В сентябре дни становятся короткие… Вспомнив, что и он когда-то рассуждал так, Витольд горько усмехнулся. Чепуха! Люди повторяют такие вещи просто по привычке. От восхода солнца до заката прошло долгих тринадцать часов плюс двадцать восемь просто бесконечных минут, прежде чем башня ипподрома, казалось, окуталась алым балдахином. Лишь постепенно он поднимался все выше, пока наконец совсем не растаял в воздухе. А темнота наступать и не думала. Еще долго было достаточно светло, чтобы хозяева огородов копались на своих картофельных грядках, дергали морковку и обирали помидоры. И вообще-то одно из любимых занятий рижан — огородничество — стало сейчас главным подспорьем для многих семей. И для Витольда, который раньше любил порицать мелкобуржуазную тягу к «своему клочку земли», сейчас огороды были настоящим спасением, поскольку давали ему приют и пищу. Пища… Достаточно было вспомнить это слово, чтобы голод начал безжалостно терзать его внутренности. И чего эти люди возятся! Собирались бы домой, где их ждет накрытый стол и мягкая постель! Он насыпал себе в рот горсть засохшего гороха — горох был рядом, только руку протянуть, — но тут же выплюнул. Лучше уж глотать слюну.

Сколько можно сидеть в вынужденном бездействии и ждать? Долго, очень долго, если от этого зависит жизнь. Витольд понял это в последние месяцы, когда жизнь его постоянно подвергалась опасности. Иногда разумнее спокойно выждать, чем необдуманно искушать судьбу. Особенно если надо думать не только о себе. Поэтому лучше не показываться на рижских улицах в таком виде — грязный, в истрепанной одежде, небритый несколько недель. Первый встречный заявит о тебе в полицию, а что же говорить, если нечаянно столкнешься со знакомым, который знает, что Витольд в начале войны ушел с Красной Армией! Самое разумное пока не вылезать из будки с садовым инструментом — тут Витольд в относительной безопасности. Окрестности эти он в детстве излазил вдоль и поперек, когда мальчишкой пропадал тут целыми днями, снова и снова возвращаясь к воротам ипподрома, никогда не теряя надежды — авось какой-нибудь дяденька-жокей прокатит до конюшни. А теперь, прячась здесь, он успел изучить привычки огородников: как ни дрожали они за свой скудный урожай, никто ночью не оставался сторожить, даже собак не оставляли. Скорее всего, запретили оккупанты, чтобы быть полными хозяевами ночной Риги. Да, тут действительно ему пока ничто не грозило. Витольд чуть приоткрыл дверь, поглядел, не копошится ли еще кто-нибудь на своей делянке. Хоть бы скорей уходили, чтобы можно было утолить голод, без боязни размять затекшие ноги, пополнить запасы горохом, морковью, огурцами, луковицей или недоспелым помидором… а потом снова отсиживаться в укрытии…

К черту! Не затем Витольд добровольно вызвался на работу в тылу врага, чтобы теперь в одиночестве томиться в полуразрушенной хибаре! Не для того он пересек линию фронта, не для того, присоединившись к партизанскому отряду, в кровопролитных боях пробивался до территории Латвии, в возах с сеном, в бочках из-под капусты добирался до Риги, чтобы прятаться здесь и дрожать за свою жизнь! Кому она нужна, его жизнь, если он не приносит пользы людям? Он тел сюда, чтобы организовать подполье, руководить движением Сопротивления, помочь латышскому народу быстрее сбросить фашистское иго, а не затем, чтобы сохранить себя целым и невредимым до дня победы. Надо искать связи, найти надежных товарищей, пора действовать, иначе его приход сюда теряет всякий смысл… Но как это сделать, если в городе из-за каждого угла тебя подстерегает смерть? Витольд выпрямился, будто прислушиваясь к внутреннему голосу. Ведь он сам записал в свой блокнот: «Самое лучшее средство, чтобы не тряслись поджилки, — не трясти их». Записная книжка осталась в Москве, так же как выходной костюм, сшитый в последнюю мирную неделю, и паспорт, полученный в старой префектуре. Правда, костюм и документы сейчас бы весьма пригодились. И эта мысль вернула ему решимость, прогнала страх. Нет костюма, нет паспорта? Надо достать! Ведь на блюдечке никто не поднесет, хоть кисни он тут до второго пришествия. Нынче же ночью надо идти в город, внедриться в его жизнь — иного пути начать борьбу нет. Надо попробовать пробраться к человеку, который никогда не предаст, к матери.

Возможно, было бы осмотрительнее дождаться полуночи, когда на улицах меньше прохожих. Но Витольд просто не мог больше ждать. Чего же мешкать, если он решил действовать. К тому же его подталкивали и другие соображения. Все четверо братьев и сестра Валлия выехали в Россию, и вряд ли фашисты оставили такой подозрительной женщине, как Мила Яунтиран, трехкомнатную квартиру. Поэтому хотя бы часа два надо понаблюдать, прежде чем подняться наверх. Витольд не знал также, имеет ли право гражданское население без специальных пропусков ночью ходить по улицам Риги… Надо идти, уже сейчас густые сумерки служат прикрытием.

