, очень жестокими.

А Костя уже подросток. Это ведь Кате было одиннадцать лет. А Костя на два года старше. Ему тринадцать.

Ирина Александровна вздохнула.

Им с Костей ко многому придется привыкать заново.

К очень многому!..

В машину они сели молча и без промедления выехали на трассу.

Солнце поднималось все выше. Стали попадаться встречные автомобили. До города оставалось еще больше двух третей пути, если ехать с такой же скоростью.

Ведя машину почти автоматически, Ирина Александровна время от времени поглядывала на Костю.

С ним явно что-то происходило. Как будто после внешнего преображения внутри него пришла в действие некая пружина, которую он вольно или невольно сдерживал с того самого дня, когда им стало понятно, что с Катей пора прощаться.

Дело было, оказывается, было вовсе не прическе, не в платье, да и тонкие черты его лица оставались прежними. Но при этом с каждым мгновением лицо Кости становилось все менее девчачьим.

Ирина Александровна вспомнила тот день, неделю назад, когда она при взгляде на своего спящего ребенка поняла, что видит перед собой не Катю, а Костю.

Но в тот день это было только впечатление, предназначенное, возможно, только ей самой. А теперь Костя проявлялся все ясней и ясней, и даже совсем постороннему взгляду уже было отчетливо видно, что рядом с Ириной Александровной – мальчик.

Не кто иной, как мальчик.

«Целых два года у меня была прекрасная, необыкновенная дочь. И я чувствую, что она и сейчас со мной, и будет со мной… Но - вот он, мой сын!.. – со всей убежденностью сказала себе Ирина Александровна. – Я вижу его все яснее. Я вижу, как он возвращается в свое тело, которое принадлежит ему даже не по праву рождения, а по праву самой жизни. И вместе с ним мы возвращаемся в мир, на который у нас тоже есть свои права!..»

В этот раз живой туман вокруг него переливался огнями теплыми, искристыми, радостными, но лик ангела был мрачен, крылья плотно сложены, и весь его облик выражал с трудом сдерживаемый гнев и несогласие.

- Я вижу, ты очень сердит на меня… - мягко произнес голос, возникший прямо из тумана.

- У меня нет на это права… - мрачно ответствовал ангел. – К тому же на этот раз я выполнил твою волю в точности… Ах, как я жалею теперь, что сделал это!..

- Право испытывать чувства есть у каждого существа. – спокойно возразил ангелу голос. – А что касается моей воли… Ты не мог не выполнить ее. Только ведь и на этот раз ты стремился сделать несколько больше, чем я тебе поручал!..

- Я не мог ограничиться только частью истины!.. Я хотел поведать им все, что считал нужным!.. Я старался изо всех сил! А ты мне мешал, всегда мешал!.. – вскричал ангел, уже не сдерживая свой гнев. – И вот теперь ты добился своего, они разделены!.. И никто не знает, через какие муки им предстоит пройти!..

- Это вовсе не муки.

- А что же это тогда?!..

- Испытания. Испытания, мой дорогой.

- Пусть так. Пусть так!.. Но любые испытания в приложении к ним кажутся мне излишними. И чрезмерными. Они такие нежные!.. Они такие чувствительные!.. Они такие слабые!..