Роберт Эйхе торопился. Ноги в остроносых туфлях проворно лавировали среди сугробов, от которых теперь никто не очищал тротуары, перескакивали через запорошенные водостоки. Казалось, единственное, что его заботило, — это как бы не замарать свои элегантные полосатые брюки. Эти брюки обычно носят с визиткой, и они должны были создавать видимость, будто он — богатый щеголь, торопящийся в гости или ресторан. Разумеется, таким, как он, приличествует ездить в автомобиле или, по крайней мере, на извозчике, но в оккупированной кайзеровскими войсками Риге уже никто не обращал внимания на подобные отступления от «хорошего тона».

Дойдя до Елизаветинской, Роберт обеими руками ухватился за свой черный котелок. Студеный январский ветер, вырвавшись на просторы площади Эспланада, неистовствовал тут с удвоенной силой, срывал горсти снега с безлистых деревьев, обдирал со стен домов распоряжения военного коменданта города капитана Гопфа. Роберту прямо в лицо угодил грязный обрывок бумаги.

— Будем надеяться, ко мне это отношения не имеет, — пробормотал он и с горькой ухмылкой скомкал бумажку, на которой еще можно было разобрать последние слова очередного приказа, «…будет расстрелян! Об. — Ост. 1917 года, декабря 18-го дня».

Этими словами заканчивалось любое распоряжение оккупационных властей, независимо от того, какое оно содержало требование — запирать по ночам парадные и наглухо занавешивать окна или же запрещало жителям появляться на улицах города после захода солнца и не собираться больше трех человек. Именно по этой причине встреча Роберта с товарищем должна была состояться не где-нибудь в парке, а в фотоателье на улице Авоту, куда надлежало попасть во что бы то ни стало до четырех часов дня.

В первые месяцы оккупации оставленные в Риге революционеры не соблюдали так строго требования конспирации. Казалось, кому-кому, а членам городской думы не могут запретить выполнять свои официальные обязанности. Лидеры меньшевиков даже направились к командующему восьмой армией генералу Кирхбаху с просьбой разрешить им легальную деятельность, дабы народные массы не переметнулись к большевикам, которые уже организуют подполье.

А потом через линию фронта просочились известия об Октябрьской революции, о том, что образовалось первое в мире государство рабочих и крестьян. Теперь оккупанты больше не желали считаться с тем, что в Германии не существовало закона, запрещавшего социал-демократическую партию. Стало известно, что, невзирая на начавшиеся мирные переговоры, а возможно, как раз ввиду этих переговоров, оккупанты готовились к решающему удару. Были мобилизованы все рижские добровольные пожарники, из них же заклятый палач трудового народа Давус готовил шпиков и вешателей; была поставлена на ноги рижская полиция под водительством барона фон Рекке. И все эти обстоятельства приходилось брать в серьезнейший расчет. Поэтому меры предосторожности, подчас казавшиеся Роберту театральщиной, не были излишними.

Согласно официальным данным, население Риги по сравнению с довоенным уменьшилось на две трети. Но, глядя на пустынные улицы и площади, где маячили лишь одинокие шуцманы да маршировали патрули, невольно охватывало сомнение — уцелела ли эта последняя треть? Редкие прохожие прятались в тени домов и всячески избегали встречи с незнакомыми людьми, так как и в штатском могли оказаться «самооборонцы» фон Рекке, которые грабили и избивали жителей при малейшей возможности.

Роберт внимательно всматривался в черты лица каждого встречного. За себя он не опасался, но под шелковой подкладкой его шляпы был припрятан текст воззвания, сочиненного минувшей ночью вместе с Рудольфом Эндрупом. Разоблачая планы немцев напасть на Советскую Россию, оно призывало рижан выйти 6-го января на демонстрацию протеста. Надо полагать, писателю Аугусту Берце удалось бы облечь это содержание в более звучные и впечатляющие фразы, но было строжайше запрещено вступать с ним в связь — «Максим» с «Ильзой» работали в типографии «Спартак», которая уже наладила выпуск прокламаций на немецком языке. Сейчас Роберт даже не подозревал, что несет текст листовки своему старому другу.

Цель своего пути он увидел еще издалека. За поскрипывавшим на ледяном ветру позолоченным кренделем над входом в булочную, словно сетовавшим на отсутствие муки, висела большая черная вывеска с белой надписью, выполненной готическими буквами: «Фотографический салон КНИПС. Специальность: крещения, свадьбы и похороны».