Да, многое он в других условиях, на фронте или живя в Москве, представлял себе иначе. В этом Витольд убедился, едва выйдя на улицу Валдемара, которая теперь называлась именем толстого фельдмаршала Геринга. Тихий вечер бабьего лета выманил из домов необычайно много народу. Правда, окна слепые, лампочки над табличками с номерами домов призрачно синие, на перекрестках иглы тусклого света тщетно пытались прошить темноту, но город был жив. По-прежнему слышатся автомобильные гудки и звонки трамваев. В кинотеатрах показывают слащавые немецкие фильмы. Рестораны и кафе не могут пожаловаться на нехватку посетителей. Гитлеровское офицерье проживает здесь свою долю награбленной добычи; спекулянты, наживающиеся на народных страданиях и нищете, за рюмкой водки заключают тут свои грязные сделки; дамы из состоятельных кругов, мужья которых продались оккупантам, приходят сюда, чтобы с восторгом поглазеть на блестящие мундиры и раздувшиеся кошельки «завоевателей» — одним словом, на «западную культуру». Время от времени из непритворенной двери вырываются звуки фанфар и бравурный голос диктора берлинского радио, сообщающего о победах вермахта на Восточном фронте. Стоит осень 1942 года. Мобилизованы последние материальные ресурсы. Кое-как оправившись от разгрома под Москвой, фашисты, не считаясь ни с какими потерями, рвутся к бакинской нефти и к волжским равнинам, даже не подозревая, что им расставлены ловушки, что скоро найдут свой конец не только тысячи немецких солдат, но и все их планы мирового господства.

Витольда не проведешь. Пусть и блестящая, а все же это только вывеска. У рабочих мрачные лица. Они слышат не пронзительные гудки автомобилей и звяканье трамваев, а площадную брань немецких офицеров, когда прохожий не уступает им дорогу. Они видят не кричащие афиши кинотеатров, а колонны военнопленных, евреев и схваченных патриотов, которых немцы утром и вечером ударами прикладов гонят по улицам. Вот и сейчас такое шествие движется по улице Анри Барбюса. Слышны нестройные шаги. Спотыкаясь о булыжник неровной мостовой, понурив головы, как под непосильной ношей, тащатся голодные, изнуренные люди. То один, то другой падает. Опираясь на соседей, подымаются и, шатаясь на нетвердых ногах, стиснув зубы, продолжают путь. Прохожие останавливаются, провожают колонну горькими взглядами. Седая старушка не стерпела, крикнула молодому конвоиру с шуцманской лентой на рукаве:

— Как тебе не совестно, супостат, гнать людей, ровно скот! Одно горе, один разор от вас, фашистов.

Шуцман с проклятиями выхватил маузер, но старушка успела скрыться в подворотне.

В эту секунду Витольд почувствовал в своей руке пистолет. Если бы старая не сумела уйти, он бы выстрелил первый. Хорошо, что в темноте его движение осталось незамеченным. Плохо только, что он чуть не поддался невольному порыву. Подпольщик должен закалить не только свое тело и волю, но и заковать сердце в стальную броню, подчинить все свои желания одной цели — избежать провала. Витольду поручили организовать нелегальное движение. Вот почему пока главное — собственная безопасность, вот почему надо свыкнуться с мыслью, что на каждом шагу придется быть свидетелем страданий и несправедливости, а вмешиваться, рисковать он не имеет права. Значит, держись, Витольд, смири свою горячность.

Держась в тени, он медленно двинулся дальше, а мысленно все возвращался к тому, что сейчас произошло на его глазах. «Спасибо тебе, мамаша, за твои смелые слова! Ты укрепила во мне веру — я справлюсь с заданием. Я знаю: так же, как ты, думают все те, кто во времена господства Ульманиса участвовал в стачках, нелегальных сходках и слушал московское радио, те, кто приветствовал советскую власть как осуществление своей мечты, те, кто и сегодня не склоняет головы под игом фашизма. Вы не сидите за ресторанными столиками, вы часами простаиваете в очередях за хлебом. Вам не следят глаза серебристые погоны. Вы видите голые черепа на фуражках и мундирах эсэсовцев, вы знаете, что они несут смерть. Знаете, что против них надо бороться».

