— Я с твоей матерью говорил, передавал привет. Нет, не по телефону, не бойся. Мы совершенно случайно встретились на юбилее общего знакомого. Он ещё очень давно жил с нами в общежитии, а теперь большим человеком стал. Думаю, нас там никто не услышал. Вечеринка камерная, все свои. Нора прямо-таки расцвела от счастья, что хоть ты нашёлся. Просила тебе передать, что тот мальчик, о котором ты очень беспокоишься, к сожалению, бесследно исчез. Думаю, ты понял, о ком идёт речь, а меня это вряд ли касается. Когда встретитесь с Норой, она тебе всё подробно расскажет. Только не терзайся, если сейчас услышал дурную весть. Этим горю не поможешь. Береги себя, а остальное приложится, понадеемся…

Артур вскочил, сел на широкой тахте. Долго слушал, как скрипит старое дерево за окном. Даже днём здесь плотно задвинуты шторы. Сжав голову руками, Артур раскачивался из стороны в сторону, по-волчьи воя сквозь стиснутые зубы и совершенно позабыв о хозяевах этого дома.

Отец был здесь вчера, и его слова вернулись к Артуру во сне. Заставило их всплыть из тягостного забытья, снова всё вспомнить непередаваемо жестокое, адское отчаяние, на пике которого люди обычно кончают с собой. Но пистолета у Тураева не было, да и не хотелось осквернять чужой, намоленный дом.

Комната, где прятали гостя, была сплошь застелена коврами. Их не было разве что на потолке. И сейчас Артур, спустив босые ноги на мягкий ворс, вдруг ощутил непреодолимое, даже болезненное желание расстелить коврик и встать на молитву, как делали всё, живущие здесь. И не страх прослыть среди них белой вороной, а потребность воззвать к Всевышнему гнала Артура с постели, нажимала на шею, на спину, заставляя опуститься на колени и коснуться лбом ковра.

Но Тураев не знал, как правильно молиться. И потому только тяжело, хрипло дышал, вцепившись в свои волосы, выдирая их клочьями, с треском разрывая на груди одежду. Именно так выражали свою скорбь многие поколения его предков; и он бессознательно делал всё то же самое, хотя никто и никогда не рассказывал ему об этом.

Где же Стефан? В изоляторе или в другом, ещё более страшном месте? Даже с матерью не перекинуться словом, ничего от неё не узнать. И нет никакого смысла в том, чтобы возвращаться в Москву и пытаться помочь парню. Только угробишь себя и ничего не добьёшься. Сгинешь, как Стефан, будто брошенная в огонь ветка.

От осознания своего бессилия Артур буквально терял рассудок, потому что не привык вот так сидеть и ждать, забившись в тёмную щель, как таракан. Значит, «мамка» Шубина была наживкой, и не зря ныло сердце, когда Стефан собирался на эту встречу…

Названный сын помнил о нём постоянно, послал предупреждение от края бездны, где, судя по всему, и сгинул. Бесследно или нет, станет ясно потом. Но этой ночью Артур ясно ощутил, что туго натянутая нить, которая всю неделю заставляла болеть и кровоточить его сердце, вдруг лопнула, и боль прошла. Но облегчения не наступило. Из всех углов комнаты поползла страшная тишина, и она казалась ещё тяжелее недавней паники.

Артур протянул непослушную, дрожащую руку к часам, потому что оказался вне времени, все месяца и года, вне дня недели. И попытался вынырнуть из неумолимо засасывающего его омута.

Двадцать третье февраля, пятница. Праздничный день для всей страны и одновременно — трагическая дата для живущих в этом доме. Священный день недели и шестьдесят третья годовщина высылки в Казахстан, которую отец пережил младенцем. И ещё — День защитника Отечества, законный выходной день даже для тех мужиков, которые в юности азартно «косили» от армии. Сегодня все они будут выпивать, закусывать и принимать подарки.

Тураев понял, что рыдает, закрыл лицо руками и откинулся назад. Слёзы текли по небритым щекам, лились за ворот, в рукава, даже на колени. Семь недель назад Лёвка Райников повернул свой джип на его заправку, и сегодня наступила развязка. Вернее, должна наступить, потому что именно семь недель длится Великий Пост…

Итак — тупик, полный и окончательный. Сколько ещё придётся просидеть в этой комнате у дальних родственников, не имея возможности даже высунуть нос на улицу Долгопрудного, не говоря уже о Москве? Пока досье не передано по назначению, объявляться смертельно опасно. Но нет никого на всём делом свете, кто теперь мог бы продолжить дело. За матерью, за Райниковыми, за всеми, кто хоть как-то соприкасался с Артуром, пристально следят.

Отец говорил, что недавно, с большим опозданием, в его ВУЗе появились люди с милицейскими «корочками». Они дотошно выспрашивали у охранников, не шастают ли по коридорам подозрительные люди, которые якобы торгуют наркотиками. Впрямую имя Артура не называли, но просили секьюрити быть бдительными и немедленно сообщать в милицию, если увидят кого-то из дилеров, изображённых на снимках.

Тот парень, что дежурил вечером неделю назад, испуганно сообщил отцу, что одним из разыскиваемых барыг оказался именно Артур. Но это, конечно, ошибка — такого быть не может! Отец успокоил охранника, объяснив, что снимки тоже видел, и наркоторговец просто внешне очень похож на Артура. Но, как бы там ни было, и этот последний путь к спасению перекрыли братья Василенко. Ладно, что тем вечером они опоздали, и Артуру удалось уйти…

Да, удалось, но сейчас положение осложняется. Живущим в Подмосковье кавказцам не хочется ссориться с властями. Даже если родственники будут хранить тайну, могут донести соседи. В землячестве все, как на ладони. Религиозная община живёт одной большой семьёй, и женщинам болтать не запретишь. Ну, пройдёт неделя, потом ещё одна, а дальше «маски-шоу» сюда завалятся, если к тому времени не выплывет досье.

Ведь даже не уничтожить его, потому что не выбраться на Курский вокзал, к камере хранения! А вдруг там уже пусто, и братья Василенко давно забрали коричневый кейс со множеством папок-файлов внутри? Ведь Артур лично показал Стефану жетон на тот случай, если с ним самим что-то произойдёт. Но под удар попал Стефан, и это лишь осложнило положение.

Стараясь не шуметь, Артур босиком расхаживал по коврам, сжимая в кулаке янтарный кулон «с мухой», купленный в девяносто третьем в Риге, когда они с Лёвкой и Сибиллой исколесили всю Латвию. И каждый приобрёл на счастье по такому кулону, но это, получается, им с другом не помогло.

А Сибиллу хранит наивный оберёг? Где она, золотоволосая богиня в белых шортах, что качала янтарную подвеску на цепочке, небрежно оплетённой вокруг тонких пальцев? Солнце зажигало серебро, и оттого казалось, что по рукам Сибиллы текут огненные струйки.

Артур увидел Сибиллу перед собой, как живую. И остановился, будто наткнувшись на стену. Сердце колотилось так, что вздрагивало всё тело. Сибилла, я погубил твоего сына! Я не смог спасти твоего мужа или хотя бы выполнить данное ему обещание! Где ты, Сибилла? Ты слышишь, что я зову тебя? Я хочу покаяться, упав перед тобой на колени, а после рассказать тебе всё, с самого начала. Но и ты виновата, потому что очень надолго оставила сына. И как раз в то время, когда он особенно нуждался в тебе…

Артур видел её перед собой, вспоминал, как она двигалась, садилась, вставала, танцевала, пила вино. И как он тогда завидовал Лёвке. Ведь самая лучшая женщина на свете приняла его предложение выйти замуж, а Артуру предстояло неизвестно сколько времени влачить вериги постылого брака с Мариной Бревновой.

И теперь, сжимая в горячем кулаке мокрый от пота янтарный кулон, он одновременно умолял Сибиллу услышать зов и вернуться. И в то же время Артур боялся взглянуть ей в глаза. Отныне любимая станет его врагом, потому что, втянув Стефана в авантюру, он не смог защитить парня. Не смог, ибо не имел шансов. Но Сибилла никогда в это не поверит, и в лучшем случае проклянёт его. Ей всё расскажут те же Райниковы, чтобы снять ответственность с себя…

Ситуация приводила Тураева в ужас, хоть он и не привык отчаиваться. Одинаково мучительно было сидеть без дела и что-то предпринимать, заранее зная итог. В лучшем случае начинания уйдут в песок, в худшем — усугубят положение. Но вечно так продолжаться не может, и какие-то вести всё равно дойдут до Артура.

Схватив с тумбочки кувшин восточной чеканки, Артур припал к горлышку. Проливая кислый напиток на халат, захлёбываясь, он пытался погасить испепеляющий жар, но не мог. Потом, немного поборовшись с собой, выдвинул ящик комода, достал папиросу с анашой, заботливо оставленную хозяином дома. Тот посоветовал делать вечером несколько затяжек.

— Тогда будешь спать, как праведник, а не скрежетать зубами, как шайтан!..

От курева действительно полегчало. Тураев, отбросив пустой кувшин, рухнул на скомканную постель. За шторами понемногу рассветало, и хозяйское семейство запело утреннюю молитву. За ту неделю, что Артур провёл здесь, он слышал эти звуки по пять раз в сутки, и даже сам хотел присоединиться к молящимся в надежде обрести покой. Наверное, Аллах карает его за безбожие, за пренебрежение опытом предков и излишнюю гордыню. Он частенько называл себя агностиком, не желающим вдаваться в тонкости толкования божественной воли. Наверное, потому сейчас и были невыносимы его страдания.

Никогда ещё Артур Тураев так не нуждался в утешении и наставлениях — даже когда был ребёнком. Всегда самостоятельный и упрямый, ныне он чувствовал себя слепым щенком, выброшенным на улицу. Когда сын хозяина Араз принесёт завтрак, он обязательно заявит о своём желании наконец-то прочесть Коран.

Услышав за дверью тихие шаги, Артур приподнялся на тахте, провёл ладонью по колючим щекам и решил сейчас же побриться, а потом — навести в комнате порядок. Как в любом мусульманском доме, в этом тоже можно было пообедать на любом кусочке пола — такую чистоту поддерживали женщины. А он забросал ковры какими-то бумажками, сигаретными пачками. И давно уже не вытирал пыль с комода и низкого столика, за которым ел.

Значит, молитва уже закончилась, и Араз скоро стукнет в дверь. Ему восемнадцать лет, и внешне он почти такой же, каким в этом возрасте был Артур.

— Ассалам алейкум! — поздоровался Араз. Пригнувшись, он вошёл в комнату и поставил поднос на столик. — Наверное, сегодня вы спали лучше, дядя?

— Алейкум ассалам! — Артур уже привык к этому приветствию. — Спасибо! — Он кивнул на поднос. — Не могу сказать, что спал хорошо, но всё-таки совет твоего отца помог. — Разговор о вере Артур решил отложить на потом. Но увидев, что парень не уходит и чего-то ждёт, пришёл ему на помощь. — Араз, ты что-то сказать хочешь?

— Отец сказал, что вас ищет женщина, — шёпотом сообщил Араз, и шоколадные глаза его заулыбались.

Смуглое лицо в тусклом свете казалось совсем тёмным, особенно под белой кружевной шапочкой.

— Какая женщина? — вздрогнул Тураев и уронил салфетку, покрывающую поднос. Почему-то он подумал, что это мать, но её здесь должны знать.

— Молодая, красивая, высокая!

Араз полез за пазуху и достал оттуда какую-то вещицу. Как и весь кавказский молодняк, он слабо знал русский язык и объяснялся довольно примитивно, несмотря на то, что жил под Москвой.

— Вот, показать вам просила. Сказала, что узнаете!

На раскрытой ладони парня лежал точно такой же янтарный кулон, какой совсем недавно Артур стискивал в кулаке. Значит, зов долетел до Сибиллы, и она пришла. Так быстро — минул от силы час…

— Я узнал. — Артур взял у Араза кулон и почувствовал его теплоту.

— Женщина просила ещё такие слова сказать… — Араз наморщил лоб, припоминая. — «Помнишь, как у Шведских ворот в Риге ты потерял зажигалку?»

И Араз испуганно замолк, потому что лицо гостя исказилось то ли от восторга, то ли от боли. Теперь Артур точно знал, что ищет его именно Сибилла.

Итак, она совсем рядом. Нашла даже здесь, где не могут обнаружить его братья Василенко. Может, ждут, когда он расслабится и выползет сам? Или уже обнаружили досье, и Артур перестал их интересовать? В то, что такие люди могли отступить, не добившись своего, Тураев не верил ни секунды.

Но всё это — ерунда по сравнению с мукой, которую предстоит вытерпеть сейчас. Он будет рассказывать Сибилле о том, как смотрел вслед джипу Льва Райникова, уезжавшего с заправки навстречу гибели. Вспомнит, как, придерживая стоящие торчком лыжи, обнимал перед расставанием Стефана у порога каланчевской квартиры. И, более того, он должен убедить Сибиллу помочь ему, чтобы все жертвы и усилия не оказались напрасными.

Ведь эти изверги убили почти всех, кто перешёл им дорогу. Вчера по телевизору Артур увидел репортаж из города Дубровника, где в бассейне пятизвёздочной гостиницы утонула российская гражданка Веста Гацкевич. У неё якобы схватило сердце во время купания. Неизвестно, жив ли питерец Сергей Алпатов, последний из поименованных в «досье Вороновича»…

— Где эта женщина?! — закашлявшись, спросил Тураев. Ему хотелось моментально одеться и броситься навстречу Сибилле.

— Она в кафёшке у Кольцевой, недалеко отсюда, — ответил растерянный Араз. — Чего отцу передать? Хотите её видеть?

— Хочу, и как можно скорее! Срочно, понимаешь?!

Артур забарабанил пальцами по колену, потом со скрипом потёр ладонью щёки.

— Когда сможете привезти её сюда? Я как раз побриться успею…

— Скажу отцу, он привезёт!

Араз не на шутку заинтересовался женщиной, одно упоминание о которой так взволновало гостя, но внешне этого никак не показал.

— Она тоже очень хочет встретиться с вами…

И Араз вышел, осторожно прикрыв дверь.

Артур принялся считать секунды, но скоро сбился. Чтобы как-то отвлечься, он яростно мылил свою изжёванную физиономию, скрёб опасной бритвой двухдневную щетину, метался по комнате, стараясь придать ей приличный вид. И только в последний момент вспомнил, что нужно сменить чужой халат на собственный спортивный костюм. Тот самый, в котором Артур уехал в Кузьминский парк на встречу с Пирожинским…

Шаги, уже двух человек, зашуршали около двери через два часа после ухода Араза. В последнее мгновение перед встречей Тураев силился взять себя в руки, стать прежним — хладнокровным и неустрашимым. И всё же понимал, что готов взглянуть в глаза любому врагу, в том числе и генералам Василенко. Но чтобы увидеть Сибиллу, поздороваться с ней, потребуется нечеловеческое напряжение воли.

Казалось, Тураева уже ничем нельзя было удивить. Но всё-таки он оторопел, когда в комнату шагнула совершенно незнакомая брюнетка в красной лакированной куртке, без шапки, в узких вываренных джинсах и шерстяных носках. Обувь, в соответствии с мусульманскими обычаями, она оставила у порога.

На вид незнакомке было не больше двадцати пяти, а Сибилла ведь на два с половиной года старше Тураева. Они встретились в полутьме — Артур так и не отодвинул шторы, только включил бра. Опять попался, идиот! Даже если Сибилла в Москве, в неизвестный дом она послала какую-то девчонку. Теперь об его убежище знает ещё один человек…

— Вы от Сибиллы? — вполголоса спросил Тураев.

Брюнетка, взъерошив рукой короткую стрижку, сняла очки с квадратными тонированными линзами. На Артура глянули неповторимые незабудковые глаза, а свежее, старательно отделанное девичье лицо вдруг прекратилось в усталое, женское. Теперь Артур видел, что ей за сорок, а худоба её болезненная, и цвет лица нездоровый.

— Да, я от неё! — грудным, волнующим голосом ответила вошедшая женщина.

А в следующий миг, шагнув к Артуру, обняла его.

— Где же ты была так долго?

Тураев целовал Сибиллу в глаза, в щёки, в губы. И будто уносился вниз пор спирали времени, в «высотку» отеля «Украина», где вот так же её ждал. А она появлялась каждый раз новая и падала в его объятия. Сейчас Сибилла говорила с тем же лёгким акцентом, от которого у Артура ёкало сердце.

— Мы все так ждали тебя!

— Знаю. Но раньше вернуться не могла. Долго болела какой-то дрянной африканской лихорадкой. Пришлось месяц в хижине прожить, дождаться, пока минует опасность. Неужели я по доброй воле допустила бы всё это?

Сибилла что-то не договаривала, смотрела в сторону, но Артуру сейчас нужно было прояснить главное.

— Видимо, звезда моей удачи погасла. Я не смогла реализовать свои намерения и едва не погибла сама. Теперь ещё и ваши мытарства! Садись… — Сибилла, опустившись на тахту, потянула за собой Тураева. — Расскажи мне всё, что знаешь, по этому делу. А после перейдём к тому, что знаю я. Говори, не бойся!

Сибилла, как и раньше, узкими ладонями гладила Артура по свежевыбритым щекам, по изрезанному морщинами лбу, по упругой шапке рано поседевших волос.

— Я не стану давать оценки — не имею права. Да и не помогут уже никакие упрёки тем, кто ушёл навсегда. Им нужно другое! — Сибилла приблизила своё лицо к лицу Тураева, и глаза её вспыхнули холодным голубым светом. — И это другое должны совершить мы. Мы с тобой…

— Я очень хотел, чтобы ты вернулась. Всю ночь думал о тебе. И раньше тоже, но сегодня — особенно. Как чувствовал, что ты рядом. Целую неделю сижу тут взаперти и ничего не знаю о делах на воле. Но о том, что случилось до шестнадцатого февраля, ты услышишь. С четвёртого января, когда Лёвка завернул ко мне на дороховскую заправку и сообщил о существовании банка данных, содержащего взрывоопасный компромат на высокопоставленных служащих МВД, которые крышуют криминальные группировки… Я не смог отказать ему и пообещал помочь. Я сделал всё для того, чтобы выполнить своё обещание. Многое удалось узнать, но в последнее время Фортуна нам изменила. Похоже, у «оборотней» сдали нервы, и они пошли ва-банк. Теперь я не могу добраться до досье, не могу более с ним работать. И каждый день промедление может оказаться роковым. Ведь пока материалы не выложены в Сеть и не переданы по назначению, есть вероятность полного провала. Эти самые «оборотни» в любой момент могут, пользуясь немалой своей властью, просто прочесать те ячейки в камерах хранения, которые не открывались за последнюю неделю. Это не так уж трудно сделать. С их полномочиями — просто пустяк. Если они ещё не предприняли этого…

— Они ещё не обнаружили досье, Артур.

Сибилла положила Тураеву руки на плечи, надавила нежно, но сильно, будто мешая подняться.

— Это сделаю я. Они оставили меня без мужа, похитили сына, загнали в подполье тебя. Но осталась я, которая воздаст им сторицей. И ты, Артур, будь свидетелем этой клятвы. В декабре я срочно покинула свою семью, чтобы больше уже никогда не увидеть её в полном составе! Дело моё провалилось там, далеко на юге, и за это время в Москве мне было нанесено ещё два страшных удара. По-моему, хватит! Скажи, что нужно делать — для того я и встретилась с тобой сегодня. Мы действительно должны торопиться, потому что, не найдя тебя, не получив желаемого, «оборотни» примутся за твою мать. Она — первая кандидатура в заложники. Кроме того, они всё знают о твоей подруге Ирине и вашей дочке. Надеются выманить тебя таким образом, если не выйдет иначе. У меня есть источники в ваших силовых структурах. Я знаю, что говорю, но позволь их не раскрывать. Для того чтобы сорвать жуткие планы, нужно действовать молниеносно. И ради нашего общего успеха ты должен вспомнить всё до мельчайших подробностей. Говори, что хочешь, а я буду слушать…

Артур, прижав Сибиллу к себе, глядя на зашторенное окно поверх её головы, начал рассказывать — сначала шёпотом, потом — вполголоса. Он шаг за шагом проходил снова весь этот страшный, скользкий, коварный путь, когда камни прямо из-под ног летели в пропасть, а на голову в любой момент могла сойти лавина.

Он снова штурмовал сияющую в голубой вышине снежную вершину, до которой, судя по всему, добраться ему не суждено. Он останется на ненадёжном уступе и будет, зажмурившись, стоять над пустотой, рискуя в любой момент присоединиться к погибшим. Каждым своим словом он будто бы вбивал в отвесную стену крюк, цеплялся за него, подтягивался очень медленно; но всё же полз к вершине. А до неё было всё так же далеко.

Осторожно ставя ногу на лёд, перед каждым шагом пробуя твёрдость опоры, Тураев припоминал мельчайшие подробности этих самых семи недель и готовил плацдарм для Сибиллы. А она слушала — молча, внимательно. Иногда кивала головой или удивлённо поднимала брови. И тогда Артур возвращался к началу, указывал на огрехи, сетовал на непруху. И доказывал, не только Сибилле, но и себе, что иначе было нельзя. Туманы клубились в расселинах между гребнями скал, и садилось за самым высоким пиком очень яркое солнце. А он продолжал восхождение, пока, наконец, не оказался в «Гелендвагене» у Павелецкого вокзала.