Роберт толкнул дверь. Где-то в глубине зажглась красная лампа, свет которой, словно далекое зарево пожара, обагрил стену, сплошь залепленную снимками голых младенцев и улыбающихся девиц, усатых офицеров и разжиревших торговцев. В передней никого не оказалось, однако Роберт сразу почувствовал на себе чей-то взгляд и был уверен, что за ним наблюдают. Тем лучше! Он сел, небрежно закинул ногу на ногу и принялся барабанить пальцами по стеклу на столе, изображая богатого бездельника, которому в общем-то спешить некуда, но просто он не привык ждать. Тотчас появилась девушка в черном халате, какой носят служащие фирмы.

— Чем могу служить? — спросила она, глядя на посетителя без особого дружелюбия.

— Мне надо сделать свадебную фотографию, — сообщил Роберт.

Девушка отвернулась, чтобы скрыть свое удивление. Но уже следующий ее вопрос прозвучал с полным безразличием:

— Где же ваша невеста?

— Еще не подыскал. А разве в наше время нельзя обойтись одним женихом?

Пароль был точен, и теперь девушка могла открыто выразить свою радость. Крепко сжав руку Роберта, она прошептала:

— Тебя тут уже ждут. Проходи, проходи, соломенный жених!

Помещение было ярко освещено, как будто тут и в самом деле собирались кого-то фотографировать. С тихим гудением горели два армейских прожектора, сзади сипели несколько газовых ламп, бросавших яркий свет с помощью системы зеркал на середину зала, где стоял обитый плюшем стул.

— Садитесь, — произнес глухой голос.

Увидев позади штатива чьи-то ноги, Роберт улыбнулся. Фигура и лицо человека были скрыты черным покрывалом. Но уже в следующее мгновение из-под него вынырнул связной типографии и протянул руку:

— Быстро давайте текст!

Роберт вручил листки. Да, у обычного фотографа не могли быть такие мозолистые пальцы с широкими ногтями, под которыми виднелись следы черной типографской краски. Перед ним стоял настоящий типографский рабочий.

— Оттиски будут готовы завтра. Пришлите за ними по возможности пораньше, — связной дружески похлопал Роберта по плечу и добавил: — Только в следующий раз сбрейте усы и наденьте пенсне. Не то вас будет легко опознать, товарищ господин городской думный.

— Слушаюсь, — весело пообещал Роберт, — и передайте мастеру, что копий надо довольно много, чтобы хватило всем друзьям…

Оставшись один, связной типографии сел и развернул полученные листовки. Максим ожидал их только к пяти. Чтобы не терять времени даром, связной принялся переводить текст на немецкий язык.

«На улицы, товарищи и сограждане!

Наш час пробил. Мы больше не можем и не смеем молчать. Алчные германские толстосумы спешат оторвать Латвию от свободной России и присовокупить к своим разбойничьим трофеям… Сейчас идут мирные переговоры, на которых решится также и будущее Латвии. Стало быть, товарищи, теперь или никогда! Смело и беззаветно должны мы выйти на улицы и не допустить, чтобы нас продали в рабство…

И потому — пусть раздадутся наши голоса протеста, наши боевые песни в следующее воскресенье, 6-го января, в 10 часов утра. Пусть нескончаемым потоком со всех концов города к его центру, на Александровский бульвар, хлынут толпы рижан…

Этот наш призыв пусть передается из уст в уста, от сердца к сердцу! Если ты прочитал, то передай своему товарищу, согражданину, знакомому — пусть знают все, пусть придут все. Проклятие всякому, кто в этот день останется сидеть дома!

Товарищи, братья — немецкие рабочие в мундирах солдат! Мы обращаемся к вам!.. Станьте хоть ненадолго борцами за свободу, присоединитесь к нам и докажите, что еще жив великий дух немецкой социал-демократии…»

На этом он прекратил чтение, потому что погасли прожекторы и в помещение вошел Аугуст Берце.

— Нет, нет, — успокоил он связного, — ничего не произошло. И уж пожалуйста, не сердись. Целый месяц не был на улице. Мне казалось, я задохнусь там, если сегодня же… Одним словом, ясно, не так ли?