Незаметно дошел он по улице Аннас до Мирной. Там, как старый друг, его приветствовал раскидистый вяз, простерший свои могучие ветви над крышей деревянного дома. А напротив выстроились корпуса кондитерской фабрики «Лайма», где раньше работал Витольд. В том доме, втором по правую сторону, прошло все его детство. Но войти в дом он пока не решался. Стоя у ближайших ворот, он выждал, пока утихнет шум его собственных шагов. Надо дать успокоиться и сердцу, которое вдруг отчаянно забилось… Он нажал на ручку — ворота были заперты. Но мальчишкой Витольд столько раз перелезал во двор через забор соседнего дома. И сейчас надо попробовать. Он бесшумно вскарабкался на ограду и так же бесшумно спустился. Прислушался. Вечер по-прежнему дышал глубоко и безмятежно. Пригнувшись, крался Витольд вдоль забора. Вот и двор, на который выходит окно матери. Его взгляд скользит вверх, до третьего этажа. Вот оно! Но окно занавешено наглухо, как и все остальные. Рижские окна, они не выбалтывают тайны своих обитателей. Как найти щель, заглянуть в квартиру? Тут Витольд заметил, что верхняя фрамуга открыта. Мать никогда ее не закрывает — ей не хватает воздуха. Зимой всегда оставляет щель, а ранней весной велит выставить раму. Трудно поверить, чтобы кто-то другой имел такую же привычку… Витольд теперь не сомневался, что в их комнате по-прежнему живет мать. Но одна ли она дома? Надо найти место, с которого можно понаблюдать за дверью.

С кошачьей ловкостью Витольд в несколько прыжков пересек двор и нырнул в парадную дверь. Лестница не освещалась. Он бесшумно поднялся на третий этаж, на секунду застыл перед дверью с табличкой «Яунтиран» и приник ухом к прохладному металлу. Ни звука. Витольд поднялся выше и сел на ступеньки. «Если до полуночи никто не придет, постучу. Если же кто-нибудь станет подыматься на четвертый или пятый этаж, спрячусь на балконе. Главное — не поддаться сну, не ослабить внимания». А сон, как нарочно, накатывался на него волной. Эх, хоть бы кроха табаку осталась! Но последняя самокрутка выкурена давно, когда еще он с товарищами продвигался по лесам Северной Видземе; с тех пор прошла целая вечность. А первая папироса? Он ее выкурил здесь, тайком от матери, которая не хотела понять, что ее младший сын уже взрослый человек. Витольд улыбнулся. Да, он всегда старался подражать старшим братьям, увязывался за ними на сборы пионерского отряда в Доме левых профсоюзов, торчал за кулисами, когда они играли в спектаклях, сопровождал их в опасных походах по распространению нелегальной литературы. По-настоящему самостоятельным Витольд стал в первый же год, как пошел в школу. В школу на улице Буртниеку, где учились все дети их семьи, его не приняли. Оттуда недавно был исключен его брат Лаймонис за отказ отвечать на уроках закона божьего. Летом Витольду тоже приходилось жить не дома — то нанимался в пастухи, а то устроился на лодочную станцию Слокского озера — выдавать лодки напрокат нарядным курортникам из новой гостиницы «Кемери». Окончив шесть классов, Витольд поступает учеником конторщика на шоколадно-конфетную фабрику «Лайма». После восстановления советской власти становится старшим счетоводом и работает в комиссии по национализации предприятия. Вступив в комсомол, восемнадцатилетний юноша в этот счастливый год своей жизни выполняет множество общественных поручений, участвует в спортивных соревнованиях, лыжных кроссах, в пропагандистской эстафете, несущей весть трудящимся республики о предстоящих выборах депутатов. Когда началась Великая Отечественная война, Витольд взял в руки оружие и вместе с товарищами-комсомольцами ходил в красногвардейские наряды охранять партийно-правительственные здания, важные заводы, а 28 июня 1941 года со своим отрядом покинул Ригу. И как большинство из тех, кто вынужден был отступать в эти тревожные дни, он твердо решил для себя во что бы то ни стало вернуться в родной город с победой…

И вот Витольд вернулся. При других обстоятельствах, чем тогда представлял себе, но несломленный, с сознанием того, что на его долю выпала почетная, но трудная работа подпольщика.

Борьба не кончена, с каждым днем она становится все ожесточеннее: ведь голодный и к тому же раненый хищник опаснее сытого. И сейчас задача Витольда — ускорить предсмертную агонию врага, постараться обезвредить его удары.