— Вот и сижу я здесь уже неделю. Смотрю телевизор, слушаю радио. Столько наших погибло, а я штаны протираю! Они в любом случае были НАШИМИ, потому что восстали против произвола, против всей этой мерзости! Первые дни вообще не мог есть, только пил какие-то отвары — хозяйка присылала с сыном. Насчёт Стефана знаю только, что он был арестован тем же вечером. И что сдала его мать приятеля, у которого твой сын пытался скрыться. Его ведь обвинили в убийстве женщины, а та поверила, испугалась. Правда, потом обвинения сняли. Объявили, что Стефан освобождён. Так я и считал, но позавчера мои родители случайно встретились на вечеринке. И мать попросила отца передать мне, что Стефан исчез. Видимо, уже после того, как его выпустили. Не забывай, что на «оборотней» работает одна из самых опасных банд. От слова «Серебряные» у бывалых «братков» животы схватывает. Теперь менты за Стефана как бы не отвечают. Да, обвинили понапрасну, но потом извинились, освободили. А что дальше произошло — не их дело…

— Да, ни в одном московском следственном изоляторе его нет. — Сибилла уселась по-турецки на тахту.

Она не плакала, но тусклый, будто перегоревший голос был куда страшнее и выразительнее слёз.

— По официальной информации он был отпущен сразу же после задержания. Якобы нашёлся истинный убийца той дамы у метро, и всё прояснилось. Она ведь наркотиками торговала, и с каким-то покупателем в цене не сошлась. Амалия, наша домоправительница, слышала всё — и объявление о розыске, и сообщение об ошибке. Она ждала Стефана и вечером, и утром, но так и не дождалась. Соседи на Тверской помогли ей обзвонить больницы и морги — нигде его не было. В милиции от неё не принимали заявление, потому что она не является ни родственницей, ни опекуном Стефана. А мне нельзя показываться там, потому что для дела я должна числиться в отсутствующих. Кроме того, если в исчезновении Стефана заинтересованы генералы, то мелкие чины искать его не станут. Кстати, моей свекрови Доре Райниковой отказали под тем же предлогом — ведь Лёва Стефана не усыновлял…

Артур с изумлением смотрел на мать пропавшего мальчишки. Она выглядела спокойной, собранной, и в то же время очень активной. Бессмысленно было спрашивать, чем занималась Сибилла в Африке, какие у неё планы на будущее, да это Артура и не интересовало. Он хотел одного — поскорее завершить свою нелёгкую миссию, чтобы не подставлять под удар мать и Ирину с дочкой. Кроме того, они просто обязаны были найти Стефана — ведь человек не может просто так исчезнуть!..

— Наш адвокат не в курсе, ему вообще никто не звонил, — продолжала Сибилла, полузакрыв глаза и привалившись головой к подушке.

Артур видел, что она ещё слаба, и ужасно, смертельно устала. И всё же она была готова немедленно встать и выехать в Питер за самой последней, седьмой частью «досье Вороновича».

— Я проклинаю себя за то, что опоздала на эти шесть дней. Но что случилось, то случилось. Стефану в данный момент я ничем помочь не могу, и судьба его в руце Господней. А я сейчас еду на вокзал, забираю кейс, присоединяю к досье ту часть, что ты получил от пограничника. А ночью вылетаю в Петербург.

Тураев с восторгом смотрел на удивительную женщину, которую очень близко знал уже тринадцать лет назад и думал, что по-настоящему познакомился с ней лишь сегодня.

— Как ты меня нашла?

Он ладонью коснулся чёрных шелковистых завитков, потом немного потянул за них и увидел, что это — парик. Сибилла сняла его просто, как шапку, и Тураев в очередной раз обомлел. Её недавно наголо остриженная голова серебрилась сплошной сединой, под которой угадывался не до конца заживший шрам.

— Погоди… Ты была ранена? Поэтому и молчала, не появлялась? А говорила про лихорадку…

— Одно другого не исключает, Артур. — Сибилла снова натянула парик, и из старухи стала девушкой. — А как нашла? Через Дору связалась с твоей матерью, предупредила её об опасности. Посоветовала, если можно, пока уехать из страны, и вернуться только после того, как всё закончится. Я и сама заметила, что за квартирой на Таганке следят, но меня пока никто не узнал. Нора свела нас с твоим отцом, и он согласился устроить свидание. — Сибилла улыбнулась, будто бы вспомнив о чём-то приятном. — Мы ведь с ним познакомились давно, когда мой папа в Москве работал. Верительные грамоты, приёмы, переговоры… О, как давно это было! Наш первый танец с Лёвой! Бедный мой, наивный романтик и самый лучший на свете друг!..

Сибилла ласково потрепала Артура по щеке и сняла его руку со своего колена.

— Не шали, всему своё время. Если мой истинный облик не отбил у тебя желание, значит, есть ещё порох в пороховницах. А я там, в африканской деревне, когда меня шаман лечил, совсем упала духом, даже мечтала о смерти. Но, как оказалось, я могу пригодиться и здесь. Сейчас я уеду, но потом непременно вернусь.

— Значит, ты берёшь досье из камеры хранения, потом встречаешься в Питере с Алпатовым. Если наш последний информатор жив, конечно. Допустим, ты это сделала. Что дальше?

— Снимаю несколько копий — для российских спецслужб, для Интерпола, для прессы, наконец. Ну, и про запас несколько экземпляров оставлю.

Сибилла говорила задумчиво, спокойно, будто решая, какие продукты купить к ужину.

— Что касается здешних «кремлёвских башен», то нужно в каждую представить досье. Если одни захотят прикрыть этих генералов, другие, понадеемся, не позволят это сделать. Они ведь грызутся между собой, как бойцовые псы. Обязательно данные должны пойти в Интернет и стать достоянием широкой общественности. Кстати, не забывай, что этот год у вас предвыборный, и потому всё в ход пойдёт!

Сибилла соскочила с тахты, несколько раз вдохнула и выдохнула по системе йогов. Ещё тогда, в Латвии, она хотела приобщить к учению и Лёву с Артуром, но не преуспела в этом.

— Отдай мне всё, что у тебя есть, и будь спокоен. — Сибилла взлохматила его волосы и легонько щёлкнула по носу.

— А дочерей ты видела уже? — Артур отдал ей конверт с дискетой и жетон от камеры хранения. — Может быть, поездку на завтра отложишь?

— Нет, я их ещё не видела. Но знаю, что с ними всё в порядке.

Сибиллу, как показалось Тураеву, этот вопрос явно раздосадовал. Она и о Стефане почти не вспоминала — хлопотала, укладывая пакетики во внутренние карманы своей красной лакированной куртки.

— Артур, мне лучше пока не раскрывать себя, как бы ни тянуло к детям. Чем я помогу Стефану, если поддамся ненужным эмоциям? Пусть думают, что меня нет в Москве. Документы у меня на другое имя. Сейчас перед тобой гражданка Финляндии по имени Виолетта. Так мне легче будет пересечь границу после завершения дел в Петербурге. Только ты ни в чём себя не вини. О мёртвых плохо не говорят, но Лёва сильно обидел тебя тогда, в девяносто третьем. Я долго страдала, вспоминая нашу с ним свадьбу. И он тоже мучился, поверь. Ведь ты на заправке мог отказаться, не взять дискету! Отсидев не так давно в тюрьме, едва не погибнув в зоне самой страшной смертью, ты снова пошёл напролом, не имея при этом никакой выгоды. Ты мог сказать: «Какое мне дело?». Но ты так не сказал, и тем невероятно осложнил свою жизнь. Это так не характерно для здешнего человека — переживать за друга, за страну, за честь своих бывших коллег! И, самое главное, совершенно бесплатно! Но я заплачу тебе — только не деньгами. Я просто тоже сделаю всё, что могу. А могу я немало, поверь. Мысли о муже и сыне помогут мне в борьбе.

Тураев никак не мог разжать объятия, чтобы не потерять эту женщину навсегда. И не находил слов для выражения обуревавших его чувств — очень разных, но одинаково сильных. Услышав, что Сибилла снова напомнила о Стефане, он в который раз представил, как перед отъездом в Кузьминский парк прощался с её ребёнком. Её плотью и кровью, её первенцем, её надеждой…

— Я успел полюбить Стефана, а он… — Тураев не знал, стоит ли сейчас говорить об этом, и всё же решил сказать. — Он попросил разрешения называть меня отцом. Может, я неправильно поступил, когда позволил. А ведь про родного его папу и я ничего не знаю, и он тоже…

Сибилла резко откинула голову назад, внимательно взглянула в глаза обнимающего её мужчины — одного из многих, но единственного, кого почтил своим доверием Стефан. Значит, сумел Артур тронуть молодое, но уже очерствевшее от одиночества и непонимания сердце сына. Расположил к себе того, кто, казалось, не ведал ни страха, ни стыда. Лёва очень хотел, чтобы Стефан обратился к нему именно так, но не дождался.

— Пускай… Его отец погиб почти одновременно с Лёвой. Так получилось, к сожалению, — прошептала Сибилла, замерев, зажмурившись и пытаясь совладать со слезами, только сейчас непозволительно близко поступившими к глазам. Эта железная женщина улыбалась грустно и мягко, очень по-матерински. — Ты прав — Стефана нельзя не полюбить. Это самый хороший мальчик не свете, и я так скучала по нему!

В следующий миг она стала прежней — сухой и непроницаемой, как стена. Артур недоумённо разжал руки — обнимать камень он не мог.

— Мы беседуем уже три часа, а до самолёта остаётся всё меньше времени. Поэтому сейчас я побежала. Кто знает, что ожидает меня на вокзале? Но понадеемся на лучшее!

Артур подумал, что в Питере, наверное, тоже организована слежка. Но Сибилла по роду своих занятий должна знать, как вести себя в подобных случаях. И не ему, неудачливому менту в прошлом, а ныне уже уволенному с АЗС рабочему, учить профессиональную разведчицу.

— Ты бы хоть поела на дорожку, — просительно сказал Тураев, помогая Сибилле надеть куртку.

— Некогда, да и не хочется, прямо скажем. Я могу неделями не есть — это очень помогает в работе. Да и последствия лихорадки дают о себе знать. — Сибилла поправила воротник спортивной куртки Артура, добавила мягко: — Если будет нужно, я найду пропитание. До встречи! — И три раза стукнула кулаком по двери.

— До встречи! — шепнул Тураев.

Кроме того, он ухитрился поцеловать Сибиллу в душистую бархатную щёчку, потому что второпях не дотянулся до губ.

Дверь отворилась, и гостья красной змейкой скользнула в неширокую щель, оставив Тураева неподвижным, опустошённым и вновь влюблённым. Вот так же Сибилла, торопливо одевшись и позволив застегнуть ей сапоги, выбегала в коридор отеля «Украина», и с этого момента Артур начинал считать дни до новой встречи.

Но сегодня всё было иначе — хотя бы потому, что он не мог выйти следом, сесть в свой джип и рвануть в ресторан, чтобы скоротать время. Но его теперь не тяготили силком навязанные узы Гименея, в тот год помешавшие их с Сибиллой счастью. И потому, сидя в подполье, как в плену, Артур наконец-то ощутил себя по-настоящему свободным…

Высокая тонкая брюнетка в красной куртке ужасно торопилась на отходящий через десять минут волгоградский поезд. Она то и дело роняла паспорт, брелок с ключами, жетон от ячейки, сопровождая всё это приглушёнными ругательствами. Потом, смущённо улыбаясь, она объяснила служащему, что накануне очень хорошо посидела с друзьями. И только, проснувшись уже в сумерках, вспомнила, что билет взят на двадцать третье…

— Бывает, чего там! — лениво сказал толстый мужчина, помогая девушке отыскать нужную дверцу.

Сибилла, тем не менее, заметила его цепкий взгляд из-под припухших, воспалённых век. Схватив коричневый кейс, она радостно улыбнулась.

— Всё, побежала! Может, в последний вагон заскочу!..

Она, сломя голову, бросилась к двери, но на платформу не свернула. Наоборот, смешавшись с толпой, брюнетка в мгновение ока юркнула в метро. Кейс к тому времени она успела спрятать в спортивную сумку с множеством карманов.

На «Комсомольской» она сначала посетила Ярославский вокзал, где некоторое время провела в туалетной кабинке. И вскоре по тротуару шагала усталая светловолосая женщина в голубой курточке-аляске. В камере хранения теперь уже Ленинградского вокзала она оставила свою сумку, уложив в один из кармашков дискету для компьютера, очень похожую на ту, самую первую.

Медлительная, спокойная, как и положено финке, эта дама казалась олицетворением стабильности и порядка. Расставшись с тяжёлой сумкой, она не торопясь вышла на Комсомольскую площадь и столковалась с расторопным «бомбилой», который обещал доставить её в «Шарик», то есть в аэропорт «Шереметьево»; разумеется, за солидную даже по московским меркам плату.

Откинувшись на спинку заднего сидения и привычно наблюдая за дорогой, Сибилла ещё раз, для очистки совести, вспомнила, как там всё было на Курской. Так она поступала всегда, чтобы вовремя исправить огрехи.

Теперь «досье Вороновича» было надёжно спрятано в специальный карман в чашечке бюстгальтера. В другой такой же тайник она сунула дискету с показаниями Владислава Пирожинского, которую Артур целую неделю хранил в Долгопрудном. «Бомбила» был поглощён мыслью о несказанной удаче и страхом перед пробками, которые могли помешать ему домчать иностранку до аэропорта вовремя, и потому даже не пытался болтать. Кроме того, он очень сомневался, что женщина способна поддержать разговор — больно уж смешно, неумело она пыталась объяснить, куда ей нужно ехать.

Та самая дискета, за которой так долго охотились доблестные генералы, уплывала из столицы. А в то же время служащий камеры хранения с Курского вокзала подробно описывал срочно прибывшему по его звонку майору Ермолаеву брюнетку-растрёпу с волгоградского поезда, который уже около часа находился в пути. Разумеется, толстяк сумел запомнить данные любительницы красивой жизни, тайком заглянув в оброненный паспорт. Он с чистой совестью отрапортовал, что зовут девушку Калугина Светлана Сергеевна, и ей двадцать восемь лет.

Но, как и предполагал получивший это донесение Кирилл Василенко, в том самом поезде женщины с таким именем и схожими приметами не обнаружили. Младший брат тяжело вздохнул — похоже, там и было досье. Ничто не мешало за эту неделю вскрыть ячейку под самым благовидным предлогом! А теперь вместо одной проблемы возникло как минимум две.

Во-первых, досье птичкой упорхнуло в неизвестном направлении — но только не в Волгоград. Во-вторых, возникло новое лицо, а это всегда влечёт за собой если не откровенные опасности, то уж точно — досадные проблемы. По закону подлости именно сегодня, вечером праздничного дня, они позволили себе расслабиться. И, самое главное, дали возможность сделать то же самое своим подчинённым.

А ведь всю неделю, повинуясь устному, но категорически строгому приказу, милиция проверяла всех поголовно граждан, державших свой багаж в камерах хранения около недели.

Теперь получается, что зря они пыхтели, потели, срывали сотрудников с других дел и гнали выслеживать желающих наконец-то взять оставленный надолго багаж. Наслушались воплей, ругательств, обещаний «дойти до самого верха», плача и даже предсмертных стонов какого-то древнего ветерана, но ничего подозрительного не обнаружили.

И почему-то решили, что уж сегодня-то все, включая неуловимых доселе противников, будут гулять по случаю славного праздника. Камеры хранения всех вокзалов Москвы проверялись буквально по клеткам, и как раз именно эту ячейку в числе наиболее подозрительных намеревались проверить в понедельник — двадцать шестого февраля. Операцию «Вокзал» одобрили все без исключения лица, вовлечённые в поиски досье.

Рассудили, что банковской ячейкой Тураев вряд ли воспользовался. Слишком хлопотно, и шансов попасться немерено. Но на всякий случай руководителям служб безопасности послали соответствующие ориентировки. В Дорохово или у родственников тем более опасно прятать дискеты — в любой квартире ничего не стоит сделать обыск. Предлог может быть любой — заложенная бомба, захваченный заложник, сигнал о торговле наркотиками или наличии неучтённого оружия. Кроме того, неоценима помочь посвящённых в тайну граждан — так удалось отыскать явку на Каланчёвке.

Стратегически они выиграли, вот с тактикой облажались. Досье действительно хранилось на вокзале, но увели его в тот момент, когда бдительность была минимальной. И Кирилл горестно подумал, что иметь дело с умными людьми всегда очень неприятно.

А Сибилла тем временем, немного расслабившись и прикрыв глаза, вспоминала свой путь от Долгопрудного. Выскочив из маршрутки, она спустилась в метро. Покаталась по Кольцевой, чтобы начисто исключить слежку, и только после этого направилась на Курский вокзал. Кейс оказался на месте, и все оставленные Артуром «маячки» никто не потревожил. Значит, хранилище не вскрывали. Жаль, что нельзя позвонить и успокоить беднягу — ведь он уже почти безумен от чувства несуществующей вины!..

Кажется, пока никто её не ведёт. В Москве о ней, похоже, вообще ничего не знают. Лишь бы побыстрее закончить эту часть работы и наконец-то начать поиски Стефана. На этот момент Сибилла твёрдо знала одно — тайник он не сдал.

Наверное, Артур счёл её чудовищем, ведьмой, бездушной машиной, извергом рода человеческого. Но она давно уже научилась выбрасывать из головы бесполезный на данный момент «мусор» и оставлять лишь нужные для дела факты. С эмоциями также помогали справляться йога и аутотренинг, да ещё бесчисленные методики «для служебного пользования».

И потому, не повидав дочерей после долгой разлуки, не пытаясь разузнать хоть что-то о пропавшем сыне, Сибилла на ночь глядя отправилась из Москвы в Петербург, не чувствуя никаких угрызений совести. Уже давно, раз и навсегда выбрала эту дорогу урождённая Мария Вальдес, впоследствии ставшая Сибиллой Юхансон. И неуклонно шла по ней, считая обычной работой то, что другие называют подвигами.

И всё-таки, уже устраиваясь в самолётном кресле у иллюминатора, Сибилла поняла, что слабость сегодня одолела её. Мать не могла перестать думать о сыне, ясно понимая, что это недопустимо. Так можно сойти с ума, если немедленно не мобилизоваться, не встряхнуться, не переключить внимание на другое…

Она представляла своего мальчика таким, каким не видела никогда. Он лежал на куче мусора — раздетый, весь в крови. Рядом стоял грузовик, и суетились люди — в форме и без. Они разворачивали носилки, махали жезлами и что-то кричали. У всех изо рта шёл пар.

Сибилла проснулась и поняла, что лайнер уже оторвался от полосы и идёт на взлёт. В темноте за иллюминатором не мелькают электрические огни, а мерцают на расчистившемся небе звёзды, которые сейчас стали чуть ближе. И краюшка растущей Луны уже мелькнула за стеклом — непривычно большая и бугристая. Сибилле казалось, что каждый кратер можно разглядеть сейчас на освещённой части этого на самом деле круглого чёрного камня, который летает в пугающей близости от голубой красавицы-Земли.

Сибилла снова заснула, теперь уже достаточно крепко. И в забытьи почему-то громко кричала, спрашивая равнодушные небеса, за что ей выпали такие страдания. Не только гены, а с ними и некоторые внешние черты унаследовал Стефан от Кармен-Кристины Вальдес, навеки оставшейся молодой. Вот так же, как рассказывала потом чилийская бабушка Хуанита, лежала её дочь на берегу реки Мапочо, что течёт у подножья Анд. Студентка столичного университета в прошлом, а после — активная функционерка Союза молодёжи и журналистка, выросшая в богатом доме на холме Сан-Кристобаль и с детства знавшая Пабло Неруду, превратилась в кусок смердящего мяса; и её с трудом смогли опознать.

Отец девушки Луис-Родриго, профессор, гуманист, интеллигент до мозга костей, от пережитого потрясения вскоре скончался. А вот мать, Хуана-Долорес, сумела выкарабкаться. Психиатрическая лечебница спасла её от тюрьмы и лагеря. После ухода Пиночета от власти она рассказала внучке Сибилле-Марии всё, что сама сумела выяснить к тому времени.

И в этом запредельно-кошмарном сне Сибилла бегала от одного тела к другому, валявшемуся на подмосковном снегу, и никак не могла решить, с кем остаться, — с матерью или с сыном. А потом поняла, что мечется между двумя могилами своих мужей, но почему-то невольно ищет третью, где зарыт отец Стефана. Ищет и не находит…

— Проснитесь! Проснитесь, пожалуйста! Вам плохо?

Стюардесса трясла Сибиллу за плечо. А она, впервые в жизни, не могла взять себя в руки, вернуться к реальности. С трудом разлепив саднящие веки, Сибилла пробормотала что-то по-шведски, благодаря за заботу.

— Всё в порядке, я просто устала. Был тяжёлый день… Извините, если побеспокоила.

Сибилла села прямо, но тут же откинула голову назад. В ушах шумела кровь, перерывая рёв двигателей. А в онемевшие руки будто спились сотни крохотных иголок.

— Можно стакан воды?

— Да-да, конечно! — с готовностью отозвалась подтянутая блондинка.

Она сделала знак своей напарнице, более крупной, с чёрным узлом волосы на затылке.

— Если хотите, вам окажут помощь. Тут доктор есть — вон, наискосок от вас сидит. Может посмотреть…

— Нет, не нужно! — Сибилла с жадностью глотнула холодной воды, и ей стало легче. — Вы очень добры, и я постараюсь не тревожить вас.