Аугуст перелез через каменную стену, в два прыжка проскочил темноватый двор и открыл дверь. По черной лестнице взбежав на четвертый этаж, он отпер дверь своей квартиры, в полутьме едва не сшиб с ног Анну и сразу же понял, что жена ждала и волновалась. В бурном приливе нежности Аугуст обнял ее худенькие плечи и прижал к себе, потом долго и пристально изучал милое, сейчас такое осунувшееся лицо с высоким лбом, маленьким носом и близорукими глазами.

«Да, все-таки изменилась моя Аннушка за последнее время, — подумалось ему, — только волосы все такие же золотистые, как в ту весну, когда познакомились. Работа старит ее, трудная, опасная работа в подполье, невообразимо долгие месяцы ссылки. И заботы! Раньше она волновалась только за меня, а теперь еще и за нашего кроху… Очевидно, надо было настойчивей уговаривать ее, чтобы вместе с сестрой уехала в Петроград…»

Аугуст еще раз взглянул на жену и улыбнулся — просить, конечно, можно было, но это еще не означает, что Аня послушалась бы. И ведь именно за этот непокорный характер он никогда не перестанет любить свою самоотверженную подпольщицу.

Так думал Аугуст, но ничего подобного уста его не вымолвили. Он только скинул пальто и сказал:

— Закрой окно, пора браться за работу.

Когда Аугуст, нагруженный наборной кассой, верстаткой и рулоном бумаги, пришел с чердака, рабочее место уже было подготовлено. Они молча взялись за дело. Быстрыми, привычными движениями Аугуст брал литеры и складывал их в слова.

Анна чувствовала себя счастливой, невзирая на опасность и эту вечную усталость. За спиной слышалось мерное, спокойное дыхание сынишки. Это ли не счастье — работать вместе с любимым человеком, бороться за будущее своего ребенка? Когда спина ныла сильней, Анна оглядывалась на кроватку и новые силы черпала в улыбке своего спящего младенца.

Вот и поставлен последний восклицательный знак. Теперь надо приступать к печати. Покуда Аугуст правил текст, переставляя отдельные заплутавшиеся буквы, она нарезала по формату бумагу. Сегодня это были обыкновенные чистые листки, завтра они станут воззваниями. Анна вспомнила первую листовку, которую она распространяла по заданию Роберта, и улыбнулась — да, тогда она действительно вела себя как девчонка. Потребовалось пройти мучительную школу тюрьмы и ссылки, чтобы до конца понять, что в подполье каждое задание важно и нет поручений легких и неопасных.

Казалось бы, ну что тут особенного — резать бумагу? Но после шестисотого листа руки перестают слушаться. И все равно нельзя приостановить работу. Аугуст уже накладывал листы на гранку, прокатывал по ним валиком и снимал готовые оттиски. Анна растопырила затекшие пальцы. Семьсот… Семьсот двадцать… Скоро вся бумага будет нарезана, и тогда за печатание они примутся вдвоем. Завтра листовки должны быть у людей, в противном случае рабочие не успеют приготовиться к воскресной демонстрации. Дорого каждое мгновение… Но Анне действительно было уже невмоготу. Чтобы урвать хоть миг для отдыха, она поставила в вазу красные виноградные листья. Хотела налить воды, но дрожащие пальцы не удержали жестяную кружку, и та покатилась по полу.

Внезапный шум заставил Аугуста оглянуться. Анна уже вновь склонилась над работой, однако он заметил, как утомлена жена.

— Тебе необходимо передохнуть, — сказал Аугуст. Анна откинула кудри со лба.

— Даже и не подумаю!

Тогда Аугуст пустился на старую уловку:

— Как тебе угодно… А у меня спина вконец онемела, надо бы что-нибудь еще поделать. Может, поменяемся?

Это помогло. Муж стал резать бумагу, жена взялась за валик. Для нее эта работа и в самом деле означала отдых, поскольку движения были совсем иные.

Так проходил час за часом. Младенец спокойно спал в своей кроватке, родители трудились. Постепенно таяла стопка белых листов и подрастала другая — готовых воззваний. Время от времени они менялись ролями, перекидывались словечком. Когда вся бумага была нарезана, Анна стала накладывать листы на гранку и снимать оттиски. Темп ускорился, и мало-помалу подошел момент, когда мужу была вручена последняя листовка.

— Три часика можем поспать, — кинув взгляд на часы, радостно сказала Анна.

— Да, — согласился Аугуст, — только сперва перенесу все обратно на чердак.

— Может, оставим до утра? — заикнулась было она. — Ты ведь едва стоишь на ногах.