Стало прохладно. Дом по-прежнему казался словно вымершим. Только в квартире на первом этаже назойливо хрипел старый патефон. Стало быть, не так уж поздно. Надо запастись терпением. Он поднялся, встал на цыпочки, чтобы размять ноги. Левая нога заныла. Снова давало о себе знать фронтовое ранение. Витольд мысленно перенесся в прошлогоднюю зиму, когда латышская дивизия выбила фашистов из Наро-Фоминска. Вспомнил заснеженные поля под Москвой, окостеневшие трупы немцев на брустверах, одетые русской метелью в белые саваны… И по трупам павших врагов, мимо развороченных немецких танков и автомашин бесконечным потоком шли на запад бойцы армии-победительницы. «В атаку!» — звучало на многих языках, в том числе и на латышском. Это Красная Армия громила фашистские орды. Среди полков, продвигавшихся вперед, была и его войсковая часть. Витольду казалось, что он и теперь еще видит своих друзей. Рядом шагали его братья Александр и Лаймонис, его друг Эдис Ратниек, с которым он еще в Риге выполнял комсомольские задания, с которым делил и суровые партизанские будни. Вместе с ним шли бывшие комсомольцы-подпольщики Рейнис Сипол, Рудис Лиепа и многие другие. Товарищи, которые с просторов России начали борьбу за освобождение Латвии. Ранение вырвало Витольда из их рядов, а после госпиталя ему казалось, что его место среди тех, кто готовится к опасной, ответственной работе в тылу врага.

И вот его желание исполнилось, но Витольд не чувствует себя счастливым. Чего бы он не отдал сейчас за то, чтобы снова оказаться среди своих, а не в городе, оккупированном врагом! Стоять у порога родного дома и бояться постучать, быть в нескольких шагах от матери и сознавать, что эта встреча им обоим грозит смертью… Витольд в сердцах махнул рукой — опять малодушные мысли! Разве он пришел сюда распускать нюни, а не бороться за то, чтобы и рижане могли ходить с высоко поднятой головой? Ему казалось, что через линию фронта, через землю, задыхающуюся в тисках оккупации, через застенки и колючую проволоку концентрационных лагерей товарищи протягивают ему руки, зовут: «Вперед, Витольд!»

Он приник к двери. В квартире — тишина. Рука потянулась к кнопке звонка, но он тут же отдернул руку. Мать, бывало, часто говорила, что этот звонок и мертвого поднимет. Витольд осторожно нажал на дверную ручку, потом отпустил. Она легонько звякнула. Ему вдруг показалось, будто квартира ожила — захлопали двери, послышались голоса. Только спустя несколько секунд Витольд сообразил, что это в ушах у него от волнения шумит кровь, гулко колотится сердце. Он снова подергал ручку. Никого. Еще раз нажал. Наконец что-то скрипнуло, и Витольд вспомнил, что незадолго до войны мать просила смазать петли ее двери. Братья спихивали эту работу друг на друга, а потом пришли заботы поважнее… Послышались легкие шаркающие шаги. Мать! Витольд ясно различил ее неровное дыхание.

— Кто там? — Шепот почти до неузнаваемости изменил голос матери.

Витольд не ответил. Осторожно всунул в замочную скважину ключ, который все эти месяцы носил с собой как дорогую память о Риге. Но не успел повернуть. Дверь отворилась, сильные руки матери втащили его в темный коридор, обвились вокруг шеи.

— Витук, ты! — прошептала она, и Витольд понял, что точно так же могли бы вернуться и Лаймонис, Александр, Хельмут или даже Валлия.

Мать включила свет и, держа сына на расстоянии вытянутых рук, пытливо глядела на него. Даже теперь, худой и грязный, Витольд выглядел моложе своих двадцати лет. Может быть, потому, что серо-голубые глаза его смеялись, а каштановые волосы кольцами падали на лоб, придавая лицу детское выражение. Только обычно пухлые губы были плотно сжаты и казались совсем тонкими и белыми. Но мать не была бы матерью, если бы она не поняла, что это значит. Витольд старался взять себя в руки, справиться с волнением — в их семье было не принято открыто проявлять свои чувства.

— Ты еще не спросила меня, зачем я вернулся, — сказал Витольд, когда они сидели за столом, на который Мила Яунтиран выставила чуть ли не все свои запасы съестного.

— Или я не знаю своих сыновей? — вздохнула мать. — Я в тебе, Витук, не минуты не сомневалась… Но если нельзя, можешь и не рассказывать.

— Ты мне поможешь, мама?

Мила Яунтиран долго молчала. Только пальцы, машинально разглаживающие скатерть, на которой не было ни единой морщинки, выдавали ее волнение.

— Умом, Витук, я все понимаю, — наконец заговорила она, — а сердцем… Сердцу не прикажешь. Но ка-какое я имею право жаловаться? Ведь я сама указала тебе этот путь. Восьмимесячного таскала тебя с собой в политохранку, чтобы после допроса меня отпустили домой… А потом? В твоих пеленках прятала прокламации, на первую прогулку повела тебя в тюрьму — отнести передачу Хельмуту… Так что не трать лишних слов — меня ли, подпольщицу, тебе агитировать! Но… — Мила Яунтиран обхватила голову руками. Когда же она снова подняла голову, Витольд впервые в жизни увидал слезы на глазах матери. — Чем я тогда рисковала? В царское время — ссылкой на каторгу, в буржуазной Латвии — посадили бы в тюрьму. Тебе, Витук, грозит смерть, никогда не забывай об этом. Прошу тебя, сын, будь осторожен!