Этот путь был недолгим, и вскоре объявили посадку. Расстегнув ворот, словно желая глубже вздохнуть, Сибилла быстро проверила оба тайника, убедилась, что там всё в порядке. А потом про себя решила непременно подать в отставку и уйти на покой, потому что всему есть предел. Если Стефан ещё жив, мать никогда больше его не покинет.

Рядом сидела женщина с ребёнком лет трёх, который всю дорогу ныл, выкручивал матери руки, требовал отпустить его побегать по проходу. Он поминутно хотел то пить, то писать, и никакие многолетние занятия по секретным методикам спецслужб не помогали Сибилле избавиться от раздражения. Больше всего ей хотелось отругать и отшлёпать маленького тирана.

А на соседку материнская любовь действовала, как наркотик. Она терпеливо уговаривала милого Славика подождать до дома, а уж там мамочка обязательно всё купит ему и даст. Кстати, виноватой во всём оказалась именно Сибилла, которая своими стонами разбудила Славика. Он, видите ли, гиперактивен, и его трудно успокоить…

Шасси коснулось бетонки, и в салоне раздались благодарные аплодисменты. Славик опять заныл, требуя пропустить его к окошку. И никак не мог понять, почему эта патлатая тётка с «аляске» не сюсюкает с ним, как другие, а только морщится и хочет поскорее сбежать от них, но пока не может.

— Вы в состоянии идти? — Блондинка в форме никак не могла забыть о приключившемся в воздухе казусе. — Если вам нужен сопровождающий, посидите немного, я сообщу…

— Нет, что вы! Ни в коем случае!

Сибилла поднялась и с удовлетворением ощутила в теле прежнюю силу. Глотая принесённую воду, одна незаметно бросила под язык одну из тех таблеток, которые могли воскресить и полумёртвого.

— Я пойду сама. Ещё раз прошу прощения за испорченный рейс…

Теперь ей казалось, что всё происходит слишком медленно. Трап ползёт, как черепаха; а после пассажиры, как коровы, еле шевелят ногами. Остаётся только добраться до гостиницы «Пулковская», взять там одноместный номер и как следует выспаться. А уже утром связаться с информатором по фамилии Алпатов, живущим на Пушкинской улице. Выбери она поезд, адрес оказался бы прямо под боком. Но всё-таки глупо тратить на дорогу шесть часов, когда можно обойтись одним.

Наконец-то стих вдали сверлящий писк Славика, и всё происшедшее в полёте показалось дурным сном. Сибилла первая вскочила в автобус, распахнувший двери у остановки. За ней повалила толпа с чемоданами, тележками, коробками, кейсами и сумками. Сибилла поставила на колени маленький саквояж и порадовалась, что хоть сейчас не нужно брать «бомбилу».

Но почему-то снова представился несносный мальчишка, который ударил мать по щеке; та перед посадкой пристёгивала его ремнём. И Сибилла вдруг вспомнила другой, очень долгий рейс. Тогда ей было семь лет, и она взахлёб ревела на весь салон, звала свою маму.

Она была уже достаточно большой, и потому запомнила ставшую знаменитой фразу по радио: «В Сантьяго идёт дождь», что послужила сигналом для начала пиночетовского путча. На самом деле ярко светило солнце — в южном полушарии сентябрь был весенним месяцем. А вот она родилась осенью, семнадцатого апреля. И потом долго не могла привыкнуть к тому, что в Швеции всё по-другому.

Отца девочка знала в то время плохо; крепко подружились они потом. Харальд Юхансон, левый по убеждениям, без памяти влюбился на одном из многочисленных молодёжных фестивалей в жгучую красавицу-чилийку. Та, отрицая ханжество католической церкви, давно уже предавалась свободной любви, и не скрывала этого.

О том, что у него появилась дочь, Харальд Юхансон узнал от матери Кармен-Кристины. Хуана-Долорес Сааведра де Вальдес совсем не хотела, чтобы в их доме росла незаконнорождённая девочка. Будущая тёща Харальда, дама хоть и либерально настроенная, но крайне набожная и правильная, готовилась преодолевать многочисленные преграды на пути к счастью своей безалаберной девочки. Но молодой шведский дипломат прилетел в Сантьяго, как на крыльях, прижал к сердцу голубоглазую светловолосую малышку и сразу же заметил, как похожа она на многих его родственников.

В отличие от подавляющего числа женщин, Кармен-Кристина совершенно не желала идти к алтарю со случайным, в сущности, любовником, и уступила лишь ради спокойствия родителей. Младенца окрестили Марией и пока оставили жить на вилле, на океанском побережье, где имела дачи вся тогдашняя чилийская элита.

Харальд приезжал к дочери раз в месяц, и Мария радостно встречала его, но в Швеции до семи лет не бывала. Незадолго до переворота Юхансон предупредил Кармен-Кристину об опасности и настоятельно попросил уехать из страны вместе с ним и дочерью. Но та отнеслась к этим словам, как всегда, легкомысленно. Даже когда «гориллы» уже выступили, и началась бомбардировка президентского дворца «Ла Монеда», Карман-Кристина согласилась лишь отдать ему дочку, но сама осталась в охваченной беспорядками столице.

Она была влюблена в Виктора Хара, знаменитого певца и члена ЦК Коммунистической молодёжи Чили. Матери Кармен-Кристина успела шепнуть, что лучше умрёт вместе с ним, чем будет прозябать где-то в Швеции, вдали от родины. Так оно и случилось — оба они не вырвались из «фильтра» на Национальном стадионе Сантьяго.

А девочку Марию привезли в Швецию, где дали ей ещё одно имя — Сибилла — честь матери Харальда. Тогда и началась её жизнь — неустроенная, бурная, полная риска и страданий. А в прошлом осталась уютная вилла, сад, океанский пляж, подступающие близко к океану высоченные горы. И город, ярусами спускающийся вниз, к причалам.

Сибилле ещё долго казалось, что там, на другом конце Земли, все эти годы живёт стройная высокая девушка в костюме цвета хаки, сомбреро и красном шейном платке. Маленькая Мария видела мать очень редко, но каждый визит Кармен-Кристины, простая прогулка за руку по пляжу превращались в настоящий праздник.

Голубые глаза и светлые локоны девочки приводили в восторг темпераментных смуглых потомков испанцев и индейцев. Какие-то молодые парни, встав кругом, хлопали в ладоши, а двухлетняя Мария пыталась танцевать, подражая маме. Но спотыкалась, падала, плакала от обиды. И тогда эти же юноши, чтобы утешить её, подкидывали кверху, передавая из рук в руки.

А потом мама, отбросив шляпу за спину, тащила дочку на спине, подхватив под колени. И совсем рядом разбивались о скалы громадные волны, осыпая их тёплыми брызгами. Мама смеялась, сверкая зубами, и прямо в одежде кидалась навстречу прибою…

… Сибилла вышла из автобуса на площади Победы, жадно вдохнула пахнущий морем воздух, которого так не хватало в Москве. И на побережье Тихого океана, где она впервые открыла глаза, и в Швеции, где жила после, неумолчный гул прибоя доносился сквозь стены дома, провожая её ко сну и встречая по утрам. Нежданно-негаданно она оказалась на противоположной стороне света, и никак не могла понять, почему вместо весны за окном вдруг оказалась осень. И очень долго не верила, что в жарком январе здесь воет пурга, валит снег. Рождественская ёлка стоит вся в инее, а на улице очень холодно.

Потом ей понравилась новая родина, и Мария стала Сибиллой. Всё реже спрашивала она о маме у печального отца и ласковой неторопливой Амалии, потому что знала — взрослые или соврут, или промолчат. И только много позже, собираясь на Ближний восток, она приехала в Сантьяго к старенькой больной бабушке Хуаните и узнала, как на самом деле погибла её мать. И поняла, почему отец каменел лицом, когда вспоминал об этом.

Убеждённый социал-демократ, Харальд Юхансон не приветствовал чрезмерного левачества. Но своей Кармен-Кристине он прощал любые перегибы и только просил её быть осторожнее. А та отвечала, что о себе думают одни трусы, а нужно бороться. Писать статьи, разоблачать правых, саботажников, попов и «горилл»-военных. Последние, будучи прикормленной элитной кастой, плетут заговоры против президента Альенде. А товарищ президент осуществляет вековую мечту бедного народа о справедливости и счастье.

И хотя она. Кармен-Кристина, никогда не голодала и не нуждалась, всем сердцем сострадала обездоленным. Почему у одних детей, как у них с братом, было всего вдоволь, даже пони и яхта, не говоря уже об автомобилях, а у других нет и кружки молока? Ведь и те, и другие дети ещё ничего сами не сделали для себя. Просто одним повезло, а другим нет, и это ужасно.

Таких же взглядов придерживался и её младший брат Рауль-Педро, который скончался в концлагере на одном из безлюдных островов Магелланова пролива. Бабушка показывала Сибилле его фотографии. Именно на Рауля-Педро Вальдеса был больше всего похож Стефан. Правда, дядя был невысокого роста, и не так широк в плечах, как его внучатый племянник…

Журналистка и общественный деятель, Кармен-Кристина могла при случае выхватить из кобуры пистолет. Её вера в «товарища президента» заменяла веру в Бога, и потому девушка было обзавелась сворой могущественных врагов. Именно они в сентябре семьдесят третьего и совершили переворот. А потом очень удивились, узнав, что эта сумасшедшая не бежала из Чили вместе с мужем-шведом и дочерью, а осталась со своими товарищами, которые не имели такой возможности.

Кармен-Кристина не желала, не умела бояться. Даже на Национальном стадионе, превращённом в концлагерь, она продолжала верить в победу. Она была так бесстрашна и остра на язык, что взявшие верх путчисты испытывали невольный трепет перед «красной фурией». Им казалось, что пока девчонка жива, успех непрочен. Оглушённый случившимся народ может под влиянием пламенных речей восстать, и потому ни в коем случае нельзя оставлять сеньору Вальдес де Юхансон в живых.

И много лет спустя пролитая в застенках кровь возродилась в ней, Сибилле-Марии, и трёх её детях. А нынче снова пролилась — уже на русской земле. Сибилла верила в загробную жизнь и потому переживала за папу, который видит всё это с небес и плачет, как плакал здесь по Кармен-Кристине. Но зато теперь они там вместе! Папа, когда умирал, пробормотал непослушными уже губами: «Ухожу… к Кристе!» и счастливо улыбнулся.

… Сибилла поднималась по скользким, заснеженным ступеням «Пулковской», пересекала просторный, уставленный диванами и креслами холл, ждала у стойки на ресепшене, за которой клевала носом толстая тётка с бейджиком на необъятной груди. Удивившись, что иностранка прибыла без багажа и сопровождающих, тётка направила её в забронированный номер.

А сама, позёвывая, отправилась дремать за приоткрытую дверь, потому что вдалеке радио просигналило полночь. Войдя в номер, Сибилла заперлась изнутри и устало села в кресло, поставив саквояж на пол. Тонизирующий препарат продолжал действовать, и можно было принять душ. Последний раз это удалось сделать на Кипре, где сел для дозаправки их самолёт и задержался на сутки.

… Папа баловал её, обожал до безумия. Но всегда был занят, словно за работой пытался забыться, уйти от страшного прошлого. Сибилла-Мария в сопровождении верной Амалии следовала за ним повсюду — в Австралию, в Индонезию, в Бразилию. А после все возвращались в Швецию, в родовое гнездо Юхансонов.

Сибилла, переучившаяся в школах едва ли не при всех шведских дипмиссиях, обнаружила помимо потрясающих внешних данных способности полиглота. Более того, она с фотографической точностью запоминала символы, цифры и самые разные рисунки. Казалось, не было дарований, которыми Господь обделил бы дитя мученицы, воздавая должное её жертвенному подвигу.

Сибилла зажигательно танцевала, бегала, стреляла, прыгала с вышки в воду и с самолёта — с парашютом. Потом она перепоясала своё белое кимоно чёрной лентой, символизирующей успехи в занятиях карате. К семнадцати годам девушка знала уже пять языков и готовилась освоить столько же. Только русский плохо давался ей, да ещё венгерский, который слыл среди европейских языков самым трудным.

— Когда ты поймёшь всю прелесть текстов Высоцкого и оценишь его стиль, считай, что овладела русским в совершенстве! — сказал ей много позже Лёва Райников, который и помог в конечном счёте справиться с неподъёмной задачей. Сибилла, которая понимала даже быструю разговорную речь, не могла осмыслить песню Высоцкого «Лукоморья больше нет». А ведь часто повторяла её, начиная с самого первого слова.

Лёва втолковывал жене, что лукоморье — это всего лишь морской залив, вроде Финского. А «пропить долото» значит продать его и напиться на вырученные деньги. Сибилла же ломала голову, не представляя, каким образом можно выпить твёрдый предмет…

Кроме Амалии, у Сибиллы были ещё две няни. Потом за дело взялись гувернёры и преподаватели, и в одного из них тринадцатилетняя девочка влюбилась. Правда, она не добилась взаимности. Тот не пришёл на вечеринку по случаю дня рождения Сибиллы, и тем же апрельским вечером она полоснула себя по венам осколком разбитого зеркала. После хирургического отделения госпиталя она надолго угодила в нервную клинику — детский организм не выдерживал сумасшедших нагрузок и первых разочарований.

… Стоя в ванне под душем, Сибилла вспоминала, как лежала тогда в красной от крови воде и чувствовала, как жизнь уходит из тела. Она ничуть не испугалась, напротив, отбивалась от Амалии и вызванных ею врачей, перепачкав в крови и их. А в больнице выдёргивала из вен капельницы, нарочно падала с кровати, отказывалась от пищи, чтобы непременно умереть.

Она вновь ощутила тягу к жизни лишь после того, как в саду у нервной клиники познакомилась со старшим братом такого же неудачливого самоубийцы. Нильс Силинг, здорово напоминавший легендарного русского барда Высоцкого, стал её первым мужчиной. Сибилле едва исполнилось четырнадцать лет.

В обществе Нильса она пристрастилась к бешеным мотогонкам, исколесила всю Швецию в седле его ревущего «друга». Силинг открыл ей всю сладость и прелесть свободной любви, наркотиков и бродяжничества. Он первым из взрослых понял, что на самом деле нужно этой девчонке.

Но, как выяснилось, за ней наблюдали и другие, куда более конкретные, практичные, цепкие и упорные люди. Они давно уже вышли на Харальда с просьбами разрешить дочери уехать в Америку для продолжения образования. «У неё данные, позволяющие впоследствии стать звездой первой величины!» — не раз и не два слышал Харальд. Но долгое время отказывал доброхотам, не желая для единственной дочери тяжкой доли шпионки.

А позже понял, что вербовщики правы, и спокойной жизни Сибилла всё равно не захочет. Последней каплей оказалась та самая страшная авария сразу после рокерской свадьбы с Силингом. Тогда Харальд едва не лишился своей девочки — дочери любимой Кармен. Переделать, перевоспитать Сибиллу можно было только одним способом — предложить ей всё то же самое, но только во имя некой высшей цели, а не просто скуки ради.

Харальд Юхансон не спал всю ночь, прежде чем, наконец, решился на противное его натуре дело. Но, в то же время, он понимал, что Сибилла никогда не станет ни рачительной домохозяйкой, ни законопослушной бизнес-вумен. Есть люди, словно самим Господом созданные воинами или шпионами, путешественниками и авантюристами. А если не дать им возможность реализоваться, на свете появится ещё очень много преступников, потому что жить обыденной жизнью они всё равно не захотят и не смогут.

В следующий раз Сибилла погибнет, ввязавшись в очередной рискованный проект. Погибнет бессмысленно и, может, позорно — от передозировки наркотиков, в пьяной драке. Дочь любила это дело и махала кулаками лучше иного парня. И не простит ему никогда Кармен-Кристина, которая смотрит с их свадебной фотографии, если так случится. Самое главное, он сам себе этого не простит.

Но, с другой стороны, дочери придётся работать на те самые спецслужбы, что в семьдесят третьем погубили её мать. Имя тогдашнего директора ЦРУ Уильяма Колби было для Харальда так же ненавистно, как и имя самого Пиночета. Сибилла же станет, подобно другим сотрудниками Лэнгли, губить чужих матерей и отцов, множить на земле зло и горе…

Как быть, он не знал. И, сжав голову руками, смотрел на другой снимок, где они с Кармен стояли около памятника Эрнесто че Геваре в Сантьяго. Того самого, что потом был взорван и отправлен в переплавку. Они казались такими маленькими на фоне фигуры человека, высоко поднявшего в вытянутых руках автомат и запрокинувшего голову к небу. Человек будто искал там, наверху, ту правду, которую так и не нашёл на земле.

А маленькая Мария в это время весело карабкалась по каменным плитам постамента, распевая во всё горло какую-то местную песенку. Жаркое солнце зажигало золотом её мягкие светлые кудряшки, делая ребёнка похожим на ангела. А теперь этот ангел должен был стать демоном.

И всё же Харальд Юхансон решился. Чужим, деревянным голосом он объявил дочери о своём согласии на её отъезд в США, чем вызвал бурный восторг. Сибилле надоело валяться в госпитале с подвешенной к потолку ногой и гипсовым воротником на шее, а потом гулять в колясочке и прыгать на костылях. То, что девушке удалось, одной из очень немногих, выжить после перелома основания черепа, её отец счёл благословением Божьим; и не знал, правильно ли распорядился даром небес.

А перед Сибиллой раскинулись такие необъятные горизонты, что у юной вдовы перехватило дыхание. Она уже не боялась смерти, потому что после аварии побывала ТАМ. И горячо уверяла отца, что видела маму в раю. А вот она оказалась недостойной и вернулась на Землю, чтобы начать новую жизнь.

Сибилла обнимала отца за шею, вставала перед ним на колени, умильно заглядывала в глаза, целовала его руки и щёки. В конце концов, Юхансон сдался, после чего отбыл к новому месту работы — в Мадрид.

… И теперь, много лет спустя, сидя на краешке постели в петербургском отеле, Сибилла сушила казённым феном волосы и вспоминала своё первое задание. Оно было не очень важное, и роль стажёрки выглядели эпизодической. Тогда ей исполнилось двадцать, и официально шведка училась в Штатах на этнографа. Впоследствии Сибилла Силинг беспрепятственно разъезжала по разным городам, странам, материкам, не привлекая к себе внимания местных спецслужб и коллег из других стран мира.

Как правило, агентура действовала под дипломатическим прикрытием. Но Сибилла выбрала для себя оригинальный «зонтик», который ещё ни разу её не подвёл. Милая блондинка с ямочками на щеках, в широкополой шляпе, тёмных очках и костюме-«песчанке» непринуждённо болтала то с полуголыми чернокожими обитателями африканских хижин, то с калашами, живущими в горах на границе Афганистана и Пакистана, то с колумбийскими наркоторговцами в непролазных джунглях.

А потом она же, сменив полувоенный костюм на вечернее платье и украсив себя фамильными бриллиантами, блистала на приёмах среди совершенно другой публики — респектабельной, богатой, влиятельной. И везде была своей, везде была желанной гостьей.

Но поначалу пришлось несладко. Новичков, особенно женщин, использовали на самой «грязной» работе. Нужно было сразу знать, насколько далеко готовы пойти в своём служении «дамы плаща и кинжала». Чересчур целомудренных и совестливых сразу же отсеивали, как и не годных по здоровью. Собственно, для того и требовались руководству молоденькие смазливые барышни без комплексов, чтобы заставить взятое в разработку лицо совершить безрассудный, непростительный поступок и заставить его «проглотить крючок». С этого крючка человек при всём желании уже не мог сорваться.

… Вытянувшись под невесомым одеялом, не чувствуя от усталости даже подушки под головой, Сибилла досадовала на принятый в самолёте препарат, который всё ещё действовал и не давал забыться. Сколько прошла она отелей — похожих на этот и совсем других, от фешенебельных до тёмных и грязных! Но очень редко, как сейчас, засыпала одна…

Сибилла собиралась на задания, как бизнес-леди — в деловую командировку. Брала с собой портмоне с запасом визиток на разные имена. И полученные от новых знакомых карточки дисциплинированно убирала в нагрудный карман жакета. Всегда при ней были дорожный утюг, фен для скоростной сушки волос, классический костюм и элегантные туфли на невысоком каблуке. Прихватывала она также трико и коврик для занятий йогой, без которых уже давно не мыслила себя. А также кое-какие чисто профессиональные аксессуары — о них никто не должен был знать.

И каждый раз учитывала путешественница характерные особенности, проще говоря, «пунктики» жителей той страны, в которую направлялась. В Италии Сибилла щеголяла обувью и сумочками. Во Франции ярко красила губы, оставляя бледным лицо, и повязывала на шею платки сочных расцветок. В Англии она даже в туалет не выходила без укладки и макияжа. А вот в Германии моментально надевала джинсы, куртку и кроссовки, превращаясь в лицо унисекс. Доводилось ей разгуливать и в парандже — во время длительной, кропотливой работы на берегах Персидского залива…

И в первый раз, и после она неукоснительно выполняла то, что он неё требовалось. А требовалось, как правило, всегда одно и то же. Сибилла знакомилась с мужчинами, прыгала к ним в постель, беззастенчиво выступая то в роли провокатора, то в амплуа исповедницы. А дальше в игру вступали другие люди, которые краткое время спустя выкладывали перед потрясённым любителем поразвлечься не только позорящие его качественные снимки. Ему предъявлялись доказательства куда более страшного греха — государственной измены. И для того, чтобы тайное не стало явным, несчастный любовник должен был во всём слушаться этих вежливых, но безжалостных, неумолимых джентльменов. И он всё крепче запутывался в их сети, как муха в паутину.

