I

Ночь была темная, для перехода границы как раз подходящая. И все-таки на душе у него было тревожно. Свинцовые тучи, клубясь и надвигаясь, предвещали грозу. А это может усложнить и без того трудную задачу. Пока, правда, не могло быть сомнений, что направление взято верное, — шум Даугавы с левой стороны заменял компас. Но вскоре монотонный стук дождевых капель заглушил тихий голос реки. А в ушах звучали прощальные слова друзей: «Ну, Фрицис, желаем удачи!»

Когда это было? И где? Час тому назад в светлом зале ожидания на станции Дриса или в незапамятные времена, когда его еще звали настоящим именем — Фрицис Миллер? Теперь в кармане у него латвийский паспорт на имя Эдуарда Смилтена, и завтра же он приступит к выполнению задания. И не такая уж далекая Дриса будет казаться ему другой планетой.

Пока же от подполья его отделяет пропасть. Не такая и широкая — надо перейти границу и продвинуться на пять-шесть километров в глубь территории — стало быть, всего час ходу, но эта щель усиленно охраняется. Один неверный шаг, и под ногами — пропасть. Малейшая оплошность — и над головой засвищут пули. Месяцы, а может быть и годы, ему предстоит вести жизнь, полную опасностей, балансировать по краю пропасти.

Отныне ему придется часто менять имена: сегодня он — Жан, завтра — Янка, а послезавтра — Длинный, и личину тоже. А настоящее его имя никто не должен знать. И чем он занимается, и его адрес. Только при этом условии можно избежать провала и тюрьмы: недавно были схвачены почти все вожаки комсомольского подполья.

Дождь перешел в настоящий ливень. Потоки воды, бурля, затопили тропинку, превратив ее в месиво, и ноги в нем вязли по щиколотку. Выбирая дорогу посуше, он свернул с тропки, но и тут приходилось брести по воде. Вскоре он вымок до нитки. Одинокий путник пытался опять выйти на тропинку, но в непроглядной тьме не сумел ее найти. Время от времени яркая вспышка молнии вырывала местность из темноты. Но в ослепительном свете кусты и деревья принимали такие странные очертания, что он никак не мог сориентироваться…

Наконец гром стал утихать. Да и дождь лил не такой сильный. Зато тьма сгущалась все больше. Вряд ли стоит идти наугад — так можно и вовсе потерять направление. Самое разумное — выждать, пока минует гроза.

Нащупав шершавую кору ветвистого дерева, он привалился спиной к стволу. Дубовая листва не пропускала дождя. А дождь все не унимался, и на небе ни одного просвета. Он уж собирался было идти дальше, как заметил тусклый движущийся огонек на опушке леса. В первый миг ему против воли захотелось поглубже спрятаться в кусты, припасть к земле, но тут он вспомнил, что находится еще на советской территории, что встречный путник ему друг.

Да, тут повсюду друзья. Каждый случайный встречный на проселочной дороге, каждый прохожий на людных улицах большого города, каждый товарищ на курсах по подготовке партийно-комсомольских кадров — близкий тебе человек. И если даже они друг друга не понимают — ведь каждый говорит на своем языке, — все равно остается сознание, твердая уверенность, что в случае надобности тебе помогут, поддержат: тут у людей единый путь к общей цели, к счастью всего человечества. Почти пять лет учился он здесь, чернорабочий Салдусского кирпичного завода. Здесь можно было свободно, не таясь, высказывать свои мысли, читать книги, за одно только хранение которых грозит тюрьма в буржуазной Латвии, впитывать знания, о которых сын неимущего батрака не смел и мечтать. Конечно, он мог бы и продлить эту недолгую свободу, с правом на труд, на отдых и образование, но Эдуард Смилтен думал не только о себе. Он ехал тогда в Москву как член нелегальной компартии, чтобы лучше вооружиться для подпольной работы. Теперь он возвращается в боевой строй, оставив в Москве жену и полуторагодовалого ребенка. Нелегко было расставаться, но Эдуард Смилтен понимал, что сейчас он необходим в Латвии угнетенному пролетариату. Когда товарищи томятся в неволе, он не может чувствовать себя счастливым…

Сноп света от карманного фонарика, ослепив его, скользнул по лицу.

— А я уж забеспокоился, — сказал, подходя, молодой проводник с видимым облегчением. — Погода сегодня просто собачья. Но вам это только на руку — пограничники на той стороне в такой дождь и носа на улицу не высунут.