— Нет! — решительно возразил Аугуст. — В квартире всегда должно быть чисто. А то для меня и отдых не отдых.

Но отдохнуть им так и не довелось. Едва успел Аугуст перетащить печатное оборудование и воззвания в каморку под крышей и вернуться в комнату, как внизу с шумом распахнулась парадная дверь. Вверх по лестнице загремели тяжелые шаги. Это могла быть только полиция.

Они переглянулись. На миг в Анне вспыхнула последняя отчаянная надежда — а может, это к соседям?.. Но тут же сообразила, что во всем громадном доме никто не живет, кроме них. Когда эта мысль упрочилась в сознании, Анна бросилась к кроватке, схватила сына и прижала к груди. Тепло малыша постепенно вернуло ей самообладание. И лишь тогда она заметила, как муж в лихорадочной спешке запихивает марксистскую литературу в специально устроенное на такой случай углубление в стене за буфетом.

Да чего он там копается? Однако подсобить сил не было. Она прислушивалась к угрожающему топоту на лестнице. Он приближался медленно, но неотвратимо. Вот полицейские дошли уже до третьего этажа. Они не торопились, словно глумясь над жертвой, для которой уже не было спасения. А потом шаги на лестнице притихли. Эта внезапная тишина натянула нервы, парализовала руки и ноги, лишила воздуха. Опомнилась Анна, лишь когда раздался стук в дверь. Теперь можно было смотреть опасности в глаза, можно было оказывать сопротивление. Покуда Аугуст ходил открывать, она окинула внимательным взглядом помещение. Все в порядке: постель смята, как если бы они в ней спали глубоким сном; на книжной полке несколько сентиментальных романов и дозволенных газет, буфет стоит на своем месте. Шуцманы не обнаружат ничего подозрительного, а то, может, и вообще уйдут, никого не тронув. Анна облегченно вздохнула и тут ощутила крепкий запах типографской краски, стоявший в комнате. Вот что могло их погубить! Если шуцманы его учуют, то не уймутся, пока не обнаружат источник. Что-то надо предпринять!

Полицейские уже в квартире. В дородном, одетом в черный костюм мужчине, который держал руку в кармане, — очевидно, сжимал револьвер — Анна к своему ужасу узнала Давуса. От него можно было ожидать чего угодно, только не пощады или снисходительности при обыске. Издав истерический крик, она, шатаясь, пошла к этажерке и, притворясь, будто падает в обморок, опрокинула бутылочку с нашатырным спиртом. Пузырек разлетелся вдребезги, острый запах аммиака тотчас смешался с остатками вони от типографской краски, и в воздухе повис отвратительный, неописуемый смрад. Поднял рев перепуганный малыш, но признательная улыбка, заигравшая в черных глазах Аугуста, согрела сердце Анны.

— Городской думный от социал-демократов Аугуст Юрьев Берце, вы арестованы! — И Давус привычным движением замкнул кандалы на руках Аугуста. — Обыскать квартиру!

Вскоре все тут было перевернуто вверх дном, вещи раскиданы, книги порваны. И все-таки Анна чувствовала, что обыск производят формально. Полицейские были рады, что застали свою жертву дома, и в общем-то не стараются обнаружить что-либо еще.

И вот настало время расстаться. Лишь теперь Анна по-настоящему поняла, что сейчас, сию минуту полицейские уведут мужа. Быть может, на смерть, и уж во всяком случае — в тюрьму, и она долго его не увидит. Шуцманы обступили арестованного тесным кольцом. Наверно, не хотели подпустить к нему жену. Но Анна стояла недвижно, будучи не в силах выказывать свои чувства при этих мерзавцах. Лишь глаза ее медленно наполнились слезами, когда она услышала прощальные слова Аугуста:

— Теперь держись ты, Анна, я-то выдержу. Главное — сбереги нашего сына.