А если случалось Сибилле когда-нибудь встретиться со своей жертвой, она рыдала и уверяла, что всё произошло без её ведома. И теперь она осталась без мужа, без денег, без всяких перспектив на будущее. И очень часто тот самый человек, что совсем недавно хотел свернуть ей шею, начинал жалеть несчастную блондинку, которое ещё тяжелее, чем ему. Ведь в любой измене общественное мнение всегда винит женщину.

Её любили, ей верили, её прощали, ей поклонялись. А она была просто профессиональной любовницей, совмещающей приятное с полезным. Внутри холодная, как айсберг, она неустанно совершенствовала мастерство обольщения и весьма преуспела в этом. Сибилла танцевала, хохотала, кокетничала, рыдала, шептала, пела, грязно ругалась. Давно уже вызубрив «язык жестов», Сибилла не терялась в чужих странах и всегда знала, повёлся «объект» на её чары, или с ним ещё нужно работать.

Как правило, рано или поздно крепость сдавалась, и старательную «Мари» сдержанно хвалил немногословный шеф. В конечном итоге, именно ей решили поручить задание, от выполнения которого в тот момент зависело очень многое. Над Персидским заливом сгущались тучи. Войска США и их союзников концентрировались в Саудовской Аравии, чтобы освободить Кувейт от иракской оккупации.

Впервые в жизни «Мари» выполняла главную, а не вспомогательную роль. Рядом с ней не должно было быть ни резидента, ни радиста, ни связных. Шеф не говорил ей об этом прямо, но намекал — скорее всего, придётся пожертвовать собой. Уйти живой вряд ли удастся. Поэтому и заехала Сибилла накануне «погружения» к бабушке в Чили, боясь, что больше такого случая не представится.

Сколько раз, поселившись в доме очередной жертвы, она подслушивала разговоры из-за портьеры или через дверь, рылась в карманах пиджаков, в ящиках столов, вскрывала компьютерные файлы и шкафы с нижним бельём! «Мари» скрупулёзно фиксировала привычки «Объекта», его слабые места. Изучала распорядок дня, выведывала планы на недели и месяцы вперёд. Если намечалась ликвидация, «Мари», не моргнув глазом, готовила плацдарм, который в нужный момент занимали непосредственные исполнители. А она естественным образом исчезала, оставляя в воздухе запах «Шанели».

«Мари» могла завлечь обречённого в уединённую беседку, выйти с ним на яхте в море, чтобы в нужный момент сбросить ликвидаторам верёвочную лестницу. Случалось ей и усыплять приговорённого, если предполагалось, что иначе он жизнь не отдаст.

Точно так же «Мари» готовилась в любой момент погибнуть сама. Или, что ещё хуже, она могла пойти под арест, на долгое заключение, на зверскую расправу. И этой ночью, когда над заснеженным, придавленным к земле Питером носилась вьюга, а белые вихри разбивались о гранитный памятник в центре площади, Сибилла вспоминала всех, кого погубила. Вспоминала и мысленно мирилась с посланной ей карой.

Вновь и вновь переживая кошмарный сон в самолёте, мучительное, трудное пробуждение, она просила прощения у единственного человека, которого уже не чаяла увидеть. Стефан расплатился своей жизнью за её грехи, ещё не достигнув совершеннолетия. Он не прожил ту жизнь, которую успела прожить его мать. Внук унаследовал от Кармен-Кристины её ужасную судьбу. Он точно так же не пожелал убегать от опасности, оставляя других рядом с ней. Именно Стефан, а не продажная тварь «Мари» оказался достойным бабушки, которая навсегда осталась юной красавицей в сомбреро и красном шейном платке. Теперь, наверное, они уже вместе — в раю…

В зависимости от обстоятельств Сибилла бывала умной и глупой, нежной и брутальной, ловкой и неуклюжей, зрелой и инфантильной. Встав из-за кабинетного рояля, только что закончив исполнять Шопена или Бетховена, «Мари» могла пристрелить хозяина дома из дорогой авторучки. А позже уйти, не оставив после себя и тени подозрений, — ведь ей только что рукоплескали в гостиной. В другой раз, притаившись на террасе, она из своего миленького кружевного зонтика выпустила струю яда, а после присоединилась к собравшимся на «барбекю» гостям.

Она освоила все виды винтовок, пистолетов, автоматов. Взрывала радиосигналом мины, носила перчатки с лезвиями вдоль пальцев, позволявшие быстро и незаметно перерезать человеку горло. Доводилось ей использовать и миниатюрный гранатомёт «Панцеркнакке», который спокойно прятался на руке под курткой.

Такой кандидатуры в «конторе» больше не было, и поэтому шеф предложил представителю «Кидона» использовать её в совместном проекте. Подразделение знаменитой разведки «Моссад», занимавшееся уничтожением врагов Израиля по всему миру, не имело в своих рядах профессиональных убийц столь подходящей во всех отношениях женщины. Она не должна была вызвать никаких подозрений, — в первую очередь из-за своего происхождения. Операцию назвали «Юдифь», потому что в результате Сибилла должна была принести на блюде голову главного противника…

А она не сделала этого. Не выполнила конкретный, сугубо секретный приказ, из-за чего на несколько лет была «забыта» руководством и переведена в разряд «спящих» агентов. Лишь чудом, убедив шефа в том, что выполнить задание не могла даже ценой жизни, она была допущена к второстепенным проектам. Но всё равно Сибиллу считали неблагонадёжной, смотрели на неё с подозрением. И ни на секунду не давали забыть о том, что произошло в девяносто первом году, сразу после освобождения Кувейта.

Тогда, как по команде, вспыхнули мятежи. На юге Ирака восстали арабы-шииты, на севере — курды. От двадцатисемилетней «Мари» зависело, чем закончится эта грандиозная операция, которая должна была изменить расстановку сил в мире. И всегдашняя «отличница» с треском провалила свою миссию.

Теперь, по прошествии шестнадцати лет, когда другие сделали то, что не смогла, вернее, не захотела сделать она, Сибилла чувствовала горечь в душе, и в глазах закипали слёзы. Получается, что пожертвовала карьерой зря. Но всё-таки лишние шестнадцать лет жизни кое-что да значат.

Сибилла наконец-то почувствовала, что засыпает, и мысленно поклялась всё рассказать Стефану о его отце и о своём мучительном выборе между чувством и долгом. А если, не дай Бог, Стефана уже нет в живых, обо всём узнает Артур, и этого достаточно. Больше никому, включая родню покойного Лёвы, не должно быть дела до этого…

Сибилла вышла из стеклянных дверей станции метро «Маяковская» пасмурным вьюжным днём, но на Пушкинскую улицу свернула не сразу. Она вдоволь побродила по тротуарам, навестила несколько дорогих магазинов, в которых ей нравились только зеркальные витрины. В них чётко отражались люди, идущие сзади.

Похоже, московский переполох до Питера ещё не докатился. Во всяком случае, никакого «хвоста» не было. Ничто не мешало пойти к Алпатову, чью фотографию Сибилла увидела сегодня утром, попросив принести в номер ноутбук.

Совершенно непримечательный тип средних лет владел ценнейшей информацией о вовлечении в интимный бизнес питерских солдат и курсантов. Также он перечислял имена VIP-персон, пользующихся этими услугами. Впрочем, именно такие «серенькие» особи, как правило, оказываются самыми результативными стукачами. На них не обращают внимания, им не завидуют, к ним не придираются, их не опасаются. И тем гарантированно губят себя…

Прошедшая огни и воды «Мари» непростительно увлеклась изучением досье и не успела в ресторан к завтраку. Пришлось перед визитом на Пушкинскую забежать в ближайшие «Ёлки-палки», где уж точно можно было ничего не опасаться. На знаменитой телеге, около которой всегда толпился народ, был сервирован шведский стол в русском стиле — больше сорока видов закусок и три горячих гарнира.

С аппетитом пережёвывая варёный картофель, квашеную капусту и грибы, Сибилла постепенно веселела и проникалась особенными, именно здешними чувствами — бесшабашной удалью, озорством и пофигизмом. На неё никто не обращал внимания, пища оставалась безвредной, а путь отсюда — свободным. Больше ничего послепраздничным субботним днём она и не хотела от жизни.

Сытая и довольная, Сибилла не спеша вернулась к Пушкинской. Она в деталях вспоминала, как говорил с ней Алпатов сегодня утром, и не находила никаких огрехов. Да, он согласен встретиться в три часа пополудни. Но прежде чем войти в арку, ведущую к подъезду, гостья должна ещё раз позвонить по мобильному, чтобы он вышел и встретил.

Сибилла прогулялась по Пушкинской до Кузнечного, моментально оценила обстановку. Она поостереглась вот так, сразу, звонить Алпатову. Нужная арка была забрана решёткой. Хозяин, видимо, собирался открыть её изнутри. Правда, замок отпирался и снаружи, кодом, но почему-то об этом Алпатов забыл. Существовал вариант прохода внутрь с кем-нибудь ещё, и тут всё зависело от степени склочности попутчика. Он мог как не обратить на незнакомую даму никакого внимания, так и устроить скандал, категорически отказавшись проводить во двор всяких-разных.

Возвращаясь к Невскому, Сибилла остановилась около кибитки на колёсах, где соблазнительно переливались блестящие, как будто навощённые, овощи и фрукты. Две пенсионерки топтались у окошечка и бурчали что-то друг другу. Но Сибилла словно и не слушала их, закрыв уши затычками плейера. На самом деле это был специальный прибор, позволяющий многократно усиливать громкость. Это давно уже избавляло от необходимости напрягать слух.

— И чего поставили кибитку, тут и народ-то не ходит! А цены-то, цены, мамоньки! Они тут уже неделю стоят, а я только мужика одного видела у этого прилавка. Ведь прогорят же, зачем деньги тратят?!

— Они здесь недавно, что ли? — удивилась другая старуха, потолще и пониже первой. — Я-то тут не живу, к приятельнице на праздники с ночёвкой приехала. Помню, прошлый раз не было этого ларька…

— И никогда не было, я тут сорок лет живу! — подтвердила первая. Она была высокая, в видавшей виды норковой шапке и с таким же воротником. — Кто сюда пойдёт-то, так далеко от Невского? Ещё орут — бизнес, выгода, деньги нужно считать! А сами-то гляди как деньги считают…

Сибилла еле заметно улыбнулась, сделав для себя выводы. И, не ускоряя шага, удалилась от зарешеченной арки. Интересно, Алпатов знает о ларьке на колёсах, как неожиданно возникшем здесь неделю назад, когда началась милицейско-бандитская облава?..

Она вспоминала их с Лёвкой свадебное путешествие в Ригу, когда с ними ездил Артур Тураев. Они стояли на смотровой площадке Ратушной площади, любовались панорамой латвийской столицы, совсем недавно получившей независимость. Тот самый флюгер-петушок вертелся не просто так.

Если ветер дул с моря, петушок поворачивался золотой стороной. Значит, можно было заходить в порт. Если же петушок становился чёрным, вход в гавань закрывался. Жаль, что здесь нет такого петушка. Поди, пойми, можно ли нырять в подворотню, или лучше всё ещё раз проверить.

Если Алпатов о ларьке знает, почему не предупредил? Для этого существуют условные фразы, и хозяин квартиры должен быть в курсе. Если же он не замечает очевидного, значит, у него не всё в порядке с головой. Но, скорее всего, налицо третий вариант, самый нежелательный и обещающий массу хлопот. Алпатов всё знает, но не предупреждает московскую гостью о слежке именно потому, что сам заодно с «оборотнями» и бандитами.

Пока Сибилле предъявить нечего. Досье у неё с собой нет. Оно оставлено в камере хранения теперь уже Московского вокзала. Очень удобно было бы сразу же добавить туда и диск Алпатова. А уже потом, в Финляндии, сделать столько копий, сколько потребуется для достижения максимального эффекта.

Сибилла всегда любила повторять французскую поговорку о том, что лучше быть дома в десять часов, чем в морге — в восемь. И потому на обеспечение собственной безопасности денег никогда не жалела. Сейчас, легко перебежав Невский по «зебре», она прыгнула в заднюю дверь троллейбуса, даже не справившись о номере; это не имело значения. Чисто на всякий случай, по профессиональной привычке, она из конца салона перешла к кабине водителя, ещё раз тщательно проверила «хвост» и высадилась напротив «Гостиного двора». В знаменитом универмаге её интересовали две секции — спецодежды и хозтоваров.

Нырнув в подземный переход на углу Садовой и Невского, Сибилла влилась в людской поток, который втащил её в двери «Гостинки». Оттуда вкусно пахло свежезаваренным кофе. Не торопясь, упругим, спортивным шагом, Сибилла двинулась по галерее. Её вовсе не беспокоило, что уже пять минут назад нужно было подняться в квартиру Алпатова. Ничего, потерпит, не помрёт. А если и помрёт, невелика беда. Обойдёмся и без главы о проститутках-солдатах. Сейчас главное — самой уцелеть, за что уж точно никто поручиться не может.

На Невском она появилась через сорок минут, с большими новенькими пакетами в руках. Села в автобус, на котором и вернулась к Пушкинской. Но там выходить не стала, проехала до площади Восстания, откуда с толпой двинулась на Московский вокзал. Отстояла очередь в туалет, заперлась в кабинке на задвижку. Не обращая внимания на нервные и нетерпеливые крики жаждущих облегчиться дам, Сибилла пробыла в своей кабинке ровно столько времени, сколько требовалось для полной смены действующих лиц этого забавного мини-спектакля.

Когда из кабинки вышла седая пожилая дворничиха в оранжевом жилете, клетчатом платке, с ведром и шваброй в руках, никто особенно не удивился. Вновь выстроившиеся у туалета женщины просто не знали, кто перед этим в кабинку заходил.

Надо было обладать поистине дьявольской наблюдательностью, чтобы узнать в измождённой бледной дворничихе тщательно раскрашенную блондинку, которая прогуливалась здесь больше часа назад. По Пушкинской улице труженица ведра и швабры шла так уверенно и спокойно, будто проделывала этот путь каждый день по многу раз. И потому в зарешеченную арку её пропустили без вопросов. Какой-то очкарик даже придержал дверь, ожидая, когда дворничиха протиснется в узкую калитку со своей ношей.

— Спасибо, милый, дай Бог тебе здоровья! — тонким, сиплым, совершенно не своим голосом поблагодарила Сибилла и вразвалку поплелась к угловому подъезду, где проживал Алпатов.

Там, изучив табличку с указанием квартир и этажей, Сибилла немного поскучнела. Но все же решила взобраться на пятый этаж пешком, чтобы не стать, в случае чего, пленницей лифта. И каждый раз, останавливаясь у подоконника, Сибилла внимательно изучала колодец питерского двора. Но, кроме открытого ящика с песком и нескольких пустых иномарок, она ничего не видела. Оказавшись у металлической двери Алпатова, Сибилла позвонила.

Сначала было тихо, и она успела выругать себя страшными словами, потому что не явилась вовремя. Алпатов мог уйти — день выходной, послепраздничный. Вряд ли мужик будет терпеливо дожидаться ту, которая не соизволила прибыть к назначенному времени. Или с ней что-то случилось, и тут уже ничем не поможешь; или дискета не очень-то нужна. В качестве наказания пусть уйдёт ни с чем или подождёт до ночи на лестнице.

Но всё-таки Сибилла утопила кнопку звонка ещё раз, и тут же услышала мужской голос. Он был испуганный, даже придушенный, словно кто-то держал говорившего за воротник рубашки.

— Кто там?..

— Дворник. Водички горяченькой можно набрать?

Сибилла говорила тем же писклявым и одновременно простуженным голосом, что и у арки.

За дверью, где Алпатов явно был не один, посоветовались и решили открыть. Тот самый мужчина, что был изображён в фотографии в досье Вороновича, стоял в прихожей и с ужасом смотрел на Сибиллу. Он был в спортивных штанах, в футболке и в расстёгнутой лыжной куртке. На босых, без носков, ногах красовались банные сланцы. Все двери, на кухню и в комнаты, Алпатов предусмотрительно закрыл.

— Вот спасибо, а то в доме-то и нет никого! А лестницу помыть велели, и точка! — затараторила словоохотливая дворничиха. — Я-то всегда в другой квартире воду беру, а сегодня их дома нет. Куда идти-то?

— В ванную! — Алпатов, дрожа, как осиновый лист, распахнул перед ней дверь.

Он боялся и тех, кто скрывался в комнатах, и тётку в оранжевом жилете, которая не спеша наполняла пластмассовое синее ведро. Дождавшись, когда хозяин в очередной раз отвернётся, Сибилла прикрепила снизу к ванне миниатюрный передатчик, благодаря которому теперь могла прослушивать эту квартиру.

— Вот спасибо, сыночек! Пойду потихоньку. Прости, что побеспокоила.

И дворничиха вышла на лестницу. Алпатов даже не подумал помочь ей донести тяжёлое ведро.

Когда сзади хлопнула и с лязгом закрылась дверь, Сибилла спустилась этажом ниже и сунула в уши затычки, которые все принимали за плейерные. Но на самом деле они выполняли иную функцию. Через оставленный в ванне микрофон Сибилла прослушивала квартиру. И ничуть не удивилась, узнав, что едва не нарвалась на засаду. Интуиция и здравый смысл уже в который раз выручили агента с кодовым именем «Мари».

Она подумала, что неплохо бы вымыть эту отвратительно-грязную лестницу, а заодно обдумать дальнейшие и действия и послушать, как обстоят дела у Алпатова. Если проколоться сейчас, можно погубить весь проект «Падающие звёзды». И потому лучше уйти, плюнув на компромат второстепенного значения. Самые сладкие куски досье уже в работе, и нужно спасать именно их.

Со стороны картина выглядела совершенно безобидно. Тётка в оранжевом жилете насыпала в ведро порошок и принялась старательно тереть шваброй заплёванные щербатые ступени. Каждый марш лестницы и площадку она предварительно выметала. Под её платком прятался слуховой аппарат; поэтому и говорила уборщица странно, как все глухие — громко и немного нараспев.

Сибилла уже успела удостоиться похвалы от одной из тех самых пенсионерок, что обсуждали на Пушкинской фруктовую кибитку, но ничего ей не ответила. Через десять минут её поблагодарила интеллигентная супружеская пара предпенсионного возраста, и глуповатая дворничиха снова промолчала. Она действительно не слышала этих слов. То, что творилось в квартире, стоило всего остального.

Итак, кроме Алпатова, там целая компания. Они держат связь с кибиткой. Ну, кто бы спорил? Там тоже пост. А, главное, связник давно уже прошёл! Причём, связников оказалось двое, потому что прозвучало слово «они». Ну, не трое же и не пятеро, в конце концов!

Вот это уже что-то новое — какие могут быть «они», если она одна? Вывод — на дворничиху никто не обратил внимания. Сибилла об этом могла только мечтать. За связников приняли кого-то другого. И не только приняли, но и успели задержать. Лучше всего сейчас же и удалиться, пока ребята не опомнились и не захотели проверить ещё и дворничиху…

Плевать, что потратила время и деньги, — зато голову сберегла! Сейчас сунуть всё это барахло куда-нибудь под лестницу — и на вокзал, за дискетами. А оттуда — на Финляндский, где можно спокойно дождаться поезда. Из «Пулковской» Сибилла уже выписалась, и возвращаться туда не надо. А маскарадные эти вещички другим дворникам пригодятся, вместе с ведром и шваброй. Да ещё лестница чистая останется, что тоже нелишне.

Похоже, Алпатов деморализован и напуган, а другие ребята злы, как псы. Они беспрестанно матерятся, орут, даже, вроде, кого-то бьют. Из глубины квартиры доносятся стоны и крики. Потом всё перебивает грохот, сменившийся звоном разбитой посуды.

Всё говорило о том, что нужно немедленно уходить, но «агент Мари» всегда стремилась работать на результат. Не в силах решиться на что-то конкретное, она продолжала драить ступеньки. После уборки на лестнице даже стало светлее, и очередной благодарный жилец спросил, не помоет ли она и окна. Указав на затычки и изобразив на лице крайнюю степень непонимания, Сибилла поспешно поднялась на этаж вверх и почувствовала, что хочет курить.

Но сигарет не было — она уже давно бросила. И потому, выжимая тряпку, Сибилла напряжённо вслушивалась в звучащие за дверью голоса. Она понимала, что произошла чудовищная ошибка, которая может стоить жизни двум молодым агентам по продаже кухонной посуды. На свою беду, они выбрали именно этот дом и добрались до двери Алпатова, где их и схватили.

— Я тебе… говорю… что это они! — После каждого слова Сибилла слышала не очень понятные ей русские выражения. — Ты, блин, понял, что в Москве сопляки всякие приходили, как эти… Из ларька стукнули — идут! Ну, мы их и приняли. Нет, не сознаются! Говорят, что чашками-плошками торгуют. Что с ними делать-то? Делать что с ними, спрашиваю?..

Похоже, мужчина говорил с кем-то по телефону и запрашивал указания.

— Алпатов не знает, они или нет. Вроде, утром взрослая баба с ним говорила. Так ведь позвонить может один, а на встречу явиться другой…

Не совсем поняв, причём здесь блин, агент «Мари» поглубже вставила затычки, отодвинула ведро в угол и прислонила швабру к стене. Теперь всё зависит от того, какие указания получит говорящий. Похоже, он солировал в этой компании, но имел шефа вовне. Эти ребята-агенты не назвали пароль, ибо не знали его. С другой стороны, они могли и не сказать условную фразу, вовремя заметив засаду. А вдруг случилась ещё одна накладка, и они совершенно случайно произнесли что-то похожее на условную фразу?..