С полкилометра они шли друг за другом по пограничному лесу. Ни одна ветка не хрустнула под сапогами проводника, ни одним звуком не выдал он своего присутствия. Смилтен ступал за ним след в след, стараясь не издавать ни малейшего шума. Когда проводник внезапно остановился, Смилтен чуть не налетел на него.

— Пересечете эту вырубку, и вы в Латвии. Слева — Пиедруя, направо сворачивает дорога на Индру. Разрешите пожелать вам счастливого пути!

Сказанные шепотом, эти слова прозвучали как-то таинственно. «Вот и настала решительная минута», — мелькнуло в голове у Смилтена. Еще не поздно вернуться, еще можно остаться с семьей, с друзьями, жить в безопасности. Достаточно одного только слова, одного шага, чтобы опять стать студентом московского вуза… Но такого шага Эдуард Смилтен не сделает. Его ждет важное боевое задание. Даже не оглянувшись, он решительно ступил на родную землю, которая встречала лучших своих сыновей нд цветами, а свинцовыми пулями.

Пригнувшись, чтобы не стать мишенью для латвийского пограничника, который, может быть, притаился где-то с оружием, Смилтен быстро пересек вырубку. Дождь опять полил как из ведра. Беспрерывно гремел гром. То и дело сверкали молнии. Но он теперь был в укрытии, в том же самом лесу, только по другую сторону пограничного рва. Плотной стеной встал перед ним кустарник. Он раздвинул густой ольшаник и почти сразу же нашел узкую тропку.

Туфли стали тяжелые от сырости и грязи. Мокрая одежда прилипала к телу. Он с трудом продвигался вперед. Ветви кустов хватали его, точно причудливые руки. Где-то поблизости вдруг послышался тихий разговор. Как солдат в болотном окопе перед вражеской атакой, Смилтен лежал, припав к сырому мху, не шевелясь. Он затаил дыхание, точно приготовившись нырнуть в речной омут. В голове шумело так, что казалось — она вот-вот лопнет. Вдали залаяла собака. Потом все стихло. И он снова двинулся в путь.

Когда Смилтен пробился к Даугаве, дождь перестал. В посвежевшем воздухе курился туман. Ветер рвал белую пелену, и блеклые лохмотья призрачными флагами трепетали на ветвях деревьев. Но и в такие минуты не было видно противоположного берега. Хорошо еще, что ему удалось заметить выплывшую из густого тумана огромную сухую сосну, единственная ветка которой, словно закрытый семафор, заставила его остановиться. Без колебаний Смилтен вошел в воду. Десяток шагов — и его вытянутые вперед руки нащупали борт лодки. Взобравшись в нее, он нашел там весла, уключины, мачту и скатанный парус. И сразу исчезло чувство одиночества. Нет, он не одинок — вопреки всем запретам, вопреки полицейскому террору и гнету его здесь ждали друзья. Неизвестный товарищ проделал сюда длинный путь против течения, чтобы он, Смилтен, мог теперь попасть в Краславу, не оставляя за собой подозрительных следов в случае погони.

Он вытянул из воды якорь и сел на руль. Лодка медленно скользила по реке, и вода, дружелюбно булькая, расступалась перед ней. Хотя лодку несло течением быстро и можно было не грести, Смилтен не мог усидеть в бездействии. Мерно вздымая весла, он широкими гребками гнал лодку вперед.

II

Ночь благосклонна к тем, кого преследуют. Покровом тьмы она укрывает их от враждебных взоров. Но в той же тьме кроются и опасности. Ночь беспощадно холодна, в просветах туч мерцают равнодушные звезды. В такое время прогулка по улицам навлекает подозрение… Так что лучше притвориться подгулявшим, подвыпившим парнем, который никак не может проститься со своей зазнобой и все нашептывает ей нежные слова. Даже ночные сторожа, первейшие осведомители рижской префектуры и политуправления, не обращают внимания на такие парочки.

Сытый, отдохнувший человек без особого труда переносит и холод, особенно если на нем теплое пальто и меховая ушанка.

А Эдуард Смилтен с утра на ногах. Весь день и росинки маковой во рту не было. Одежда на нем далеко не теплая, к тому же сильно поношенная. Но мысль о том, что нынче ночью должны наконец дать результаты усилия многих недель, радостно возбуждает его, придает сил.