— Мне жизнь не надоела! — пытался пошутить Витольд. — Сперва надо рассчитаться с фрицами… — он прикусил себе язык. Недоставало сил сказать матери, что погиб Лаймонис. Почему-то казалось, что после победы это известие причинит ей меньше боли.

Мать не заметила его смущения. Она уже обдумывала план действий.

— Здесь тебе, конечно, оставаться нельзя. Соседи и так на меня косо смотрят. Иной раз думается, что я на свободе только потому, что через меня хотят нащупать подпольную группу. За каждым моим шагом следят, примечают всех, кто ко мне заходит. Когда я принесла из столярной мастерской чурбачки, чтоб истопить печку, в квартиру ворвалась полиция и сделала обыск — надеялась найти ручные гранаты. Часто на дверях нахожу записки с угрозами: «К стенке поставить эту коммунистку!» — и в таком духе… Самое разумное пока тебе — жить в будке на огородах. С месяц еще будет тепло, а за это время я подыщу тебе надежную квартиру. Еду и все необходимое буду передавать тебе с Аугустом Легздынем: старик работает там садовником и приходится нам вроде бы родней. Это никому не покажется подозрительным. А если тебе что понадобится или надо будет что-нибудь передать, скажи ему… А теперь я нагрею тебе воды.

Вымывшись в ванне, в топке которой мать сожгла его рваную грязную одежду, побрившись и переодевшись в чистое белье и темно-синий костюм, Витольд почувствовал себя будто заново родившимся на свет. Теперь он снова обрел уверенность в себе, веру в свою звезду. Напрасно мать старалась рассеять эту его самонадеянность, Витольд только отмахивался и смеялся:

— Ну, скажи сама, разве это не счастье для человека — иметь такую мать, как ты! — Он поцеловал ее и проговорил уже серьезно: — Так я пошел, а то скоро станет светло. Ключ я на всякий случай возьму.

…Витольд нервничал. Прошло уже три недели, а он все еще топтался на месте. Хотя это, пожалуй, не совсем точно сказано о человеке, который с раннего утра до позднего вечера бродит по рижским улицам и наблюдает жизнь на рабочих окраинах. И все-таки вперед движения нет. Казалось, легче перекинуть мост между краями пропасти, чем между тайными мыслями двух чужих людей. Особенно в нынешние черные времена. Ведь не остановишь первого встречного и не скажешь напрямик: «Послушай, друг. Если ты против фашистов, дай твою руку, будем вместе бороться!» Как бы пристально ни вглядывался он в лица прохожих, Витольд не мог прочесть в них ответа. На многих лицах были следы недосыпания, постоянных забот. Маловероятно, чтобы такие люди поддерживали оккупантов. И все же возможно, что именно заботы о хлебе насущном, о сохранении жизни детей заставляют их уклоняться от борьбы и даже могут толкнуть на предательство. Еще будучи в Москве, Витольд слышал, что в Риге действует подпольная организация. Он часто думал о том, что эти отважные борцы находятся рядом. Вот, например, тот пожилой мужчина в промасленных брюках купил в киоске «Тевию», а через минуту с досадой смял фашистский листок и, не стесняясь, сказал продавщице: «В такое вранье даже селедку заворачивать противно — испортит весь аппетит». А как к нему подойти? Витольд понимал, что его костюм не располагает к доверию. Сочтет за провокатора, за агента гестапо и будет молчать. Нет, в теперешнее время, когда на Латвии тяжкое ярмо террора, мост откровенности — отнюдь не всегда лучшее средство установить связь с другим человеком. Гораздо надежнее, хотя и труднее — рыть туннель. Отсюда и название — подпольная борьба.

И вдруг Витольду улыбнулась фортуна. Каждый день к вечеру он заходил на главный почтамт, который еще в партизанском отряде они выбрали местом встреч. Здесь всегда толпился народ. Витольд зайдет, купит почтовую марку, повертится у каждого окошка. Но он так ни разу и не заметил знакомого лица. А тут ему показалось, что человека, который, сгорбившись, присел недалеко от выхода, он где-то видал. Где, при каких обстоятельствах, этого Витольд не мог вспомнить. Лет тридцати, бедно, но чисто одетый, среднего роста, плечистый, темноволосый; его черные глаза порою пристально глядели на текущую мимо толпу, потом снова равнодушно смежались веки, будто побежденные дремотой. Наконец Витольд махнул рукой: на зрительную память ему жаловаться не приходится, и если уж он не узнает этого человека, значит, наверняка им не приходилось встречаться…

На следующий день Витольд снова заметил странного незнакомца. И тут же вспомнил, где он его видел, — здесь же, на почтамте, где тот просиживал все вечера. Он стал привычной деталью обстановки, как высокие конторки для писания писем, как вывески на стенах, как сотни снующих посетителей, толпящихся у окошек. На глазах у всех и именно потому неприметный. Почти идеальный способ маскироваться, надо будет при случае использовать… И неожиданно Витольда осенило: может быть, этот человек вовсе не отдохнуть присел. Может, он пришел сюда намеренно, может быть, ждет кого-нибудь? В таком случае не исключается, что он связной…

Ни минуты не колеблясь, Витольд направился к нему.