— Да толкую тебе — ровно в три притащились, как условлено было. Позвонили в домофон со двора, попросили впустить. Мы и впустили. Теперь у батареи греются, зайчики. Пароль не говорят, всё отрицают.

Сибилла вытерла рукавом куртки пот со лба и вспомнила, что когда она входила сюда, дверь была открыта и подпёрта кирпичом. Звонить в домофон не пришлось — ей опять повезло. Да и опоздание, как оказалось, сыграло на руку. Но никто не мог предполагать, что в субботу, да ещё после праздника, по квартирам начнут ходить торговые агенты.

Впрочем, прошёл мужской день, а впереди — женский. Представители «сильного пола» прямо-таки обязаны порадовать своих хозяюшек. В России более чем где бы то ни было, чтили эту дату. И Лёва Райников каждый год уже с утра поджидал за дверью Сибиллу с дочками, чтобы вручить цветы и подарки. А после весь день честно мыл посуду, вытирал пыль и готовил праздничный стол.

Наверное, потому и погнали на презентации молодых людей, надеясь, что после вчерашнего в это время люди только начнут просыпаться. Но расчёты не оправдались, и ребята угодили в засаду, оставленную совсем не для них.

Рано или поздно они признаются, как шли к Алпатову как связные, потому что свои ошибки демонстрировать никто не любит. А уж такие, как этот хрипатый мужчина, тем более. Он хочет выслужиться перед своим боссом, неважно, «синий» он или «красный». Поэтому непременно сделает торговых агентов агентами своих противников, и много времени на это не уйдёт.

— Пароль? — продолжал консультации руководитель этой группы, пойманный, видимо, на нестыковках. — Сказали про подарки первым десяти покупателям… Все так говорят? А похоже на пароль. Хозяин назвал, правда, другой. Может, темнит? Ненадёжный какой-то чувак. Может, его тоже к батарее пристегнуть? Не надо? Ну, ладно, я вам предложил…

Вся группа, четверо громил в камуфляже и масках, сгрудились около узкого, зашторенного окошка, выходящего в колодец двора. Алпатов, скромно притулившийся на краю собственного дивана, глазами побитой собаки смотрел на перепуганных до шока студентов. Парень и девушка в неудобных позах скорчились на грязном паркете около раскалённой батареи. Весь товар был раскидан по полу и безнадёжно испорчен; коробки раздавлены и испачканы. Теперь студенты думали, что лучше — погибнуть здесь от рук неведомых пьяных злодеев или отвечать перед хозяином за пропавшую не по их вине кухонную утварь.

Они вошли в квартиру, ни о чём не подозревая, как входили во множество других, если позволяли хозяева. На тренингах их учили не обращать внимания на ругань, отбиваться от злых собак, уговаривать недоверчивых, соблазнять нерешительных, с ходу определять платёжеспособность потенциальных покупателей, чтобы не тратить время на бедняков. Они подолгу заучивали преимущества и характеристики каждой кастрюли и сковородки, но никто не учил их оказывать сопротивление при захвате, и поэтому несчастные студенты не успели даже пикнуть.

Теперь они ощущали себя заложниками, и потому старались не сердить похитителей. Этому их тоже учили, но не в фирме, а на плановых занятиях по правилам поведения в чрезвычайных ситуациях.

— Я ещё раз спрашиваю — зачем пришли сюда? — хмуро, устало начал старший группы.

Был он ростом около двух метров, и полтора — в развороте плеч. Сам понимал, что дал маху, и, значит, настоящий связник упущен. Но после трёх часов в квартиру никто не звонил. Получается, человек из Москвы почему-то передумал встречаться. Из всех возможных причин старшой выбрал одну — Алпатов в телефонном разговоре произнёс условную фразу; но никак не мог понять, какую именно. Про уборщицу, просившую набрать водички, никто и не вспоминал.

— Товар хотели показать — я же говорю! — облизывая разбитые губы, торопливо заговорил парень. — Вы нас с кем-то спутали. Мы этого человека, — он свободной рукой указал на Алпатова, — не знаем. В других квартирах никого нет, и только здесь открыли…

— Тебе сегодня звонили когда? — уставился амбал в маске на Алпатова, и тот моментально вспотел. — Говоришь, баба какая-то?

— Да, баба, но не она! — Алпатов кивнул на студентку. — У той голос низкий, а эта пискля. Позвонила часов в десять… Ну, может, в начале одиннадцатого. Договорились с ней на три. Сказала, что будет одна, и пароль назвала совсем другой. Я вам правду сказал, Богом клянусь! Ну, в самом деле! — Алпатов размашисто перекрестился на икону в переднем углу. — Я сам себе враг, что ли? Мало ли, что в Москве было, а здесь всё по-другому намечалось. Да откуда у неё коробки? Она их из Москвы припёрла, что ли? Такого уговора у нас с ней не было, хоть режьте! — повысил голос Алпатов и тут же пожалел об этом.

— Надо будет — зарежем, — пообещал старшой. — А пока всех этих троих… троих, Серёжа… задерживаем до выяснения обстоятельств. Пока побудете здесь — только чтобы без глупостей! — сквозь прорези маски он уставился на белых, как мел, студентов. — Никаких попыток смыться, а то точно мам своих не увидите! Если сюда сегодня больше никто не явится, значит, подозрения усилятся. Будем с вами говорить более предметно, и тогда вы свои печёнки на пол плюнете. Не лучше ли сейчас признаться? Тогда хоть какой-то шанс получите. Подумайте — время пока есть…

Сибилла, опершись на швабру, слушала всё это и кусала губы. Она лихорадочно решала, как поступить. Бежать отсюда, сломя голову, или попытаться спасти несчастную парочку? Они постарше Стефана, но тоже почти дети. Да ещё не очень-то счастливые от рождения, раз нанялись в торговые агенты.

Где-то томится её сын, и ещё неизвестно, можно ли вызволить его оттуда. А вдруг всё уже кончилось, и кончилось плохо? У этих бедолаг тоже есть мамы, которые не дождутся их сегодня. И она, «агент Мари», должна попытаться вызволить пленников, забыв даже о порученном ей досье.

Почему-то Сибилле почудилось вдруг, что именно теперь настал момент истины для неё и для Стефана. Если она не отступит, шагнёт к этой страшной квартире, и дальше, через порог, чтобы спасти невинных людей, Стефан тоже спасётся.

«Их всё равно прикончат, — думала Сибилла. Медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, она всё же поднималась к квартире Алпатова. — Просто для того, чтобы не выдали, никому ничего не рассказали. Даже если наверняка выяснят, что они не связные, уничтожат ради профилактики. Кому нужна головная боль с двумя лишними свидетелями?..»

Сибилле показалось, что она слышит в наушниках сигнал мобильного телефона. Так оно и вышло. Используя последние минуты для того, чтобы окончательно мобилизоваться перед броском, продумать каждый свой шаг, движение и даже мимику, Сибилла стала выжимать тряпку. Потом она поправила платок, потёрла якобы заболевшую от напряжения поясницу.

— Чего-о?! Как кончать? Уходить, что ли? — не мог взять в толк старшой. — Этих… агентов… кончать? А Серёгу? Тоже? Чего стряслось-то? Ну, ладно, потом узнаем. Есть выполнять! — И он отключил связь.

Сибилла только успела подумать, что, к сожалению, не знает плана этой квартиры. И понятия не имеет, сколько там может быть народу. Похоже, что ни во дворе, ни на лестнице они не оставили прикрытия. То ли были слишком самоуверенны, то ли просто не подумали о возможных осложнениях. Связник ожидался один, к тому же женщина, и для чего здесь посты расставлять? И так слишком много чести для этой овцы. Бедные дети, ну зачем вы только пришли сюда?..

За металлической дверью загрохотала музыка, и Сибилла решила, что пора действовать. Сейчас начнётся расправа, а потом соседи расскажут в милиции, что вечером в субботу за стеной гудела пьянка. И три трупа на полу — печальный результат неумеренных возлияний. С другой стороны, этот лязг и вой помешает находящимся в фургончике сообщникам, если тоже «слушают» квартиру, понять, что конкретно здесь происходит.

«Я — грешница! Я — ужасная грешница, но всё-таки я делала в своей жизни и добро. Никогда не убивала невинных, особенно детей…»

С ведром грязной воды в руке она подошла к двери и позвонила. Ответа не было. Музыка грохотала, как горный обвал, заглушая и звонки Сибиллы, и звуки в квартире. Мнимая дворничиха уже не отнимала пальца от звонка, а потом несколько раз ударила в дверь ногой.

Мощный гул прокатился по лестнице, и музыка стала потище. Наверное, там решили, что соседи явились скандалить. Но ведь до одиннадцати вечера ещё далеко, и никто не может заставить нарушителей тишины считаться с мнением окружающих.

«Нет, этим вы не отделаетесь, и всё равно откроете, — думала Сибилла, упоённо звоня и колотя в дверь. — Откроете, потому что я так хочу! Лишь бы не успели за это время кого-то прикончить, а там посмотрим. Войти бы только!..»

Замок неожиданно щёлкнул, дверь открылась, но в проёме возник не Алпатов. Перед Сибиллой стоял один из громил в камуфляже, и от него здорово разило перегаром. Качаясь из стороны в сторону, неловко хватаясь за косяки, он уставился на жалкую фигуру в оранжевом жилете и полушалке. Он не верил, что эта «перхоть» посмела их побеспокоить.

И в ту же секунду тихая дворничиха ловко надела ему на голову ведро с отвратительно грязной водой. Между делом Сибилла успела прозвонить остальные квартиры и теперь знала, что там никого нет. Стало быть, нежелательные свидетели не объявятся.

От неожиданности и большого количества недавно выпитого «качок» грохнулся прямо на пороге, и Сибилла моментально извлекла из его кармана пистолет Макарова. Скорее всего, этот тип или легально служил в милиции, или числился частным охранником. В любом случае, он имел право носить оружие, которое уже никогда больше ему не пригодится…

Обойма была на месте, даже патрон дослан в ствол. И Сибилла больше не думала, стоит кончать всю группу захвата или нет. Она втолкнула «качка» в квартиру, захлопнула дверь и выстрелила ему в сердце, не снимая ведра с головы.

Из-за оглушительного грохота, воя, визга и лязга, почему-то почтительно именовавшихся музыкой, остающиеся в квартире ничего особенного не услышали. И ещё несколько минут думали, что их приятель базарит с нервными соседями из-за чересчур откровенного пренебрежения их интересами.

Они ждали, когда «качок» вернётся, захлопнув дверь перед носами презренных терпил, чтобы приступить к выполнению приказа. Алпатов сидел на кухне и курил одну сигарету за другой, прекрасно понимая, что у него остаётся два пути. Первый — броситься во двор с пятого этажа, второй — ждать, пока ребята в масках, прикончив несчастных студентов, доберутся и до него.

Торговые агенты тоже всё понимали. Они прижались к чугунной батарее, уже не чувствуя боли от ожогов, нанесённых её острыми раскалёнными рёбрами. Лица их были жёлто-зелёными от последнего смертного страха. Черноволосый худой парень беспомощно облизывал губы. Девчонка, медно-золотистая кудрявая блондинка с огромными зелёно-голубыми глазами, почему-то пыталась прикрыть синяки на шее, хотя прекрасно понимала, что жить ей остаётся несколько секунд.

Студенты не сообразили сразу, да и потом не могли понять, почему вместо вышедшего в прихожую «качка» в маске дверь распахнула женщина в оранжевом жилете и клетчатом платке. И уж совсем удивительным показалось то, что в руке она держала пистолет Макарова, который незадолго до этого торчал из кармана пьяного парня, уже несколько часов измывавшегося над ними.

Сибилла сразу же увидела избитых, испуганных детей — именно так она воспринимала пленников. И вместо парня ей померещился Стефан, после чего красная волна ярости хлынула в голову.

Второй выстрел бросил вперёд толстого, с наголо бритой головой, мужчину. Видимо, это был тот самый «баритончик», который пообещал срочно исполнить приказ о ликвидации. К нему и были прикованы отчаянные взгляды студентов, которые смешно и жалко пытались защититься от пуль поднятыми на уровень лиц свободными руками.

Сибилла между делом отметила, что у юноши нелады с сердцем — губы его почернели, а щёки стали голубыми. Но заниматься пленниками ей сейчас было некогда. Оставались ещё как минимум двое амбалов в масках и Алпатов, который неизвестно как себя поведёт.

Музыка благополучно погасила хлопок третьего выстрела — в грудь прибежавшего с кухни напарника первых двух убитых. Из широко открытого его рта фонтаном вылетела кровь — пуля угодила прямо в дугу аорты.

Четвёртый, самый молодой из них, который при задержании смачно облапал девицу якобы с целью обыска, а потом мечтал выпросить её себе для утехи, тоже ничего не успел предпринять. Он явился из сортира, откровенно застёгивая ширинку, и именно в этой позе остался навеки; только грохнулся лбом о рассохшийся от старости буфет.

Убедившись, что серьёзных врагов у неё больше нет, Сибилла привычно обшарила карманы убитых и прямо в дворницком наряде предстала перед Алпатовым. В каждом из этих подонков она видела мучителей Стефана, но ещё не знала, что двое из них действительно входили в группировку Аргента. Освободились они как раз вчера вечером, когда Стефана увезли из подпола заброшенного деревенского дома…

Не впервые Сибилле Силинг-Райникофф доводилось убивать людей, но ещё никогда она не делала этого с таким удовольствием. Стальной, как у робота, безошибочно меткой рукой она поставила эти четыре точки, после которых уже никогда не появится новый текст. Потом шагнула к Алпатову. Тот уползал от неё в дальний угол кухни вместе с табуреткой.

— Слава просил посылку у вас забрать — я как раз во Владивосток улетаю, — буднично, вяло сказала Сибилла. И с удовольствием отметила, что даже не запыхалась.

На неё всё это не произвело особого впечатления, а вот Алпатов был потрясён до глубины души. Это и была та условная фраза, о которой Сергей, конечно же, проговорился мужикам, навеки затихшим в большой комнате и в прихожей.

— Вы… из Москвы приехали? Звонили утром? — пролепетал хозяин квартиры. Сибилла подумала, что он может помереть со страху, так и не передав нужную дискету. — Пожалуйста, не стреляйте!

Он никак не мог взять в толк, почему дворничиха, которая ещё недавно смиренно просила у него горяченькой водички, вдруг предстала в совершенно ином облике. И, главное, с пистолетом в руке! Не забитая глухая бабка, а довольно-таки привлекательная, хоть и седая, женщина держала его под прицелом. И смотрела голубыми глазами — прищуренными, ледяными, безжалостными.

— Я не ожидал… Не думал! — И вдруг, сообразив, что может быть сейчас же уничтожен за предательство, торопливо заговорил: — Они сказали, что детей моих убьют! Но я сейчас всё отдам, обязательно! Дискета в комнате, в буфете. Я вам покажу, где, только не убивайте! Я не мог не впустить их — это же звери…

— Наверное, тебя тоже в задницу имели? — с невыразимым презрением, совершенно другим голосом, низким и властным, сказала бывшая дворничиха и качнула дулом пистолета.

Алпатов уловил еле заметный акцент и испугался ещё сильнее. О женщинах-снайперах, известных как «белые колготки», ему приходилось слышать не раз.

— Идём в комнату! Но если хоть раз дёрнешься, их догонять побежишь…

Сибилла пистолетом указала Алпатову на четыре бездыханных тела. Студенты у баратреи тоже лишились чувств, а у парня на губах выступила розовая пена.

— Где диск?..

— Вот! Вот, пожалуйста…

Алпатов, выдвинув изнутри буфета какой-то мудрёный ящичек, вытащил пакет с несколькими дисками, отобрал один.

— Если не верите, можем на комп поставить, в другой комнате!

— В твоих же интересах не дурить, — всё так же зловеще-спокойно сказала Сибилла. — И никто тебя тогда не спасёт, так что давай-ка помоги мне немного…

Она не сомневалась, что Алпатов передал именно нужный диск, потому что люди в его состоянии обычно не отличались особой изобретательностью. Они готовы были отдать ещё и не то, лишь бы отвести от себя смертельную угрозу.

— Мне очень некогда, поэтому давай-ка освободи ребятишек и вызови им «скорую». Мальчику с сердцем плохо — наверное, порок не долечили…

— Да-да, сейчас, минуточку… Не знаю, где у них ключи от наручников!

Алпатов явно боялся прикасаться даже к мёртвым амбалам. А, может, он изначально боялся покойников.

— Вы не можете в карманах у них глянуть? Вон, у Георгия, скорее всего…

Он указал на тело бритоголового, со складками на затылке.

— В правом кармане брюк, кажется… Господи, какой ужас здесь творился! Нас всех троих убить хотели, а тут вы… Даже не знаю, как отблагодарить вас… Простите, имени вашего не знаю! У меня жена и детей двое… Как бы они остались-то? И за что, самое главное?! Я бы как камень молчал — себе дороже. Что же такое делается — на всякий случай людей стрелять?! Вы только не думайте, что я как-то причастен к этой засаде. Они сами пришли. Ждали вас неделю, являлись периодически. Сказали, что если «маяк» вам дам в разговоре, сразу же детей прирежут. На даче семья, в Александровской, в заложниках у них. Не мог я отказать, понимаете?! Не мог!..

— Слушай, помолчи немного, а?

Сибилла наконец-то отыскала ключи, но только не у Георгия, а у молоденького сластолюбца; и не в брючном кармане, а в нагрудном. Швырнув ключи глупо и счастливо улыбающемуся Алпатову, она тяжело вздохнула.

— Открывай наручники, и тащи ребят на тахту…

Алпатов долго не мог попасть трясущимися руками в замок, и Сибилла терпеливо ждала, пока, наконец, он справится. Музыка так и металась по просторной, с высоким потолком, комнате, отдаваясь от стен. Сильная вибрация заставляла вздрагивать даже лежащие на полу трупы.

Освобождённая первой девушка еле разогнула ноги и неверными шагами направилась к тахте, пугливо огибая убитых и лужи крови. Туда же Алпатов притащил и бесчувственного парня. Сибилла помогала ему, не выпуская из рук пистолета. Студенты лежали теперь рядом, как влюблённая пара, но лица у них были равнодушные, а глаза — пустые.

— Теперь звони в «скорую», — распорядилась Сибилла. — Потом я тебя подстрахую, чтобы взрослые не заругали.

— Да-да, конечно! Сейчас, сейчас… — Отрывочные, разрозненные, иногда даже бессмысленные слова сыпались из уст Алпатова, как горох. — Мне бы только водички попить… В горле пересохло совсем… Ведь чуть не убили!

— Вызовешь врачей и попьёшь. Пока едут, времени хватит.

— А что сказать-то им? У парня сердце прихватило? — Алпатов тыкал пальцем в кнопки мобильника. — Про этих не хотелось бы… А-а, всё равно, придут — увидят. Вы уж подстрахуйте, как обещали, за ради моих детей…

— Дружок, мы время теряем, — мягко напомнила Сибилла и пошевелила пистолетом. — Все благодарности потом. Мальчик и умереть может…

После того, как Сергей вызвал врачей, Сибилла выполнила обещание. Скотчем заклеила ему рот, отвела в уборную, шнурком от ботинка связала большие пальцы рук, но запирать дверь не стала. Потом забрала из ванной микрофон, вернулась в комнату и решила, что милицию вызовут врачи, а ей надо уходить. Но всё же не сдержалась и погладила по головам освобождённых пленников. Потом с сожалением оглядела раскиданные по комнате сковородки, кастрюльки и одноразовые тарелочки, после чего удалилась. Дверь в квартиру оставила приоткрытой, чтобы прибывшие медики сразу это заметили.

Музыка, гремящая на пятом этаже, была слышна и под лестницей. Там, у входа в подвал, Сибилла оставила швабру и жилет с полушалком. Из зарешеченной ярки на вечернюю Пушкинскую улицу вышла длинноногая блондинка в короткой куртке и узких джинсах. Беспечно цокая каблуками, она проследовала мимо фруктовой кибитки и вместо с шумной толпой пересекла Невский.

На сей раз, она выбрала не троллейбус, а маршрутку. Изящно впорхнув в «газельку», она ослепила пассажиров улыбчивыми ямочками и попросила передать водителю плату за проезд.

Неповторимый Петербург, неповторимый,

Ты стал для каждого из нас необходимым.

Навек единственным на свете и любимым…

Магнитола пела в кабине водителя, и Сибилла слушала эту песню, полузакрыв глаза, вся расслабившись. Она безвольно плыла вместе с маршруткой в потоке огней и автомобилей; река эта звалась Невским проспектом. Под сырым холодным ветром колыхались рекламные перетяжки, заманчиво светились многочисленные витрины, бежали по фасадам домов русские и латинские буквы.

И единственное, что раздражало агента «Мари», — запах грязного ведра, исходящий от рук, которые она перед уходом от Алпатова несколько раз протёрла специальными салфетками, удаляющими следы пороха.

С порохом салфетки справились, а вот с запахом грязи и плесени — не смогли. И поэтому Сибилла торопилась на Финляндский вокзал, чтобы в туалетной комнате несколько раз вымыть руки с душистым мылом. Но прежде ей нужно было завернуть на Московский вокзал и забрать из ячейки основную часть «досье Вороновича».