День начался как обычно. К восьми утра Эдуард уже в порту, среди безработных, которые поджидают, не понадобятся ли грузчики. Напрасная надежда! Редко какое торговое судно заглядывало в Ригу в годы кризиса. Смилтен работы не искал, но появлялся в порту каждое утро. Он ничем не должен выделяться среди других, он должен быть одним из этих горемык, которые в поисках куска хлеба толпятся в порту, на базарах, у фабричных ворот, перед зданием редакции «Яунакас Зиняс» («Последние известия») — всюду, где мерцает хоть малейшая надежда заработать лат-другой на пропитание себе и семье. Уверенней всего чувствует себя Смилтен среди людей, в толпе, в сутолоке. Здесь легче незаметно, пожав товарищу руку, вложить в его ладонь шуршащий исписанный листок, или передать в свернутой газете воззвание, выслушать сообщение, дать совет… А главное — здесь он в постоянном контакте с рабочими. В общении с ними Смилтен черпает темы для своих пламенных статей. Нынче ночью, если ничего не сорвется, одна из этих статей станет передовицей подпольной газеты «Яунайс Комунарс».

С тех пор как Смилтен, вернувшись в Латвию, снова работает в подполье, возобновление издания газеты было главной его заботой. После недавней волны арестов комсомольское подполье снова окрепло, зажило полнокровной, целенаправленной жизнью. Все новые молодые товарищи пополняли ряды борцов. В прежнем ритме забилась революционная деятельность в Лиепае, Вентспилсе, в городах и селах Латгалии. Участились лесные митинги, стачки, демонстрации; классовая борьба ширилась и обострялась изо дня в день, и потребность в нелегальной литературе с каждым днем возрастала. Тем чувствительнее ощущал Центральный Комитет комсомола недавний провал подпольной типографии своего боевого органа — газеты «Яунайс Комунарс» — и арест ее сотрудников. Без газеты, глашатая правды, трудно охватить широкие массы рабочей молодежи.

Сравнительно легко было найдено подходящее помещение для новой типографии. В конце улицы Бривибас, в рабочем районе, за Воздушным мостом, в просторном дворе дома № 170, была небольшая ремонтная мастерская, в которой работало два старых подпольщика. Своим человеком был и дворник. Довольно легко разрешился и вопрос о транспорте: мало ли возят в ремонтную мастерскую тележек и тачек с ломом, моторами, трансформаторами и прочим старьем!

Постепенно туда доставили все оборудование типографии. Осталось привезти типографский набор и два рулона бумаги — их раздобыла ячейка бумажной фабрики «Лигатне». Первый номер газеты должен завтра попасть к читателям. Значит, необходимо выпустить ее нынче ночью. Вот почему не до сна сейчас Эдуарду Смилтену.

Подняв воротник, чтобы хоть как-нибудь защитить уши от леденящего ветра, а лицо — от любопытных взоров, Смилтен стоял на углу улиц Бривибас и Дзирнаву. Издали могло показаться, что он едва держится на ногах. И не удивительно, что человек пьян, если он в такой поздний час шатается в этом районе ночных притонов. На самом же деле он притопывал ногами в худых туфлях, чтобы согреться. Дрожала от холода и светловолосая девушка, уцепившаяся за его локоть. Из освещенных подвальных окон «Максима-Трокадеро» лилась танцевальная музыка, и в такт мелодии Илга раскачивалась, пританцовывая. Эти странные движения позволяли ей лучше наблюдать за улицей, незаметно просматривать ее в разных направлениях. Она первая и заметила притаившуюся в тени дома фигуру.

— Какой-то подозрительный тип клеится, — шепнула Илга.

А тот вдруг в открытую двинулся к паре.

— Здорово, Янка, насилу тебя узнал, — сказал он.

Смилтен и головы не повернул, а внутренне весь подобрался. «Янка» — этой подпольной кличкой его звали только в Вентспилсе. Неужели опять на его пути встал навязчивый парень, который там еще лип к нему как банный лист, предлагал накормить ужином, проводить до дома? Но, может быть, это просто случайность?.. Мало ли на рижских улицах Янов, а при таком освещении нетрудно и обознаться… Надо убедиться, чтобы была ясность! Смилтен круто обернулся и впился глазами в лицо незнакомца. Оправдались его худшие предчувствия — перед ним стоял тот самый писарь с фабрики «Вентспилс кокс». В полушубке, с нагловатой ухмылкой, он казался сейчас еще отвратительней.