— Вы не разменяете мне мелочью две марки? — Это были слова пароля.

Но тщетно надеялся Витольд услышать условленный ответ: «Нет, у меня только три сотенных». Он вообще ничего не услышал. Ответа не последовало. Незнакомец даже не взглянул на него, будто вовсе не слышал вопроса.

Витольд повторил вопрос громче, несколько раздраженно, даже тронул незнакомца за рукав. Тот неторопливо повернул голову и в упор посмотрел на Витольда. И ему снова показалось, что в этом взгляде невысказанная просьба. Незнакомец сунул руку в карман потрепанной зеленой куртки, вытащил открытку и подал Витольду.

«Я глухонемой. Подайте сколько можете жертве пыток в большевистском ЧК!» — прочитал Витольд. Его взяла злость. На себя, легковерного мечтателя, на этого отвратительного нищего, на всю эту удушливую атмосферу. Он уже собирался швырнуть открытку нищему на колени, когда заметил под текстом маленькую закорючку, нечто вроде каракули, какой иногда подписываются работники, через руки которых ежедневно проходят сотни документов. Точно так расписывался капитан учетного отдела Московской партизанской школы. Сомнений не оставалось, это его подпись! Знак, который опознают все курсанты этой школы!

Витольд бросил взгляд по сторонам — никто на них не обращал внимания. Положив открытку в карман и дружески улыбнувшись незнакомцу, он пошел к выходу. На углу оглянулся — тот следовал за ним. Некоторое время они кружили по рижским улицам, потом нырнули в темную, аллею Гризинькална, где можно было спокойно поговорить. И с первой же фразы Витольд понял, почему товарищ должен притворяться глухонемым: Коля не знал латышского языка. Посланный радистом к партизанам, он прыгнул с парашютом, но неудачно приземлился и тяжело повредил руку, которую и сейчас не мог поднять как следует. Около месяца Колю прятал один крестьянин из Крустпилсского района, потом перевез его к родственникам в Ригу, потому что в деревне каждый чужой человек возбуждает подозрение. И в городе очень пригодилась заготовленная на всякий случай открытка, которая была призвана заменить знание латышского языка…

Ядро группы было создано.

…Морозная зимняя ночь. Станцию Шкиротава куполом накрыло черное звездное небо. Кругом белел снег, и свет синих фонарей рисовал на нем размытые круги. Словно гремучие змеи, готовые броситься на свою жертву, чернели длинные поезда. На вышках, как сычи, застыли постовые, другие солдаты мерным шагом ходили вдоль вагонов и платформ, на которых можно было различить стволы орудий. Хрустел снег под валенками караульных, натужно пыхтел паровоз и, готовясь к дальнему пробегу, то и дело изрыгал клубы дыма с красными искрами.

— Пора! — Даже произнесенное шепотом, это слово прозвучало как боевой приказ.

От снега отделилась фигура, окутанная белой простыней, и, указывая вытянутой рукой на военный эшелон, сказала:

— Вот это куш так куш!

— Его песенка спета! — весело отозвался другой голос, и теперь уже не было сомнений, что трое в маскировочных халатах, будто слившиеся с белизной природы, — рижские рабочие парни. — Двинули!

Они поползли. Один стал понемногу уходить вперед, но его тут же нагнал другой и, тронув за локоть, указал направление:

— Держись левее. Будем выходить к семафору, там насыпь круче.

Первый машинально кивнул, потом, догадавшись, что товарищ его знака не увидит, тихо ответил:

— Ладно!

И снова тишину нарушало только тяжелое дыхание. Ребята неслышно продвигались вперед. Время тянулось томительно. Хотелось вскочить на ноги и бегом преодолеть оставшиеся до железнодорожного полотна метры. Но риск был слишком велик. Их сразу же могли пригвоздить к месту окрик часового или уже навсегда — вражеская пуля. И вот наконец перед ними лежат стальные рельсы. Отливая металлом, они убегают вдаль, к Восточному фронту — туда, где решаются судьбы человечества. Если удастся порвать нить снабжения фашистской армии, вывести из строя хотя бы десяток танков и орудий, это, может быть, хоть на минуту приблизит победу. А разве сочтешь, сколько человек гибнет за одну минуту этой кровопролитной войны на фронте протяженностью в тысячи километров?! Поэтому операция должна удаться, удаться во что бы то ни стало!

— Не клюй носом, уже пришли!