Красуйся, град Петров,

Красуйся, град Петров,

И стой неколебимо…

Песня закончилась, а следующую Сибилла уже не услышала. Она снова вышла у «Гостинки», но, в отличие от первого раза, спустилась в метро, чтобы как можно скорее закончить этот этап операции «Падающие звёзды».

— Кирюш, как там, вспомнил Алпатов, кто стрелял в его квартире? Ведь не может быть, что начисто память отшибло. Четверых ведь потеряли…

— Наших там двое было, а двое — Митька, — поправил Кирилл.

— Всё равно наши, раз вместе работали. Но это — в последний раз, братишка. Нам нужно решать, как вылезать из дерьма. Иначе — карачун…

Генералы Василенко обедали постно, но вкусно. Их стол, накрытый на две персоны, буквально ломился от различных кушаний. Они начали трапезу с морковного салата с мёдом и орехами, потом перешли на борщ с грибами. Попробовали рассыпчатой гречневой каши, фасоли с луком, бухарского плова с сухофруктами. А закончили обед напитком из брусники и клюквы.

Алкоголь они не употребляли уже несколько дней — с тех пор, как на совещании у замминистра Алексею Григорьевичу задали несколько вопросов, на первый взгляд обычных, рутинных. Но на деле слова эти таили в себе нешуточную угрозу, и опытные генералы прекрасно все поняли.

В тот же день случился, как назло, совсем уж непредвиденный скандал, который грозил смести не только самих Василенко. Он угрожал всей верхушке Министерства, и потому срочно требовалось найти виноватого, так называемый «громоотвод», показательную жертву.

Справедливо полагая, что жертв может оказаться две, причём с одной фамилией, братья не на шутку запаниковали. Они почти не расставались. Каждый боялся остаться в одиночестве, без поддержки, помощи и утешения. А наиважнейшее решение следовало принять немедленно — для спасения самих себя.

Закончив обедать, они ушли в гостиную, оформленную в «северном» скандинавском стиле. На полках, диванах и стульях здесь лежали тёплые шерстяные коврики с вытканными на них оленями, собаками и молниями. За стеклянной стеной скрипели под ветром сосны, валил бесконечный снег, посвистывал ледяной ветер. А рядом жарко пылала изразцовая печь, тёплым медовым светом лучились стены, пол и потолок в гостиной. В тон дереву были подобраны шторы, обивки, покрывала, даже морские камешки, разбросанные на стеклянном журнальном столике.

Жена Кирилла Хельви обожала именно эту дачу, а не помпезную виллу на Рублёвке. Здесь было очень много стекла, самого разного — прозрачного, как крепкий лёд на водоёме, и белого, будто сметана. Стекло было и огранённым, под хрусталь, и тонким, совершенно гладким. Хельви, даже разбогатев, так и не смогла привыкнуть к любимой русскими роскоши. Считала её блажью и дурью, отвратительной азиатчиной, с которой европейцы просто обязаны бороться, а не перенимать её от дикарей.

Сама хозяйка так и не рассталась с лёгкой, удобной, многофункциональной мебелью. Она попросила повесить простенькие, закрытые и открытые, полки. Деревянные поверхности мебели не были покрыты модным золотым напылением. Кирилл не сумел отучить её выбирать диваны лаконичных форм и кровати простейших каркасов, покрывать кресла льном и хлопком, а не шёлком и бархатом. Яблоки у Хельви всегда лежали на фамильном плетёном блюде, комнатные цветы росли в керамических горшках и капустных кадках. В одну из многочисленных стеклянных ваз Хельви любила насыпать свежие опилки, чтобы тёплый уютный дух распространялся по дому.

И если раньше Кирилл пенял жене за это, один раз даже обвинил её в дурновкусии и плебействе, то сейчас он захотел говорить с братом именно здесь — в симпатичной, светлой, прозрачно-солнечной комнате. Да, именно такой и казалась она, несмотря на вечер, вьюгу и холод.

— Карачун будет Митьку, а не нам, — медленно, тщательно обдумывая каждое слово, произнёс Алексей Григорьевич. — Для того мы с тобой и встретились именно здесь, где уж точно нас не ждали, чтобы обсудить этот вопрос. Другого равноценного выхода у нас нет, а исчезновение со сцены такой одиозной фигуры разом решит все вопросы. Нужно сделать так, чтобы наш друг не смог возражать и опровергать, когда придётся давать объяснения не только в Министерстве, но и в кабинетах повыше…

Алексей завёл глаза к потолку. Потом он снова посмотрел на огонь, на взлетающие в дымоход искры, на старинную кочергу, которой он время от времени помешивал в печке.

— Кирюш, надо как следует отрепетировать пьесу — от пролога до эпилога. Нам с тобой повезло в том, что под рукой, в Москве, оказался Князь Серебряный. Последний его подвиг потряс даже видавших виды оперов и следаков — это мне сегодня со всей ответственностью доложили. Такого и в девяностых годах не было — не только в Москве, но даже в провинции. Кажется, Аргент достиг вершины в своей живодёрской карьере, и пусть утешится этим…

— Митёк сказал, что взбесился и плохо помнит, какие отдавал приказы. Тураев, наверное, специально такого связника взял — с резко повышенным болевым пределом.

Кирилл закурил на сей раз не сигарету, а короткую трубку, а в табак подмешал немного анаши. Он почему-то сейчас опять вспомнил застрелившегося сына — его соломенные волосы, светло-голубые глаза, покрасневшие веки, бессвязную речь. Раскрашенная физиономия беспутной дочери Мальвины всегда вызывала у отца желание облегчиться над раковиной.

Наплодил, блин, наследничков! Наверное, нечего Бога гневить — прибрал, и ладно. Теперь неизвестно, как получится завести новых и вырастить их совсем другими, нежели старшие брат и сестра. Кажется, Хельви нашла суррогатную мать, и теперь нужно срочно оформить все документы. С врачами в репродуктивном центре все вопросы уже утрясли.

— Тураев тоже не по уши деревянный. Знал, что его человека могут схватить и… как бы помягче выразиться… допросить с пристрастием. Другое дело, что найти такого трудно, и в массовый героизм советских людей в застенках гестапо я давно уже не верю. Сколько таких на самом деле? Один на тысячу, на сто тысяч, на миллион? Понятия не имею. Тарзан хренов, он же на Рублёвке как обезьяна по крышам и заборам скакал! Насилу удалось колено ему продырявить… Из-за этого приходится Хельви всё время под присмотром держать — чтобы никому не проговорилась. Она ведь видела всё и никак не может забыть. Её, конечно, понять можно. Но ведь своя рубаха ближе, как говорится… Да, знаешь, Лёш, существует на свете человек по имени Тим Кридланд. Его прозвище — «Замора — король пыток». Он ещё в детстве шокировал одноклассников, когда спокойно протыкал себе руки иглами, шутя выдерживал любую жару или холод. Теперь он на глазах у восторженного зала глотает шпаги, прокалывает шею и конечности вертелами. Бывает, что сжирает верёвку, а потом прямо на сцене извлекает её с помощью скальпеля и хирургических щипцов. Учёные не смогли пройти мимо и установили, что Кридланд способен терпеть совершенно непереносимую боль благодаря редким качествам своего организма. Теперь можно смело заявить, что второй подобный экземпляр существует у нас. И я даже имел честь беседовать с ним. Правда, тогда я не знал, что передо мною сидит невиданное чудо. С виду — обычный парень. Симпатичный, конечно, высокий, тренированный. Но таких на свете много… — Кирилл хотел ещё что-то добавить и махнул рукой. — Митьку очень хотелось узнать, где находится досье, и взять его раньше нас. Мы уже не раз говорили с тобой об этом. Для нашего друга-бандита самоубийственно допустить, чтобы мы прочитали «слив» первыми. Ведь подлинный автор — он; в этом уже нет сомнений. И вот появилась возможность выхватить дискеты прямо у нас из-под носа. Но для этого следовало любой ценой развязать язык Силингу. С «химией» ничего не получилось — я уже объяснял, в чём дело. И я понадеялся на Князя Серебряного, у которого был личный интерес. Да и переводчику со шведского я не очень верю. Ну его… сам знаешь куда. Об одном ни я, ни Митёк не знали — о повышенном болевом пределе и полном отсутствии каких-либо эмоций. Благодаря слабой чувствительности и фантастическому бесстрашию парень молчит уже целую неделю! Неделю! У Аргента! Да у него за пять минут раскалывались вовсе не слабые люди!.. Как ни крути, он действительно вынудил отступить самого Андрея Озирского, до тех пор остававшегося непобедимым. А теперь бывший питерский супермен, ставший графом де Боньер, живёт на собственном острове в фамильном замке, катается на огромной яхте по морям и океанам. Но никакого удовольствия не испытывает, постоянно помня о поражении от Аргента. Он вынужден был бежать из России, а Митёк там остался и привольно жил… вот до этого времени. Чего они там только со Стефаном ни делали! И огонь, и кислота, и ток, и… Короче, переломали ему чуть не все кости и сняли половину кожи. В конце концов от парня одни лохмотья остались. Он без сознания уже был, но ничего Аргенту не отвечал. Тот сперва хотел его сжечь заживо в бочке с бензином. Ведь выпускать в таком виде ни в коем случае нельзя… А потом другую кару изобрёл. «Раз не сумел развязать его язык, так разрублю его к дьяволу! Нравится ему молчать — пусть молчит вечно!» Ну и… Ребята у Митька послушные. Приказал выдрать язык — выдрали…

— Прямо сердце зашлось! — Алексей Григорьевич потёр грудь под верблюжьим свитером. — И, самое главное, что не сам же Аргент парня на улице схватил. Мы его отдали «браткам», чтобы самим не пачкаться. Понадеялись на Митька и облажались, как фраера. С кем не бывает… И вот именно для того, чтобы друг бандит об этом никому не рассказал, надо принять меры. У него ведь могли остаться доказательства — диктофонная запись, например… Мы же Аргента не обыскивали. Так вот, замолчать придётся и ему. Пусть его язык останется на месте, но Князь Серебряный всё равно не сможет им воспользоваться. И тогда даже досье, которое от нас всё равно уже уплыло, будет выглядеть как пасквиль на честных милицейских генералов, которые здорово осложняли жизнь «братве». На сумасшедшего изувера, которым Аргент прослыл давно, очень много можно повесить. Да что там много — всё! И пресса, и общественность, и наше начальство не станут испытывать к этому уроду ни малейшего сострадания, какой бы жуткой ни оказалась его кончина. А славу победителей одного из самых кошмарных главарей ОПГ мы поделим между собой, и больше никому не отдадим ни крошки. Ну, разумеется, поблагодарим начальников за чуткое руководство, хотя они ни в зуб ногой… И ответим на их похвалы: «Служу России!» Как ты на это смотришь, Кирюш?

— А как мне смотреть? — Младший брат опять помешал кочергой в печке. — Другого выхода у нас всё равно нет. — Кирилл о чём-то задумался, потом щёлкнул пальцами. — Ну, вот бывают же чудеса на свете! Этому Стефану сам чёрт ворожит… Конечно, немым останется, если выживет. И сможет ли ходить — большой вопрос. А как танцевал «Под звёздами» — моя невестка до сих пор вспоминает! Ведь Аргент хотел его на свалке в мусоре схоронить, чтобы никто и никогда не докопался. По-другому от трупа не избавиться. Земля промёрзлая, сугробы высокие — в лес не закинешь. Крематории теперь этим не занимаются, так что нужно было извернуться. Он говорит, что за Уралом многих так зарыл, и никто не нашёл. В мусоровоз Стефана закинули, когда он уже почти холодный был. Крови-то потерял много, сам понимаешь. Специально такую машину выбрали, чтобы его в кузове ещё и прессом прижало для верности. Повезли на ближайшую свалку вечером, когда жуткая вьюга поднялась. А тут, как назло, патруль повстречался. Гаишники с подставной «скорой» проверяли, пропускают ли медиков на дорогах. И ведь дёрнул нечистый водилу этой «мусорки» не пропустить «подставу» с сиреной! Его, конечно, сразу припёрли. Стали нотацию читать, пригрозили прав лишить на три месяца или взять штраф. А водила видит, что это не обычный пост, и бакшиш тут не прокатит. Прав тоже лишаться не хочется, как ни крути. Он и шепнул гаишнику, что у него в кузове труп едет. Те даже не поверили — решили, что зубы заговаривает. Но поскольку мужик весь трясся от ужаса, решили посмотреть. Он всё повторял, что сам сдался, фактически с повинной пришёл…

Кирилл подошёл к стеклянной стене и задёрнул льняные кремовые шторы с зигзагами.

— Никто уже и не сомневался, что это труп, — продолжал он, возвращаясь в кресло. — А когда тело вытащили, обнаружили слабый пульс на сонных артериях. И это после того, что с ним сделал Аргент! И ведь ещё нужно обморожение добавить — голым в «мусорке» лежал. А когда приехала настоящая «скорая», бригаду замутило. Такой кусок мяса среди отбросов, да, как оказалось, без языка…

— И как теперь наш герой?

Алексей вертел в руках свой позолоченный мобильник. Этим аппаратом он никогда не пользовался на службе и носил с собой для связи с нужными людьми.

— На поправку идёт?

— В реанимации, конечно, но динамика положительная. Сейчас лежит в «Склифе» под охраной. Было уже несколько операций, и столько же ожидается. В «мусорке» израненному лежать — не полезно. Присоединилась инфекция, заявили о себе ожоги. Короче, не знаю, как в нём вообще душа удержалась. А вот гляди-ка! Не судьба, значит. Как тем питерским студентам — им тоже жить суждено. А что там стряслось, Лёш? Так и не доискались?

— Ну, давай прикинем! — снова загорелся Алексей.

Он уже хотел набрать номер и отдать самый важный на данный момент приказ, но решил повременить. Аргент должен был покинуть Москву лишь завтра утром. Правда, планы взбешённого провалом «братка» могли поменяться, и на этот случай Алексей пустил за ним «наружку».

— Знаю, что Алпатов в психушку попал. Глючит его сильно. Всё про какую-то бабу лопочет. Она сначала под видом дворничихи горячую воду в его ванной набирала, а потом ворвалась в квартиру с пистолетом. Кстати, дворницкий жилет и швабру нашли в подвале, а на голове у одного из убитых было ведро; кругом разлита грязная вода. Так что здесь никаких глюков. Трое застрелены в сердце, один — в затылок, почти в упор. Ювелирная работа, говорят эксперты. Дворничиха эта — профессионал высочайшего класса. Между прочим, тот, у которого ведро на голове, только из Москвы прибыл. Вызвали его для допроса связного. До этого со Стефаном работал. Язык ему вырывал, к слову сказать. За такое всегда Бог накажет, — подвёл итог Алексей и налил себе из стеклянного кувшина ещё морса. — Интересная личность возникла на нашем горизонте, не находишь? Во-первых, это женщина, причём действующая в одиночку. Ни Алпатов, ни студенты «Техноложки», Савинцев и Елизарова, ничего не говорили об её спутниках. Кейс с Курского вокзала тоже забирала женщина. Для такого аса сменить внешность — раз плюнуть. Она просекла засаду и приняла меры…

— Лёш, Алпатов припомнил, что по первости женщина показалась ему пожилой, какая уж точно не могла стрелять. Да ещё глухая, с аппаратом. Но потом он понял, что ей не больше сорока, и слышит дамочка, как кошка. Она высокая, стройная, но совершенно седая. Стрижка ёжиком — так удобнее парики менять. Глаза голубые, голос низкий. Ведёт себя очень уверенно, стреляет без промаха. Явно привыкла распоряжаться и самостоятельно принимать решения. Кстати, когда по вызову Алпатова к нему приехала «скорая», его нашли в сортире. Он был связан за большие пальцы рук — очень простой и надёжный способ лишить человека возможности действовать. Рот заклеен скотчем — видимо, для того, чтобы дал ей спокойно уйти.

— А кто «скорую» вызывал? Там же запись ведётся. И голос должен остаться. Кроме того, милиция выезжала…

Алексей через плечо смотрел на брата, который, стоя у простенькой полочки, рассматривал керамических рыбок. Их когда-то давно разрисовал красками Мирон и подарил Хельви на день рождения.

— «Скорую» вызывал сам Алпатов. Говорит, что она под дулом пистолета заставила. Кстати, «волына» принадлежала Митькиному пацану, так что почерка своего оружия мадам не подарила. После того, как Алпатов поговорил с диспетчером, оставила его в сортире и удалилась. А приехавшие медики, как положено, вызвали к трупам милицию и «следака». Да, вот ещё… Наверное, важно. Алпатов заметил, что дама эта говорила с акцентом типа прибалтийского или похожим на таковой. Внешне она северного, скандинавского типа. Только кожа слишком смуглая, даже желтушная какая-то…

— Ещё только ихних снайперш нам не хватало! — раздражённо сказал Алексей, но, похоже, особенно не заинтересовался. — Кто такая? Запишем в загадки. Но у нас и без того хватает проблем. Тураева до сих пор не нашли? Не нашли! Даже на след не напали. Хотя теперь это неважно — досье в Москве нет. Но расслабляться не стоит. И Тураева продолжим искать. Не навек же он затараканился, в самом деле! Если с матерью что-то случится, непременно выползет. Как бы это ни было опасно, придётся прибегнуть к варианту «Гамма». И начать следует до того, как Князь Серебряный исчезнет навсегда…

— Ты на него и это хочешь повесить? — Кирилл поставил керамическую рыбку на полку, чтобы не уронить и не разбить. — Не много ли?

— Нет, не много. Наш друг-бандит должен унести с собой как можно больше, и надо успеть его нагрузить. Всё будет выглядеть естественно до зевоты. Ничего не добившись от Стефана, «братки» решили выманить Артура другим, ещё более верным способом. Они возьмут заложников из числа родных Тураева, а позже главарь трагически погибнет. Такое у «братвы» сплошь да рядом. Он-то погиб, а заложники исчезли. «Быки» стерегут их в надёжном месте, ожидая, пока у бывшего мента с Петровки проснётся совесть. Из-за него непоправимо пострадал пятнадцатилетний мальчишка. А теперь он хочет и родную кровь пролить?

Алексей бросил берёзовое полешко в печку и выпрямился, словно полководец перед сражением.

— Решено — вариант «Гамма» под ответственность Митька. Ему уже всё равно — лишний грех не в тягость…

Кирилл молчал, не зная, стоит ли возражать брату, но ничего не мог предложить взамен. Вариант «Гамма» был одним из жемчужин «досье Вороновича», и поэтому применять его было крайне опасно. Дискету уже могли вдоль и поперёк изучить очень далеко от Москвы и сейчас догадаться, кто на самом деле похитил Нору Тураеву. Но если «слив» ещё в столице, и его пока не изучали, смысл в применении «Гаммы» имеется. Ведь Артур Тураев до сих пор не возник в поле зрения. Значит, ему есть что скрывать и прятать…

В соответствии с этим планом, на сцену выходила новая группировка. Она частично состояла из бывших, чаще всего проштрафившихся ментов. Частично — из настоящих уголовников. Банда и совершала преступление против намеченной жертвы. Немало наград и ценных подарков, а также звёздочек на погоны заработали братья Василенко, сражаясь со своими же «пацанами». Случалось, что членов банды сдавали, но чаще «мочили» при задержании, чтобы они гарантированно молчали.

Именно эту «фишку» всегда и держал про запас Алексей — она ни разу не давала сбоев. Действия группы облегчались тем, что в её составе были люди, носящие милицейскую, а также гаишную экипировку. Они были способны остановить машину и усыпить бдительность даже самого осторожного человека. Кирилл не стал спрашивать, кого конкретно хочет взять брат. Точно — Нору Тураеву, за которой следили уже так давно и пристально, что изучили все её маршруты и привычки.

Лёха идёт ва-банк, но иначе не узнать, где находится досье, и кто его сейчас читает. Кроме того, вина за это похищение в любом случае ляжет на Аргента. Их начальство радостно схватится за эту соломинку, потому что никто не захочет отвечать на подчинённых-«оборотней».

— Кстати, у палаты Стефана Силинга в «Склифе» стоит моя охрана, — сообщил Кирилл. Брат молча показал ему большой палец. — Ребята очень внимательно следят, кто к нему приходит. Но пока замечены только бабка с сёстрами. Да, ещё Борис Рубанов интересовался — папа его подружки. Эмилия тоже в больнице, только в другой. У неё менингит, осложнение после пневмонии. О том, что случилось с бой-френдом, девчонка узнает нескоро. Но вот кто меня по-настоящему волнует, — продолжал Кирилл, — это Сибилла Силинг, его мать…

— Так и не появилась? — оторопел Алексей, выходя из мрачной задумчивости. — До сих пор в неведении? И где такую Райников откопал? Парень у неё, конечно, геройский. Именно такого мужа я бы пожелал своей дочери, если бы она у меня была. С Сибиллой, значит, глухо?

— По крайней мере, к сыну она не приходила и поблизости не мелькала. У меня в агентуре Арсений Райников, кузен покойного Лёвы. Он обязательно сообщил бы о прибытии Сибиллы. Правда, Арсений обещал поспрашивать у Доры Львовны, потому что несколько дней её не видел. За это время обстановка могла измениться. Кроме того, Дора Райникова — близкая подруга Норы Тураевой, что, несомненно, придётся учесть при осуществлении варианта «Гамма»…

— А с убийством «мамки» как у тебя? Разобрался по-быстрому?