— Когда я пообещался тебя найти, товарищи только посмеялись, — рассказывал он. — Но такой удачи я, по правде говоря, не ожидал, что в первый же вечер случайно встречу тебя на улице… — И, не обращая внимания на девушку, будто ее здесь не было, продолжал как старый знакомый: — Нам обязательно надо потолковать в спокойной обстановке. Может, пойдем к тебе?..

«Какая грубая провокация!.. Такой простоватый шпик вряд ли кого поймает на удочку!.. Но почему же тогда вентспилсцы так долго терпят его в своих рядах?.. Надо завтра же предупредить — пусть изолируют, не сразу, конечно, иначе могут арестовать известных подпольщиков, а так, постепенно, незаметно надо оборвать связи… Избавиться от этого агента охранки не так уж трудно. Фамилии и адреса Смилтена он не [пропущена строка] уходить, и чем быстрее, тем лучше!..» Принудив себя грустно улыбнуться, Смилтен ответил:

— Сейчас, к сожалению, не могу. Но скоро я на полгода уезжаю в Даугавпилс. Если хочешь встретиться до отъезда, приходи в Студенческую кухню, я там бываю от двух до трех каждый день.

Смилтен уже было собрался уходить, перейти на другую сторону улицы, когда почувствовал рядом с собой теплое дыхание Илги.

Он быстро огляделся, заметил извозчика. Провокатор, как нарочно, еще не успел далеко отойти. Он ничего не должен заметить! Недолго думая, Смилтен крикнул:

— Извозчик, свободен?

— Свободен, — сказал тот, услужливо подавшись вперед.

— Тогда женись, ха-ха-ха! — И, схватив девушку за руку, Смилтен потянул ее к Церковной улице.

Извозчик, как видно, был сметливый товарищ. Он понял знак, вытянул лошадь кнутом и под звон бубенцов скрылся по направлению к Эспланаде.

Когда Смилтен и подпольщица Илга вышли на улицу Валдемара, санки их уже ждали. Все последующее произошло с такой быстротой, что вряд ли даже самый глазастый наблюдатель успел бы что-либо заметить. Девушка, казалось, уселась в санки рядом со своим кавалером. На самом же деле она незаметно юркнула в ближайшие ворота, а неуклюжее существо, привалившееся к Смилтену, было одетым в женское пальто огромным рулоном бумаги. Смилтен пощупал ногой, здесь ли ящик со шрифтом, и лихо крикнул:

— Ну, гони! Прямо до дома… Да смотри, чтобы кляча не дремала!

Через полчаса опасность миновала. Никому, разумеется, и в голову не пришло останавливать и тем более обыскивать санки, в которых, обнявшись, сидела парочка…

Дворник угодливо распахнул ворота — нельзя же заставлять господ ждать. Товарищи быстро сняли с повозки ценный груз, и через несколько минут извозчик укатил.

Итак, все оборудование на месте. Случись тревога — его за несколько минут можно будет разобрать и надежно укрыть здесь же, в сарае, среди штабелей дров. Впрочем, типографии пока ничто не угрожало. Смилтен полагал, что проверять на деле надежность укрытия им никогда не придется.

Наборщики молча принялись за работу. Спорые, быстрые движения выдавали большой опыт. Один вынимал буквы из наборной кассы, другой складывал слова. Появилась первая фраза:

«ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!»

«Этот лозунг открыто украшает все газеты Советского Союза, — подумал Смилтен, — а у нас за него рискуешь поплатиться жизнью».

Работа спорилась. Поставлена последняя точка. Вот она, газета, которую так ждет молодежь! Пока перед ним лист белой бумаги, но завтра утром этот лист превратится в действенное оружие пропаганды. Смилтен вспомнил листовку, призывавшую латышских стрелков включиться в борьбу за Советы рабочих и солдатских депутатов: пятнадцать лет тому назад эта листовка открыла глаза ему самому, босоногому свинопасу, помогла найти в жизни единственно правильный путь. Если и его слова найдут отклик в рабочих сердцах, покажут людям их настоящее место в мире, разделенном на два враждебных лагеря, то задача, которую Эдуард Смилтен считал главной в жизни, будет с честью выполнена. Ради этой цели он готов на любые жертвы.

III

И эта ночь — 20 января 1933 года — казалось, была его союзницей. Во-первых, потому, что январские ночи длинные. А Смилтен до утра должен многое успеть. К тому же уходить с конспиративной квартиры надо так же, как и пришел — в темноте. Небезопасно среди бела дня показаться на этой тихой улице Задвинья, где каждый чужой человек дает пищу соседям для пересудов на целую неделю.