Анна не ответила. Лишь молча кивнула головой. Так она и стояла, обратив лицо к мужу, пока на темной лестнице не исчезла из виду спина последнего полицейского. Затем тихо притворила дверь, села к столу, за которым они только что работали вдвоем с Аугустом, и дала волю слезам…

Теперь, спустя месяц после ареста мужа, Роберта и многих других товарищей, Анна сама уж не смогла бы сказать, откуда у нее тогда взялись силы перетаскать в бельевых корзинах и молочных бидонах воззвания, шрифты и прочую типографскую оснастку в новое подпольное помещение. После той «Варфоломеевской ночи» она была словно в тумане, ничего не видела вокруг. Где муж? Что с ним? Может, его и в живых-то больше нет, замучен на допросах и сейчас истекает кровью где-нибудь в полицейском застенке?.. Затем дошла весть о том, что все арестованные заключены в тюрьму с довольно сносным режимом, и жестокая боль стала понемногу притупляться. Рану на сердце врачевали теплые ручонки сына и работа. Теперь ее было невпроворот. Германия кайзера Вильгельма, словно источенное жуком строение, поминутно грозила обрушиться, но оккупанты, подобно раненому хищнику, в своей предсмертной агонии были вдвойне жестоки и опасны. Они стремились увлечь за собой в пропасть как можно больше жертв и потому еженощно устраивали массовые аресты и облавы.

В тот день типография «Спартак» печатала воззвания на немецком языке. Под вечер явится связной, уложит листовки в свою сумку и потом распространит в воинских частях. А заведующий нелегальной типографией Янис Шильф-Яунзем приступит к выполнению еще более важного задания: было решено организовать крупную стачку и демонстрацию безработных.

Когда раздался стук в дверь, Янис, сочинявший текст воззвания, недовольно нахмурился. Правда, это был их условный стук, — значит, кто-то из своих, но сегодня любой посетитель был бы некстати.

— Анна, будь добра, выйди, посмотри, кто там. Если ничего важного, извинись и не приглашай войти.

В спорах и дискуссиях Янис всегда высказывался очень резко, иной раз даже наносил обиду своим единомышленникам, но зато в повседневной работе никогда не повышал голоса. Даже самые категорические распоряжения отдавал негромко — в форме просьбы.

На лестничной площадке стоял связной. Он дышал тяжело, как после отчаянного бега.

— Скорей! — выпалил он. — Давайте мне готовые листовки! Набор уничтожьте и спасайтесь сами!

— Нельзя ли узнать, что стряслось? — Взволнованный шепот заставил Яниса выйти в коридор.

— Жандармы и полицейские окружили весь район между Ревельской, Александровской, Рыцарской и Суворова, — сообщил связной. — Я с трудом пробрался сюда, но так и не узнал, что они ищут. По всему видать, хотят перетрясти каждый дом, каждую квартиру.

— Благодарю за предупреждение, — Янис слегка поклонился. — Попытаемся не попасть к ним в лапы.

Не спеша помог связному спрятать воззвания и проводил его до двери. Набил трубку сухой ромашкой, закурил, сел у окна и задумался.

Анна отнеслась к сообщению связного не так спокойно. Как всегда в минуту опасности, первым делом она взяла на руки сынишку. Крепко прижав спящего ребенка к груди, Анна нервно ходила по комнате. В голове вертелась карусель мыслей, но ни одной не удавалось додумать до конца, и положение казалось безвыходным. Надо спасаться самим — это ясно. Но и не менее важно спасти шрифты. Когда-то ей удалось выкрасть набор из охраняемой шпиками квартиры на Александровской улице; Янису теперь этого не сделать — его схватят, шрифт конфискуют, а тогда… Значит, она. Чудно получается: жизнь время от времени ставит перед ней одну и ту же задачу… Но на сей раз она была сложней, поскольку вынести такую тяжесть ей было не под силу… А как быть с сыном? Ребенка она даже на несколько часов не оставит одного. Стало быть, его надо взять с собой. Но каким образом вынести отсюда и его и типографское оборудование?

Теперь ум Анны работал лишь в одном направлении. Само собой понятно, что мать с ребенком не вызовет таких подозрений, как одиноко идущая женщина, сгибающаяся под тяжестью ноши. Значит, шрифт надо завернуть в узел с пеленками, одеяльцем и прочими детскими вещами и сделать вид, будто он вовсе не тяжел.

— Послушай, Янис, квартира должна быть чиста, — незаметно для себя самой Анна повторила излюбленное выражение мужа. — Быть может, я смогла бы вытащить отсюда шрифт и бумагу? С ребенком на руках это ведь риск не большой. Что ты на это скажешь?

— Да приблизительно то же самое… но прихожу к заключению, что мы не имеем права ставить на карту здоровье ребенка, а может, и жизнь.