Алексею не терпелось скорее приступить к делу, но перед этим он хотел прояснить все без исключения вопросы.

— «Нарка» одного подставили. Он уже такой, что сам вспомнить не может, что было с ним, а чего не было. Внешне здорово напоминает Стефана, только ростом поменьше и фейсом пострашнее. Повернули дело так, что в суматохе и темноте у «Каширской» перепутали его с Силингом. А тот слишком уж подозрительно себя повёл, да ещё к троллейбусу прицепился. Ничего, тут всё нормально, правдоподобно…

— Нет, мать-то какова! — Алексей удивлённо покачал головой. — Муж на кладбище, сын в реанимации, а она и ухом не ведёт. Арсений говорит, и к дочкам не приезжала?

— В том-то и дело! Когда она появится в Москве, ты первый узнаешь, не волнуйся. Кстати, позавчера возвратился из командировки Яков, отец Арсения. Сын ещё раз получил подтверждение, что Тураев просил его помочь собрать досье или, по крайней мере, дать ключи от квартиры на Каланчёвке. Но когда Яков предложил Тураеву Арсения в качестве связного, тот категорически отказался. А Арсений, узнав об этом, донельзя оскорбился. Артур-то его подкаблучником обозвал, который без жены шагу сделать не может. С такими в разведку, понятно, не ходят. Я и подобрался-то к Арсению через его супругу Катерину. Пообещал её spa-салонам режим наибольшего благоприятствования, если уговорит мужа делиться кое-какими наблюдениями. Она второй ключ от каланчёвской квартиры передала, который Яков на всякий случай оставил. А потом доказала мужу, что с милицией ссориться не нужно. Катя — вообще бесценный осведомитель. Ей удалось на одной из закрытых вечеринок, оставшись незамеченной, увидеть вместе родителей Артура Тураева, которые оживлённо о чём-то беседовали. Нора Мансуровна счастливо улыбалась. Если речь шла об их сыне, значит, его прячет диаспора. Она-то, похоже, не в теме, и в этот момент получила привет…

— Отлично! С диаспорой тоже поработаем. Не выдадут Тураева — пусть готовятся к наездам и проверкам. Им жить в Москве — должны понимать… — Алексей подбросил телефон на ладони. — Уж чего у Тураева не отнимешь — так это мощного интеллекта и сыщицкой интуиции. Где бы он был сейчас, выбери себе в связники вместо Стефана Силинга Арсения Райникова? Хоть и не в масть нам его добродетели, но наблюдать за работой мастера всегда приятно. Правда, всего он предусмотреть не может. Например, варианта «Гамма»…

— Да, хитёр волчара! — согласился Кирилл. — Петруничев вспоминает, что он всегда так и действовал. Одинокий волк под луной — такой герб был у чеченских сепаратистов. И в этом — весь Артур. Никогда не знаешь, что он выкинет. А в конечном итоге всегда оказывается прав. Кто разглядел бы в «золотом» мальчике, пресыщенном, избалованном, да ещё склонном к нарушению закона, настоящего героя? А Тураев разглядел! И все слабости Арсения просёк с первого просмотра. Мы с ним оба на Катерину немедленно обратили внимание, но только с разных позиций. Для меня Катя оказалась находкой, для него — препятствием. Но это ещё можно было предположить. А вот Стефан… Утончённый европеец, пусть даже с некоторыми странностями! Он же четыре языка знает… знал… даже не соображаю, как теперь говорить. И вдруг — какой-то невероятный, азиатский, даже первобытный фанатизм!

— Да, Кирюш, враги у нас с тобой непростые. И это с какой-то стороны даже интересно. Но мне всё-таки питерская история покоя не даёт. Что-то мне там не нравится. А вот что именно, не могу сообразить. Чёрт с тем, что баба эта унесла диск с материалами по Питеру! Сами по себе они дёшево стоят. Но вдруг она и остальные носители прихватила! Профи такого уровня Тураеву не нанять — у него на это сейчас денег нет. Значит, её нанял кто-то другой. Получается, что с выходом Артура из игры все наши злоключения не закончатся. А вот какие возможности у приславших эту мадам? Судя по всему, не маленькие. И будет очень здорово, если всё удастся повесить на Аргента, таким образом зачистив концы.

— Четверых мощных пацанов завалить в одиночку, да ещё после этого мимо поста в ларьке пройти незамеченной! Это же экстра-класс, понимаешь?!

Кирилл, несмотря на вполне понятную тревогу и желание уйти из-под удара, не мог не отдать должное противной стороне.

— Факт, что не наш человек, а «контора»! И на кого работает, неизвестно. Думаю, подобных женщин здесь в обойме вообще нет. Значит, досье уйдёт из России, если ещё не ушло. Но не это главное, Лёш, не это! Важно, захотят ли на Петровке и на Житной нам поверить. Надо сделать так, чтобы они захотели. Но если здесь такие «профи» играют, то на простого заправщика дело не замкнут. Вопрос — стоит ли заниматься его матерью и дочкой? Вполне возможно, что дело ведут уже совсем другие люди. И ждут именно этого нашего промаха, специально переключая внимание на Тураева. Я, Лёш, Алпатову не до конца верю. Тип скользкий, трусливый. Маму родную продаст — если не за «бабло», то со страху. И эти студенты, что забрели к нему с кастрюлями… Тоже никакой подлянки нельзя исключать. Я теперь от собственной тени шарахаюсь — ни за что поручиться не могу. Почему этой дворничихе открыли дверь, причём два раза? Использовал Алпатов при телефонных разговорах с ней «маяки» или нет? Оставил на лестнице какой-нибудь знак или не оставил? Может быть и так, и этак, а потому лучше всё предусмотреть.

— Главное, Кирюш, линию защиты выстроить. Мы с тобой знаем, что мог собрать на нас Князь Серебряный, и от этого оттолкнёмся. Как в том анекдоте, помнишь? «Чем отличается хомяк от крысы? У крысы пиар хуже!» Вот и мы должны учитывать, что пиар у нас лучше, чем у Аргента. Особенно теперь, когда он сам себя превзошёл. Если он способен у парня язык вырвать, неужели на ментов пасквиль не накарябает? Может, мы о чём-то не знаем, так и не должны знать. И надо так сделать, чтобы этот кошмар со Стефаном непременно в прессу попал, на телевидение. Тогда всё внимание достанется Аргенту, весь негатив уйдёт на него. Так будет удобнее всем, — заключил Алексей, снова хватаясь за телефон. — Мать Тураева в последние дни никуда не ходила?

— Только в магазин — рядом с домом. Понятно, на сына боится навести.

— Но ей придётся это сделать!

Алексей так стиснул зубы, что по щекам прокатились желваки, а усы встали торчком.

— Если сама хочет жить… Передано досье или нет? Во втором случае Тураев отдаст его мне, потому что работать по маме начинаем сегодня, а кончаем завтра. Потом не грех уничтожить банду похитителей при захвате. Но мамочки, как теперь, моложавой и здоровой, у Артура больше не будет. И дочери тоже, если Норы Мансуровны окажется недостаточно…

Позолоченный мобильник выдал заливистую трель прямо в руке Алексея, и тот от неожиданности вздрогнул. Почему-то обоим братьям показалось, что в эту глушь дозвониться невозможно, но они ошибались.

— Слушаю! Да-да, конечно! Немедленно доставьте в Фирсановку. Говорю же — как можно быстрее! Всё, жду.

Алексей выключил связь и повернулся к Кириллу. Тот заметил, что брат будто бы не видит его, глядя куда-то внутрь себя. До боли знакомое его лицо стало совсем чужим.

— Лёш, что стряслось-то? — Кирилл наконец-то решил напомнить о себе. — Опять непонятки какие-то?

— Да нет, наоборот. Мы, наверное, всё сейчас поймём.

Алексей выпил стакан минеральной воды с газом, прикрыл глаза.

— «Пришла беда — отворяй ворота», как говорят в народе. Вот уж воистину так, Кирюш… На мой служебный адрес пришла маленькая бандероль, точнее даже заказное письмо. «Лично в руки». На яды и взрывчатку проверили — пусто. Там оказалась дискета вроде той, что мы ищем.

— Дискета? Какая? Та самая, то ли?..

— Не знаю. Сейчас увидим — её сюда везут. В любом случае что-то прояснится, а то от загадок уже голова вспухла. После подумаем, как быть. Всё-таки несколько групп у нас работали по досье и вполне могли добыть хоть какую-то её часть

… Они оба не помнили, о чём говорили ещё полчаса. Но когда Хельви распахнула дверь перед Сергеем Ермолаевым, оба сидели в каменном молчании.

— Здравия желаю! — Ермолаев, который сейчас был в форме, лихо козырнул обоим генералам. — Вот, пожалуйста, Алексей Григорьевич. Мне выйти? — предусмотрительно спросил майор.

— Да, подожди в соседней комнате.

Алексей не хотел, чтобы Ермолаев видел, как у него трясутся руки. Ставить дискету в дисковод пришлось Кириллу, потому что взволнованный Алексей никак не мог это сделать. А через несколько минут они уже читали то самое «досье Вороновича» почти в полном объёме. Отсутствовали лишь материалы Анны Шубиной, погибшей две недели назад.

Братья всё ближе придвигались к дисплею и чувствовали, как в жилах застывает кровь, а волосы шевелятся на головах. Досье, убойное и обширное, способно было утопить их обоих, и вряд ли дело ограничилось бы только отставкой. Этот проклятый «слив» тянул на полноценный процесс и реальный приговор. Вся сеть агентуры в подразделениях Министерства была раскрыта, и в самом конце, как восклицательный знак, стояли данные уже покойного Александра Голуба о политической деятельности братьев Василенко.

Вот тогда они и подумали о суде, ибо что угодно могло проигнорировать их руководство, но только не это…

«Господа, вы хотели знать, как выглядит «досье Вороновича». Удовлетворяю Ваше любопытство и прилагаю список адресов, по которым отправлены копии этих интереснейших документов…»

Подписи под обращением не было. Дальше следовал длинный перечень, включающий названия российских и иностранных изданий, а также тех организаций, которые должны были принять соответствующие меры относительно главных героев «слива» — МВД, ФСБ, Генеральная прокуратура, Интерпол. Кроме того, подробно перечислялись фамилии влиятельных лиц, которые использовали или могли использовать самих братьев Василенко и подчинённых им сотрудников в своих политических играх. Список оффшорных зон на всевозможных экзотических основах, где доблестные генералы хранили свои немалые средства, медленно полз перед их расширенными от ужаса глазами, снизу вверх по монитору и исчезал в пустоте.

Это был мат. Нет, всё-таки шах, потому что в запасе у братьев оставался беспроигрышный ход, который они сейчас и намеревались сделать.

— Кирюш, какой же я болван! — вдруг простонал Алексей.

Брат из-под длинных ресниц взглянул на него — с надеждой, как в детстве, когда искал защиты от больших мальчишек.

— Да это же Сибилла и была! Ну, дворничиха с прибалтийским акцентом! Всё сходится — внешность, возраст, профессиональные навыки… И акцент — шведский! Она здесь, по крайней мере неделю как в Москве, выезжала в Питер, а потом… Потом, скорее всего, отъехала в Финляндию или к себе домой — там близко. Мы предполагали, что профи такого уровня дорого стоят, и Тураев их не в состоянии нанять. Так вот, мы ошиблись. Сибилла работала на него бесплатно. Во-первых, по старой памяти — они ведь были любовниками ещё с девяносто третьего. Во-вторых, и это самое главное, Сибилла не могла не продолжить дело Стефана, то есть стала связной. Всё, действуем, пока глубже не увязли!

Алексей схватил позолоченную трубку со столика в гостиной, вернулся к компьютеру.

— План «Гамма» побоку. Начинаем операцию «Аргентина»…

— Знает ли она, что с сыном-то случилось? — пробормотал Кирилл, глядя на дисплей.

Там застыл снимок, запечатлевший раскопки ямы с останками членов оперативной группы, целиком уничтоженной Серебровским ещё пять лет назад. Трупы разложились до такой степени, что их никто не мог опознать, и дело закрыли. Несколько столичных классных специалистов нашли свой последний приют в сибирской тайге, а после были захоронены как неизвестные.

А здесь, в Москве, они числились пропавшими без вести. И братья Василенко, единственные, кто был в курсе дела, усиленно внедряли в умы коллег версию о том, что посланные на борьбу с Аргентом оперативники за солидное вознаграждение перешли на его сторону.

— Скорее всего, знает. Она информацию добывать умеет. — Алексей набрал одному ему известный номер и, не дожидаясь ответа, спросил: — У тебя всё готово? — Получив утвердительный ответ, генерал приказа: — Выполняй! Желаю удачи! — И выключил связь.

Он знал, что ответственный за осуществление плана «Аргентина» уже двое суток ждёт его отмашки, чтобы приступить к делу. Наконец-то настал долгожданный момент, когда Алексей Григорьевич с чистой совестью, повинуясь не только собственным эмоциям и желаниям, но и объективным обстоятельствам, смог санкционировать уничтожение главаря одной из самых опасных группировок. Беспредельщика, которого сам боялся до икоты.

— Мы ещё покувыркаемся! — процедил сквозь зубы Алексей, вспомнив слова знаменитого Глеба Жеглова, и хлопнул по спине печального братишку. — Покувыркаемся, — повторил он, без сил опускаясь на стул перед компьютерным столиком.

И вдруг его глаза вспыхнули радостным азартом. Аргент уже ничего никому не объяснит и не опровергнет ни одного из их с братом утверждений. А они вспомнят, наконец, свой долг перед страной и народом. Испепелив это исчадье ада, они избавятся от кошмарной обузы, тяготившей их столько лет. Когда-нибудь эта весть дойдёт и до небольшого острова в Средиземном море, и Андрей Озирский узнает, что наконец-то отмщён…

— Давай-ка поподробнее просмотрим весь этот понос, Кирюш, пусть даже он и воняет. Посмотрим, чтобы на все вопросы отвечать в унисон и ни разу не сбиться. И если Князь Серебряный не все грехи с собой в преисподнюю заберёт, а кое-что нам оставит, придётся попотеть. Но дело стоит того, братишка.

Алексей Василенко ободряюще улыбнулся, и его худощавое, рельефное лицо словно осветилось изнутри. А потом, ещё раз звонко хлопнув по спине приникшего к экрану брата, чётким шагом пересёк гостиную и вышел на веранду, где его терпеливо дожидался Сергей Ермолаев, и отпустил его домой.

— Сегодня рано утром на пересечении Кутузовского проспекта и Аминьевского шоссе произошла авария, в результате которой погибли три человека и четверо пострадали! — бодрым голосом сообщила девушка за кадром.

По экрану телевизора плыли жуткие картины ДТП, случившегося почти на том же месте, где в начале января застрелили Льва Райникова.

Тураев, поджав ноги, сидел на тахте, и дрожащая рука его не переставая гладила обмётанные щетиной щёки. Сибилла лежала на коврике в позе «Шавоса», подложив под спину блостер, и старалась думать о чём-то приятном. Но ничего доброго на ум не приходило. И она решила не думать вообще ни о чём, потому что рядом с трагедией Стефана меркли все её прошлые, настоящие и даже будущие победы.

— Один из погибших — лидер мощной организованной преступной группы, действующей на Дальнем Востоке, в Сибири и на Урале Дмитрий Серебровский, больше известный как Аргент или Князь Серебряный, — продолжала девушка, которой, судя по всему, было глубоко наплевать на тяжкое ДТП с довольно-таки большим количеством пострадавших.

А вот Артур с Сибиллой уставились друг на друга широко открытыми глазами.

— Автомобиль марки «Ламборгини-Диабло» двигался по Кутузовскому проспекту в сторону центра, когда наперерез ему на большой скорости выехал грузовик КамАЗ. Самосвал накануне доставил строительные материалы к месту проведения работ и рано утром возвращался обратно в область. Водитель КамАЗа и его напарник легко ранены. В «Ламборгини», кроме Серебровского, погибли его водитель и охранник. Ранения средней степени тяжести получили также водитель и пассажирка оказавшегося рядом автомобиля «Форд-Мондео», в которую после столкновения с самосвалом врезалась «Ламборгини». Удар был такой силы, что спортивный автомобиль, выполненный из суперпрочных материалов, сложился в гармошку. Спасателям пришлось извлекать тела погибших с помощью автогена. «Ламборгини» восстановлению не подлежит. «Форд-Мондео» получил куда менее значительные повреждения. Сейчас движение по Кутузовскому проспекту восстановлено в обоих направлениях, и образовавшаяся утром пробка постепенно рассасывается. Как нам стало известно, Дмитрий Серебровский возвращался из рублёвского ресторана «Царская охота», где праздновал день рождения своей гражданской жены Сондры. К счастью, она уехала из ресторана раньше, на другой машине. Серебровскому было сорок четыре года. Стала эта смерть результатом банального ДТП или за случившимся кроются куда более серьезные причины, надеемся, станет известно в ближайшее время…

— Выключи, — тихо попросила Сибилла, и Артур скорее угадал, чем услышал это слово.

Он торопливо щёлкнул пультом и склонился над женщиной, которая, как мёртвая, платом вытянулась на коврике. И не представить было сейчас, что совсем недавно эти губы, красивые, сочные, розовые, пленительно улыбались; а за один только взгляд бирюзовых глаз Сибиллы можно было отдать жизнь. Теперь глаза она прикрыла бледными веками, черты лица заострились, кожа посерела. И её седина оказалась к месту — у ног Тураева лежала измученная старуха.

— Я выключил, милая… Родная, дорогая моя! Но ведь это тот человек, который… — хотел напомнить Артур, но Сибилла резко села.

— Молчи! Я сама знаю, что это он… по его приказу… О, Господи! — И Сибилла тяжело, как-то неумело зарыдала. — Даже если бы Стефана убили… мне не было бы так тяжко, так страшно! К смертям я привыкла, а вот к такому… Нет, не готова! Не могу поверить, что больше никогда не услышу его слов, не смогу общаться с ним, как прежде! Я знаю, что в первую очередь виновата сама, потому что надолго оставила сына одного. И сейчас не успела вовремя… Хотя я вряд ли смогла бы помешать случиться этой трагедии, потому что избежать её можно было лишь одним способом — выйти из дела и скрыться. Но мой сын никогда не пошёл бы на это, потому что поклялся и Лёве, и тебе. Но теперь он уже никому не сможет дать слово. И виновата во всём я одна! Нужно было оставить службу после рождения Стефана — у меня была такая возможность. Я же мечтала вернуться в профессию — унижалась, умоляла, обещала быть безотказной и бессловесной. В итоге погубила и себя, и Стефана, а спасти никого не смогла. Теперь я уйду сама, но после того, как расплачусь по счетам. Ты знаешь, Артур, о ком я говорю. Несмотря на то, что главный виновник трагедии уже в аду, и даже в названии автомобиля было заключено имя Дьявола, его покровители тоже не уйдут от ответа. Я боюсь, что их постараются вывести из-под удара. Никому не хочется, как говорят в России, мусор из избы выносить. Кажется, я не совсем правильно сказала? Но смысл ясен. Самое страшное, что именно так и будет. На погибшего варвара попытаются повесить всех собак… Правильно? — Артур молча кивнул. — А сами останутся чистыми. Его кровью они уже смыли с себя все грехи. А теперь, чего доброго, еще и награду получат! А мой сын, мой любимый мальчик… Моя память о том, что уже никогда не вернётся!.. Если бы это сделали со мной, тогда понятно, тогда правильно! Я бы и слезы не уронила. Но чем Стефан заслужил такую участь? Да, его мать грешна, и отец был грешен. Он уже расплатился за всё. Я тоже согласна принять свою долю мучений, хоть уже ничего этим исправить не смогу. Только одно остаётся — каяться, каяться всю жизнь… И мстить! Мстить, пока в могилы «оборотней» не будут вбиты колья! Они ошибаются, надеясь погубить бандита и уйти от расплаты. Следующий ход — мой!

Тураев молча гладил ладонями её мокрое от слёз лицо. Целовал её губы, лоб, щёки, ёжик седых волос, шрам на затылке. Целовал бесконечно, чувствуя соль этих слёз на губах и понимал, что вот теперь, очень скоро, он узнал важную тайну. Услышит то, о чём не сумел услышать Лёва Райников. А потом он предложит Сибилле стать его женой. И всё равно, что она ответит. Поднимет его на смех, просто промолчит, начнёт терпеливо объяснять, почему это невозможно. Или просто встанет и исчезнет, теперь уже навсегда. Всё равно, он должен сказать эти четыре слова — «Выходи за меня замуж!»

— Папа говорил мне, когда объяснял, почему я не могу работать на спецслужбы… Я сама понимала, что предаю свою мамочку, которую замучили «гориллы» в чилийских застенках. А я потом служила тем, кто направлял, поддерживал, вдохновлял пиночетовский переворот! Я была молодая и глупая. Меня влекла романтика, гипнотизировала возможность выделиться, проявить себя совершить подвиг, преодолеть страх. Случившееся с мамой казалось мне пусть и трагическим, но всё-таки прошлым, а я хотела жить будущим. И не знала, что во времени всё взаимосвязано. И осознание всё равно придёт ко мне — через новую трагедию. И вот оно пришло… Теперь горе останется со мной вечно, потому что сын не будет лежать в земле и молчать, как все ушедшие. Он будет молчать рядом со мной, смотреть на меня, думать обо мне… Страшнее этой кары ничего не может быть. Потому что не образ, не память, а человек из плоти и крови будет свидетельствовать о грехе, о расплате, о покаянии. Но я пройду и через это, если теперь останусь в живых. И отпущенные мне годы отдам Стефану, одному ему! Для меня отныне существует только сын — его боль, его надежды, его желания. И каждое я выполню, чего бы мне это ни стоило. Я слишком долго пренебрегала его интересами, а теперь расплачусь и с ним тоже. Не знаю, как увижу его в госпитале, как буду говорить с ним, зная, что он уже никогда не сможет мне ответить. Но я постараюсь, потому что так надо. «Так надо!» — с этими словами я совершила много злых дел, но с ними же творила и добро. Правда, не преуспела в этом. Зло перевесило. Я проигнорировала шестнадцать лет назад посланный дар небес и снова пошла по скользкой дороге!..