Да, сейчас надо быть особенно осторожным. Рига еще не оправилась после трагической гибели героя-комсомольца Фрициса Гайлиса. Со стороны посмотреть — жизнь в городе будто бы снова вошла в привычную колею. Но это лишь первое, обманчивое впечатление. На самом же деле она всколыхнулась до основания. Тщетно пыталась охранка объяснить все несчастным случаем, внушить, будто Фрицис Гайлис случайно выпал из окна. Обмануть людей не удалось, они знали, что комсомольца, который даже под самой жестокой пыткой не выдал товарищей, избили до бесчувствия и выбросили с четвертого этажа. Его похороны вылились в демонстрацию протеста, и все эти три недели не иссякал поток паломников к могиле героя.

Большую роль тут сыграло пламенное воззвание, написанное Эдуардом Смилтеном. Он не сомневался, что агенты политуправления не успокоятся до тех пор, пока не найдут автора. Самым разумным, конечно, было на некоторое время исчезнуть из Риги, но чувство долга не позволяло ему хотя бы на день покинуть боевой пост. А работы сейчас много, как никогда. Он останется, даже если ему грозит опасность! Смилтен не подозревал, что полиция, по доносу провокатора, выследила его и готовилась нанести решающий удар.

Ничего особенного агенты политуправления не знали. Поступило донесение, что на Елгавском шоссе, 38, в девятой квартире по вечерам собирается подозрительная молодежь. Этого было достаточно, чтобы отрядить нескольких шпиков для наблюдения за домом. Через час после появления Смилтена по лестнице поднялись четверо вооруженных сыщиков уголовной полиции.

Когда затрезвонил звонок, Эдуард Смилтен сразу понял, что это провал. Почему-то полицейские никогда не звонят как простые смертные, никогда вежливо не постучат. Оно и к лучшему — предупрежденные таким образом, подпольщики иногда успевают в последний момент уничтожить важные компрометирующие материалы. Смилтен тоже не терял времени. Убедившись, что через окно ему не уйти, — внизу у машины дежурил пятый сыщик — он швырнул в печь недописанную листовку. Когда полицейские ворвались в комнату, за столом, листая семейный альбом хозяйки дома, сидел паренек — гость как гость. В темно-синем выходном костюме, темноволосый, с мальчишеским зачесом, наивным выражением карих глаз и застенчивой улыбкой на юношески пухлых губах, он действительно походил на родственника из деревни. Паспорт тоже оказался в порядке — Эдуард Смилтен, и прописан по форме, судимостей не имеет, под следствием не был. Казалось бы, нет никакого повода для ареста… Да разве агентам охранки нужен повод?

— Мы ловим вора-рецидивиста Куликовского, — объявил один. — Вы пойдете с нами для выяснения личности!

Еще красноречивее приказа говорил пистолет, наведенный на Смилтена. Не помогли ни его энергичный протест, ни мольбы квартирной хозяйки. Дверь захлопнулась, недолго еще на лестнице слышался топот сапог, потом наступила грозная тишина, которую разорвал внезапный выстрел… Цепные собаки капитализма расправились еще с одним борцом за свободу.

Окончательно выяснить обстоятельства гибели Эдуарда Смилтена не удалось и по сей день. Убийцы в своем донесении, как обычно в таких случаях, записали, что Смилтен убит при попытке к бегству. Однако прибывший на место происшествия врач установил, что, судя по следам ожога, пуля выпущена из оружия, вплотную приставленного к спине.

Наверное, полицейские почуяли, что никакими угрозами и побоями у Смилтена не вырвать признания, не выведать имена и адреса других подпольщиков. А прямых улик не было. Так что лучше не рисковать, не разыгрывать комедию суда, гораздо удобней на месте рассчитаться с опасным противником, прикончить еще одного коммуниста. Однако и после смерти имя Эдуарда Смилтена звало трудовой народ на борьбу. В морге неизвестные товарищи накрыли жертву террора красным знаменем с надписью: «Слава павшим! Проклятие убийцам!» Ленты с такими лозунгами, свежие цветы снова и снова появлялись на его могиле. И когда наконец сбылась заветная мечта самоотверженного борца, дети свободной Латвии решили назвать его именем пионерские дружины, обещая тем самым всегда и во всем быть достойными бессмертного героя.

1959

Перевела В. Дорошенко.