Они работали молча. Только раз, стукнувшись о рельс, звякнула саперная лопата. И тут же сердитый голос прошипел:

— Подавай живее!

Взрывчатку закопали, разровняли землю, присыпали снегом. Еще раз проверив места соединения, они тронулись в обратный путь. За ними тащился бикфордов шнур. Надежнее, конечно, было бы, если б паровоз сам вызвал взрыв. Но они не умели изготовить настоящую мину. И к тому же знали, что все равно не заставят себя покинуть лес, пока не убедятся в результатах операции.

— Идет!..

Целые сутки горел немецкий эшелон с боеприпасами. И до самой весны в Риге только и было разговоров об этом.

…Прямо от столба на 72-м километре шоссе Рига — Даугавпилс в лес уходила узкая тропинка. Через несколько сот метров она терялась во мху, и несведущий человек мог подумать, что ее протоптали грибники, которые в чаще разбредаются кто куда. Если же хочешь идти дальше, надо пробраться через густой ивняк, образующий у подножия стройных сосен и берез нечто вроде живой изгороди. А когда уж кажется, что тебе отсюда не выйти, кустарник вдруг отступает, сосны сменяются молодым ельником, который кончается у склона, поросшего лиственными деревьями. Здесь открывается глазу непроходимое болото, разделенное надвое речкой, вздутой весенним паводком. Это место, от которого до ближайшего хутора — а хозяином того хутора был отец связного Петера — пятнадцать минут ходу, Витольд и облюбовал для тайника. Даже посвященный отыскал бы его с трудом: кому же придет в голову, что под пушистыми елями и нетронутым мхом вырыт бункер площадью в пять квадратных метров и высотою два метра, с двумя хорошо замаскированными выходами в разных направлениях. Но и попав сюда, вряд ли кто с первого взгляда догадается, что в этом примитивном бункере разместился один из центров подпольной связи в оккупированной Латвии. Тонкая, никогда не обрывавшаяся нить тянулась отсюда в Ригу и Латгалию. Маскируясь под охотников, ягодников или спекулянтов продовольствием, сюда приходили мужчины с рюкзаками и чемоданами, порою невероятно тяжелыми; только наметанный глаз заметил бы, что все они молоды. Пришельцы редко уходили сразу. Обычно они здесь ночевали и отправлялись в обратный путь на следующий день. На восток их недалеко провожал Коля, на запад и на север — Витольд. Однако первый месяц они старались не показываться за пределами леса: надо было сперва как следует изучить окрестности, собрать сведения о жителях ближних хуторов.

Витольд не умел долго сидеть без дела. Конечно, пост у него важный, но хотелось бы делать больше. Саша навез столько оружия, что казалось преступлением держать ого втуне. И в самом деле, почему не организовать боевую группу, которая со временем могла бы контролировать важную магистраль? Подходящих людей хоть отбавляй, к примеру, один из братьев Клявиней, который, спасаясь от службы в эсэсовском легионе, уже не раз пользовался убежищем. На другом берегу Даугавы жили комсомольцы братья Вашеки, которые регулярно снабжали Витольда продуктами и охотно выполняли бы более ответственные задания. Были и другие, кто не скрывал своей ненависти к оккупантам. И Витольд стал развивать деятельность, его походы продолжались теперь по нескольку дней. Чтобы не оставлять тайник без присмотра, они с Колей уходили попеременно.

13 мая 1943 года в направлении Скривери ушел Коля, твердо пообещав вернуться на следующий день с несколькими товарищами, которые хотят уйти в партизаны. Витольду в этот раз как-то не хотелось оставаться одному, поэтому он немного проводил Колю.

— Не знаю, то ли теплая весна действует, то ли еще что, — будто извиняясь, говорил Витольд, шагая рядом, — но на меня вдруг такая тоска по людям навалилась. Хочется побыть в гурьбе шумных парней, слушать девичий смех и самому повалять дурака: бегать, орать, в воздух стрелять, что ли… — вздохнул он.

— Как, по-твоему, — Коля понимал настроение друга, — не пора нам опять на Большую землю? Сколько же можно здесь прозябать без настоящего дела! Ты — разведчик стрелкового полка, я — авиационный радист, ведь на фронте мы принесли бы гораздо больше пользы…

— Не пори чепуху, — оборвал его Витольд. — В этой войне фронт повсюду, где хозяйничают фашисты. Он не знает географических границ, он проходит через моря и горы, добирается до самой глухой деревни и небольшой фабрики, разделяет даже семьи. В борьбе с фашизмом у каждого свое место, и я совсем не согласен, что наше задание не такое уж важное. Нас никто не может упрекнуть, что мы не заставляли гитлеровцев платить по счетам. Возможно, никто не узнает наши имена, и все же буря событий раздует зажженную нами искру в могучее пламя. Я в этом уверен, потому и не унываю…

После этого разговора снова легко, даже радостно стало на душе. Посидев немного на берегу речушки, Витольд поставил продольники и спокойно лег спать… Он не знал, что в это время сюда из Риги спешил Петер, не подозревал, что лес уже окружен и полицаи задерживают всякого, кто пытается в него проникнуть. В расставленную ими ловушку попал и молодой Патарочин. Упорное сопротивление ни к чему не привело — численное превосходство шуцманов было таково, что минуту спустя юноша лежал без сознания, истекая кровью, и не раздалось даже выстрела, который разбудил бы Витольда.