— Я все это понимаю и без тебя! — вспылила Анна. — Но мы не имеем права оставить тут шрифты, сам ведь прекрасно понимаешь! А за меня не волнуйся — я не попадусь. Только не знаю, как мне удастся донести такую тяжесть.

— Донести… А зачем же нести? Ведь у нас есть санки. Погрузим на них шрифт и бумагу, накроем одеялом…

— А сверху посадим мальчика, — уже из кухни докончила его мысль Анна, достававшая из чулана санки.

К счастью, булыжную мостовую покрывал довольно толстый слой снега. Уложить шрифты, бумагу и замаскировать поклажу клетчатым одеялком было делом десяти минут. Но сынишка на этот раз ни в какую не желал сидеть спокойно. Он то и дело слезал, хватался за юбку матери и просился на руки. Волей-неволей пришлось его привязать. В последний момент, когда неподалеку уже раздавались шаги немецкого патруля, возникло еще одно препятствие: Анна, как ни тужилась, была не в силах сдвинуть сани с места. Пришлось впрячься и Янису. Сделав несколько шагов, он отпустил веревку и отошел в сторону.

— Дотянешь?

— Дотяну! — беспечно отозвалась Анна.

— Только смотри не останавливайся! — предостерег Янис. — Не то опять застрянешь.

С этими словами он юркнул под арку ворот, потому что еще не успел уничтожить кое-какие документы.

Вскоре Анна заметила: чем быстрее везешь санки, тем они кажутся легче. И она прибавила шагу, почти бегом пошла вверх по Ревельской. Зато сыну этот темп пришелся не по душе. То ли его слишком туго привязала, то ли причиняла беспокойство тряска, и он, не переставая, верещал, но Анна не решалась остановиться. Она чувствовала, что после этого не сможет продолжать свой путь, тонкая веревка больно резала плечи. Еще большей болью отдавался в ее сердце плач малыша.

Впереди уже завиднелись цепи немецкой полевой жандармерии. В подворотне стояли несколько задержанных женщин. Кинув на них сочувственный взгляд, Анна поспешила дальше, нимало не подозревая, что как раз с их стороны ее подкарауливает опасность. Когда раздался первый окрик, она даже не приняла его на свой счет. Лишь чуть погодя сообразила, чем возмущены арестованные женщины.

— Остановитесь! — пронзительно закричала одна из них. — Как вам не стыдно мучить ребенка?

— Мачеха! — взвилась другая. — Дитя плачет, а она себе и ухом не ведет!

— Паскуда! Сердца у тебя нет, что ли?

У Анны было сердце. Оно так больно сжималось, что силы покидали ее. Но кроме сердца у нее еще были разум и совесть. И они не разрешали ей обернуться, подгоняли бежать вперед, потому что сейчас, привлеченный шумливой бранью женщин, к ним приближался жандармский офицер. В какой-то темной витрине Анна увидела свое отражение — с разгоряченным лицом и растрепанными волосами она и в самом деле походила на злую мачеху из детской сказки.

Сынишка теперь орал благим матом. «Прости меня, малыш, но ведь я не могу иначе! — беззвучно шептали ее губы. — Мы с тобой оба сегодня боевики, ты и я, и нам обоим необходимо выдержать!»

Старший лейтенант был уже совсем близко.

— Господин офицер! — обратилась Анна. — Прикажите этим женщинам замолчать и велите пропустить меня. Я везу ребенка в больницу.

— Экое дело! — осклабился старший лейтенант. — Будет на свете одним латышом меньше, — он хотел подойти и проверить документы.

— У него сыпняк! — воскликнула Анна в полном отчаянии.

Старший лейтенант попятился назад. Потом устыдился своей трусости и, неловко переминаясь, спросил с притворным сочувствием:

— Как же звать твоего постреленка?

— Вильгельм. Окрестили так в честь кайзера, — сочинила Анна и, не останавливаясь, пошла быстрей вперед.

— Пропустить! — крикнул старший лейтенант патрулю и проводил Анну до угла.

Выбравшись из оцепленного района, Анна не сбавляла шаг. Опасность еще не миновала, надо напрячь остатки сил и дотащить сани до дома, где служила дворником одна социал-демократка. Из последних сил тянула свой воз Анна и бормотала как молитву:

— Не плачь, сынок, потерпи еще немного! Ведь сегодня ты одержал свою первую большую победу. Шрифт спасен, воззвание выйдет вовремя!

1966

Перевел Ю. Каппе.