Оккупанты получили донесение что в Юмправском лесу скрывается большой партизанский отряд. Окружив лес, шуцманы не решались в темноте его прочесывать. Лучше дождаться утра, к тому же из Риги обещали прислать подкрепление. Надо проследить только, чтобы местные жители не предупредили красных…

Теплый и солнечный, занялся день 14 мая 1943 года. Витольд проснулся сравнительно поздно, хотел выйти навстречу Коле, но, решив, что тот, наверно, до обеда не вернется, сел на своем любимом месте — небольшой лесной полянке. Солнышко приятно пригревало, и он с аппетитом ел ржаной хлеб. У него мелькнула мысль — не сходить ли к отцу Петера за газетой, но лень было одеваться. Успеется, потом принесет. Он лег на спину и лениво следил за белкой, которая играла в еловых ветках. Витольд просто отдыхал, отдавшись во власть мыслей и воспоминаний. Ему вспомнилось детство, когда он с друзьями часто бродил по Кемерским лесам и болотам, присев на корточки возле муравейника, наблюдал, как сноровисто работают муравьи. Затем в памяти всплыли братья, мать, которая недавно с Сашей прислала поклон и домашние пирожки со шпиком. Теперь уж скоро семья снова будет в сборе: Красная Армия громит фашистов и недалек тот день, когда она освободит и Латвию. И в его силах приблизить этот час…

Вдруг Витольд заметил, что белка замерла на месте и, насторожив ушки, вертит головой из стороны в сторону. Когда она снова стала прыгать, в ее движениях уже не было озорства. Они были скорее поспешными — так убегают от опасности. Тут и Витольд уловил подозрительный шум. Но понять, откуда он исходит, не мог. Ясно только, что это не рокот машин, который доносится с шоссе. Он дошел до потайного склада. Теперь казалось, что непонятные звуки идут со стороны болота. Витольд взобрался на дуб и, спрятавшись в листве, огляделся. У него вспотели ладони, пересохло во рту. На расстоянии примерно полкилометра по лесу двигался, развернувшись в цепь, отряд шуцманов. Левее сквозь чащу прокладывала себе путь другая группа.

«Значит, в кольце», — мелькнула мысль. Кто-то донес фашистам, и они теперь прочесывают всю округу. Шуцманы обыскивали каждый куст, каждую лощинку. И все же его положение не было безнадежным. Ведь есть деревья, на которых можно спрятаться, дождаться ночи и тогда… Витольд не додумал эту мысль до конца. Он вспомнил, что скоро должен возвратиться Коля. Он приведет с собой товарищей, новых бойцов армии народных мстителей. Нельзя допустить, чтобы они слепо шли в расставленные силки, надо предупредить. Для этого есть только одно средство…

Витольд осторожно спустился вниз, проник в бункер и вынес оттуда пулемет, несколько ручных гранат. Установив пулемет под раскидистой елью, он залег за кочку. Пистолет положил рядом. Далеко он не стреляет, Витольд прибережет его для себя. Убедившись, что пулемет находится в боевой готовности, стал ждать. Теперь уже без волнения, примирившись с неизбежностью, уверенный, что товарищи отомстят за него.

По краю полянки промелькнули зеленые мундиры. Витольд припал к пулемету и нажал на гашетку. Он успел заметить, что пять шуцманов упали как подкошенные, а потом вокруг засвистели пули. Он дал еще одну очередь. Схватил гранату и метнул в другом направлении. Раздались вопли и проклятия; значит, враги подбираются и оттуда. Теперь стреляли со всех сторон. Витольд усмехнулся. Пусть! Этого он и хотел. Коля услышит и поймет, что случилось. Он отведет товарищей прямо по назначению.

И Витольд стрелял без передышки. Вдруг плечо окрасилось кровью, навалилась внезапная слабость. Нет, только не это! Живым он в руки фашистам не дастся! Пистолет казался теперь недосягаемо далеким. До него уже не дотянуться. А шуцманы, ободренные тишиной, ползли по поляне. Тут Витольд заметил, что у него в запасе есть еще одна граната. Он схватил ее левой рукой и, привстав на колени, саданул о ствол ели, за которой прятался. В глаза ударила молния, грохота Витольд уже не слышал.

Так во имя жизни других людей погиб комсомолец Витольд Яунтиран, который больше всего на свете любил жизнь.

1964

Перевела В. Дорошенко.