Артур молчал и думал, как же Сибилла собирается отомстить. Ведь братья Василенко уже в курсе того, что она вернулась; добраться до них практически невозможно. Сибилла здесь одна, без средств и прикрытия. Да и вряд ли ей разрешили бы чинить самосуд, что бы ни сотворили с её сыном. И он, Артур Тураев, ничем ей помочь не может. Они снова вдвоём против всей этой тупой, агрессивной и продажной машины, как тогда — со Стефаном. И не дай Бог, чтобы Артур снова уцелел ценой чужой крови!..

— Я ещё ничего не знала про Стефана… Мне удалось беспрепятственно покинуть Петербург, пересечь границу, устроиться на несколько дней в Финляндии. Я в совершенстве знаю язык, и потому Виола Тойвонен ни у кого не вызвала подозрений. Очень быстро я систематизировала досье, откопировала его и разослала по адресам, как того хотел Воронович. Кое-что добавила и от себя, потому что знаю несколько больше обычных дипломатов. Но радости не было. Не чувствовала я даже удовлетворения. Усиленно занималась йогой, подолгу играла в покер, но никак не могла прогнать какое-то мерзкое, липкое ощущение. В этом пансионате оказалось много активных старичков, которые могли потратить на карты несколько часов в день. За долгие годы, — продолжала Сибилла тихо и доверительно, — я привыкла полагаться не только на свой «мужской ум», но и на женскую интуицию. А тут я не могла понять, что именно не так, что не нравится мне. Никак не могла схватиться за кончик нитки, которая вывела бы на свет. Мысли о Стефане не оставляли меня, но даже предположить было невозможно, что такие зверства происходят в двадцать первом веке, в российском городе! У меня на сердце будто лежал камень. И я, как ни старалась, не могла столкнуть его. Меня обуревали непривычные эмоции. Наверное, думала я, не стоило так откровенно злить «оборотней». Они ещё сильны и могут многое. Но что сделано, то сделано. Теперь, раз уж эти милые братья в курсе, надо бить наверняка. А то они выскользнут, как ящерицы, оставив нам хвост в виде трупа Аргента…

— Значит, ты не веришь, что «оборотней» накажут? — удивился Артур. — Я изучил досье с карандашом в руках и решил, что оно непременно ударит в цель. Хотя бы последней главой, где говорится, что братья-генералы на самом деле не верные псы нынешнего режима, а лютые его враги. И лишь до поры до времени они демонстрируют лояльность. Ты думаешь, это им простят? Или попросту не поверят, что такое возможно? Да, чего греха таить, у нас ныне кадры подбираются по принципу личной преданности. Впрочем, в России всегда так было. А раз преданности нет, или хотя бы существуют сомнения, то лучше с такими дела не иметь и «слить» при удобном случае…

— Может быть, — задумчиво произнесла Сибилла, поглаживая свои короткие седые волосы, чтобы скрыть шрам. — А, может, и нет. У меня была возможность изучить механизм принятия решений в российской элите. Ознакомиться с правилами игры, существующими в вашей стране. То, что братья оказались опороченными, даже нелояльными, может сыграть в их пользу…

— Но почему?! — изумлённо перебил Тураев, будучи не в силах далее разгадывать эту викторину. — Или я в самом деле идиот, или…

— Второе! — в свою очередь перебила Сибилла. — Ты не идиот. Ты просто здравомыслящий, порядочный человек. Такой и сам всякой мерзостью заниматься не станет, и других не заподозрит — по крайней мере, без веских оснований. Но существует масса народу, который ничем не может занять отпущенный Всевышним срок, кроме как интригами, комбинациями, провокациями и так далее. У вас это называется — разводка. Как безумные игроманы, как распоследние «нарки», они постоянно придумывают новые способы получения денег и удержания власти. И один из их постулатов гласит — те, на кого есть компромат, котируются выше «чистеньких». Компромат — как крючок для рыбы, как узда для лошади. За него можно дёргать, а, значит, гарантированно управлять человеком. И он становится самым ревностным исполнителем воли держателя компромата. А потому существует опасность, что все наши усилия пойдут… как у вас говорят… кошке под хвост?

— Коту, — хмуро поправил Тураев. — Или псу, как больше нравится.

— Видишь, никак не могу постичь все тонкости русского, а ведь стараюсь! Лёве обещала полюбить Высоцкого, но пока не сумела. Голос потрясающий, а некоторые тексты кажутся бессмысленными. Лёва говорил, что вы с ним с детства фанатели. Теперь ты один у меня остался — с кем могу повспоминать, поплакать.

Сибилла встала с пола, уселась рядом с Артуром на тахту, обняла его и поцеловала. Она приехала утром, когда Тураев как раз забивал очередной «косячок» и думал, что через месяц станет готовым «торчком». Но в следующий момент обрадовался, что успел втянуть в себя немного анаши. Иначе не смог бы услышать от Сибиллы о том, что произошло со Стефаном в эти две недели. Сейчас был уже день, и боль постепенно утихала. Наваливались новые события, и нужно было как-то на них реагировать.

— Короче, ты считаешь, что переданного по инстанциям компромата недостаточно, и братцы могут выскочить? Да ещё и повернуть случившееся в свою пользу? Тогда, по-твоему, что нужно делать? Я, честно говоря, надеялся на отставку, на уголовный процесс, даже на «суд чести». В мои розыскные годы эти слова ещё не были пустым звуком. Но если дело обстоит так, как ты говоришь, тогда мы вообще зря занимались этим «сливом». Зря прятали его, собирали недостающие части. Непонятно для чего погубили столько народу! И жертва Стефана, самая страшная, тоже напрасна?

Вторая их встреча произошла уже не в Долгопрудном, а на отцовской даче. Там, кроме Артура, проживала пожилая женщина, которая готовила и убирала, а также два парня-охранника. Зимой посёлок пустовал, и слежку можно было очень легко заметить, хотя бы по отпечаткам подошв на чистейшем снегу. Артур не ослаблял бдительности, но до самого возвращения Сибиллы всё было спокойно.

— Если бы Лёва сразу спросил моего совета, я запретила бы ему ввязываться в чужие разборки. Но дело слишком далеко зашло, и отступать сейчас поздно. Остаётся навсегда заколотить этот «ящик Пандоры», — спокойно сказала Сибилла.

Она уже справилась с отчаянием, и Артур в который раз восхитился ею. Сам он чувствовал невероятную слабость и желание забыться хоть на два часа, чтобы не думать о Стефане.

— Кстати, Воронович-то жив! Не могу сказать, что здоров, но, по крайней мере, понемногу начинает узнавать родных. А это уже хорошо…

Тураеву показалось, что ему на голову грохнулся кирпич. Но даже тогда, наверное, он не был бы так изумлён. Значит, Сибилла знает о Вороновиче и обо всём деле куда лучше самого Артура! Тогда она, конечно же, может строить предположения и предлагать решения. А его холопье дело — слушать и повиноваться.

— Ты… в курсе дела Вороновича? Лёвка считал, что его приятель погиб. По крайней мере, он очень опасался Аргента.

— И правильно делал, что опасался! — кивнула Сибилла. — Аргент сумел лишить его рассудка. Скорее всего, допрашивал «под химией» или с использованием африканских снадобий; и организм дипломата сдал. Слава не обладал сильным характером. Мы ведь лично знакомы. И это помогло мне его опознать. Конечно, мало кто мог бы выдержать такое. Не тело, а один сплошной синяк. И голодом его морили, и воды почти не давали. Когда я отлёживалась в деревне на севере Кении, местный знахарь шепнул, что в заброшенной хижине неподалёку скрываются белые люди. Местные боятся их и хотят, чтобы те ушли. А поскольку нас там было пятеро, и все — профессионалы, мы решили сходить на разведку. Староста деревни выделил нам в проводники и для охраны самых лучших парней. Действительно, в лесу, километрах в пяти от деревни, обнаружили полуразвалившуюся хижину, а в ней — четырёх человек. Один — белый; оборванный, худой, как скелет и явно сумасшедший сидел на цепи и выл. Когда мы вошли, он попытался убежать в угол на четвереньках, но цепь не пустила. Его сторожили двое местных и один белый, к которому я и обратилась. Оценив наш численный перевес, он счёл нужным ответить на вопросы без предварительных условий. Я поинтересовалась на английском, кто они такие и что здесь делают. В это время несчастный безумец вдруг оживился. Громыхая цепью, он рванулся к нам из угла с воплем 6 «Спасите!» — тоже по-английски. А мне вдруг показалось, что я его знаю. Пришлось напрячь извилины и вспомнить, что это — Лёвкин приятель, Славик Воронович. Только как он здесь-то оказался? Разумеется, мы прихватили пленника с собой. Двое из моей группы были арабами. Через Судан они переправили Вороновича в Египет. Сам он не то, что меня, мать родную не узнал бы. По дороге он заболел лихорадкой, заразил меня и чуть не умер. Чтобы не давать показания в полиции, мы просто оставили его в Хургаде, понадеявшись на добросердечие отдыхающих. В карман сунули записку с его именем. Действительно, россияне, загоравшие там, отвезли Славу к консулу, который оказался тоже его знакомым. Тесен стал наш шарик, не находишь?

Сибилла взяла ладонь Тураева, потёрлась об неё носом, потом приложила к своей щеке.

— Не знаю, что вытянул Аргент из Вороновича в той африканской хижине. Но твёрдо знаю — дипломат жив. И. даст Господь, к нему вернётся разум…

— Короче, один из тех, кого я числил мёртвым, на самом деле живой! Отлично!

Тураев поднялся с тахты, подошёл к двери, прислушался. Всё было тихо. Потом точно так же замер у окна, поправил плотные шторы. Подумал, что уже, наверное, не сможет видеть дневной свет — так привыкли глаза к сумраку.

— Но что дальше? У тебя есть план?

— Даже если я ещё не раскрыта и раскрыта не буду, у меня остаётся очень мало времени. Я должна вскоре вылететь в Шанхай, чтобы встретиться там со своим будущим мужем…

Сибилла увидела, как вспыхнули, а потом потухли воспалённые глаза Тураева, и обняла его.

— Но я не стану ему женой. Как и обещала, покончу с прошлым, и мне не нужен будет этот брак. Но просто исчезнуть я не имею права. Необходимо всё объяснить руководству, иначе меня неправильно поймут. Этот человек работает в Росвооружении. Артур, я никогда бы не стала говорить с тобой на такую тему, если бы не приняла окончательное решение уйти со службы. Он сделал мне предложение, узнав о гибели Лёвы. Я не хотела отвечать согласием, но моё руководство приказало сделать это. Теперь же я заявлю, что трагедия сына лишила меня здоровья. И, стало быть, выполнять поручения на прежнем уровне я не смогу.

— А если бы не случилась эта история… кошмар со Стефаном… ты пошла бы за того мужика? Просто потому, что приказали? Неужели это возможно — становиться чьей угодно женой по приказу?

Тураев, много чего слышавший о Сибилле, не до конца верил в это.

— Тогда пришлось бы, несмотря на то, что этот человек не нравится мне как мужчина. А вот тогда, в девяносто третьем, я получила приказ выйти за Лёву и очень обрадовалась. И мы сразу же объявили о нашей помолвке. Помнишь, у Домского собора, когда купили янтарные кулоны?

Сибилла достала из-за ворота свой, и Артур сделал то же самое. Ни слова не говоря, они обменялись подвесками, потому что на их руках не было колец.

— Ещё с большим удовольствием я вышла бы за тебя. Но, к сожалению, ты был женат. Да простит меня Лёва, но это так. Я любила вас обоих, но тебя сильнее…

Артур не сказал Сибилле те четыре слова, и она ему ничего не ответила. И одновременно оба поняли, что обо всём договорились. И ни к чему теперь тратить время на ненужные излияния…

— Живыми генералы оставаться не должны, иначе тебе не будет покоя. Они никогда не забудут, что устроил им Армагеддон с этим досье. И Стефан должен выздоравливать в покое, в безопасности. К тому же, здесь живут мои дочери, которым тоже не нужны потрясения. Поэтому я в общих чертах объясню тебе, что собираюсь сделать…

Чтобы не привлекать внимания посторонних поднимающимся из трубы дымом, Артур пользовался масляным радиатором, который хорошо прогревал комнату. Когда он оставался в дачном доме один, как сегодня, то днём на улице не показывался. Только поздно вечером или ночью жадно глотал морозный воздух, а после снова скрывался за дверью.

Сейчас, когда над домом в серой дымке плыл белый кружок холодного солнца, ему хотелось глубоко забраться в уже обжитую нору. Тураева не на шутку пугало это животное желание, но справиться с собой он не мог. Здесь, под Можайском, в ста пятидесяти километрах от столицы, он чувствовал себя более-менее сносно.

А вот Сибилла, которой грозило никак не меньше неприятностей, свободно разгуливала по улицам Москвы и Питера, отнюдь не всегда прибегая к маскараду. И сейчас она снова собиралась в бой, оставляя своего, да, своего мужчину в тёмном логове…

Тем временем Сибилла зачем-то принесла из коридорчика свой сапожок, тщательно вытерла его словно добытой из воздуха ветошью.

Потом на глазах изумлённого Артура сломала каблук пополам, и нижняя его есть встала параллельно полу. Далее Сибилла ногтём подцепила набойку оставшегося, короткого и толстого каблука, который оказался полым внутри. И вытащила оттуда упаковку, как показалось Артуру, с двумя пальчиковыми батарейками. Далее, ни слова не говоря, она вернула обуви первоначальный вид, и только после этого взглянула на Артура. Ему очень хотелось изучить сапожок и понять, как там всё устроено.

— Слушай внимательно! — Сибилла уселась на ковёр по-турецки, и все члены её при этом гнулись, как резиновые. — Артур, алло!

Она, неожиданно для Тураева, рассмеялась, словно забыв, как совсем недавно умирала тут от горя.

— У меня и туфли такие же есть, на лето. Ничего особенного, американская модель для женщин-водителей, чтобы не брать при поездке в ресторан дополнительную пару обуви. Ты-то с этим не сталкивался, а я знаю, как мешают шпильки за рулём. Да и бежать, в случае чего, неудобно, можно ногу подвернуть. Меня такие «лодочки» уже не раз выручали, как и эти сапожки. Когда я изображала дворничиху, тоже «сломала» каблуки, иначе всё выглядело бы по-идиотски. Что же касается тайника в каблуке… Неужели никогда не слышал? Да это же позапрошлый век! Даже раньше, наверное, люди использовали обувь не только по прямому назначению. Ты удовлетворён? Готов слушать главное?

Тураев молча кивнул, думая о том, что должен справиться с возникшими фобиями и выйти из дома сегодня же. Досье уже пущено в дело, и генералам не до Артура. Нарываться сейчас, после гибели назначенного в козлы отпущения Серебровского, они не станут.

— Артур, у тебя, неверное, есть знакомые уголовники. К сожалению, я в полиции не служила, а для выполнения моего плана требуется именно этот контингент. К тому же, человек должен быть местным, с чем у меня большие проблемы. Ведь в России я практически не жила. Если у тебя есть возможность, обещай, что сделаешь, как я скажу. Хотя бы ради Стефана…

— Я сделаю всё, что в моих силах, но выше головы при всём желании не прыгну.

Артур пока не понимал, чего хочет его любимая, но старался быть с ней абсолютно искренним.

— Мои контакты не так обширны, как тебе кажется. Но попробую помочь… Только скажи, что нужно делать, чтобы я потом объяснил человеку. Я заранее согласен на всё — именно ради твоего… нашего сына!

Артур произнёс последние слова тихо, но с такой страстью, что Сибилла вздрогнула.

— Да, ты говорил… Он назвал тебя отцом… — пролепетала железная женщина, и к её щекам прилила краска.

— Стефан был очень одинок в семье Райниковых, но даже не это главное. Парню нужен отец, а Стефан даже не знает, от кого происходит, кто дал ему жизнь. Он сказал мне в одной из доверительных бесед, что последним его желанием перед смертью было бы узнать. Ничто на всём белом свете не интересует его так. Таков удел всех внебрачных детей…

— Да! — прервала Артура Сибилла, и её лицо исказилось, как от боли. — Я поняла… Теперь думаю, что зря молчала так долго. Хотя, узнав правду, ты поймёшь и мои резоны. Но правда предназначена лишь для вас со Стефаном. Прошу тебя, чтобы никто на всём белом свете не знал о том, что я расскажу тебе сегодня. Но это случится только для того, как мы разберёмся с главным делом.

Сибилла подкинула на узкой благородной ладони упаковку с батарейками. И Артур про себя удивился, вспоминая, что этими вот ручками она мыла грязную питерскую лестницу, а после застрелила четверых бандитов.

— Итак, я знаю, где находится вилла старшего генерала Василенко — Алексея. Я также в курсе того, что они с Кириллом любят коротать вечера у камина, как англичане викторианской эпохи. Но проникнуть на виллу мы с тобой определённо не можем. И потому требуется профи, способный каким-то образом положить две эти крошечные вещицы в камин. Их можно бросить с крыши в дымоход, а можно просто подложить из комнаты. Но для этого необходимо попасть внутрь виллы генерала…

— Я не понимаю, чего ты хочешь! — перебил её Артур, стараясь схватить самую суть. — Готовишь самосуд? Как я тогда, на яхте? Другого выхода, по-твоему, не остаётся?

— Да, ты всё верно понял! — Сибилла с улыбкой смотрела на батарейки. — Скажу больше — с удовольствием сделала бы это сама, но впутывая тебя, но мне не пробраться на виллу. Обещаю, что если обстоятельства сложатся неудачно, и ты снова окажешься обвиняемым, я не оставлю тебя. Объявлю, что ты работал в моих интересах, не владея всей информацией. А я будто бы поставила такое условие нашей с тобой свадьбы. Свои обещания я всегда выполняла, — торопливо продолжала Сибилла, боясь, что Тураев откажется вновь идти на конфликт с законом. — Я вытащу тебя непременно! Более того, исполню любое твоё желание. Я буду принадлежать тебе безраздельно всю оставшуюся жизнь — так же как и Стефану. Я хочу быть с вами и буду обязательно, только подари мне счастье мести! Милейший господин Алпатов дал генералам описание моей внешности, и меня к вилле никто близко не подпустит. Я ведь жизнь спасла этой мрази, а он… Ладно, не стоит о нём говорить, хотя пристрелить его было бы правильно. А теперь мне на Рублёвке появляться нельзя. Нужен новый человек с ловкими руками и напрочь лишённый всяких комплексов. Он должен будет всего лишь обеспечить попадание этих двух капсул в камин — и всё! Никаких взрывов, никаких ядов в шампанском! Как он это сделает, совершенно безразлично. В случае чего при нём найдут лишь безобидные пальчиковые батарейки. Они и будут безобидными — до тех пор, пока не попадут в огонь…

— И что тогда?

Артур любовался прищуренными, беспощадными глазами Сибиллы; казалось, они могли, как клинок, рассечь человека надвое. Эта женщина сейчас была прекраснее, чем прежде — как гениальный творец в минуты вдохновения.

— Это — ртуть с добавлением некоторых реактивных компонентов, которые при нагревании выделяют токсичные вещества. Для человека, который подышит этим в течение часа, — верная смерть…

Тураев слушал тихий, грудной голос с пикантным акцентом и боролся с желанием то ли обнять эту жрицу Немезиды, то ли рухнуть перед ней ниц. И долго лежать так, в несказанном блаженстве, потому что сам хотел того же. Хотел, но не знал, возможно ли такое в принципе.

— За эти дни я побывала не только в Хельсинки, но и в Стокгольме. Ещё раз попросила сделать политический расклад. Этим у нас занимается один из лучших специалистов по России. Артур, поверь, что такой компромат убил бы всех генералов в Европе и Америке, но у вас свои законы. А именно — целесообразность превыше всего. Если эти братья кому-то для чего-то нужны, их вину переложат на покойного Аргента и закроют дело в связи с гибелью обвиняемого. Они это знают, и потому спешат. Я не могу допустить их реабилитации, а потому совершу возмездие сама. Мне и только мне нести в этом и ином мире ответственность за то, что произойдёт в скором времени — если найдёшь нужного человека. Я не могу простить им то, что Стефан оказался в руках бандитов. Грязную работу они всегда поручают прикормленным уголовникам. И ты, Артур, я знаю, жаждешь того же. И Лёва тоже, ибо душа бессмертна. И все прочие, живые и мёртвые, взывают к справедливости. Найди человека, Артур, и я заплачу ему очень много! Ради сына я отдала бы последнее, но, к счастью, этого не требуется. Те средства, которыми я располагаю, позволяю даже после расчёта с нашим помощником и ухода на покой жить безбедно ещё долгие годы…

Она не произносила главных слов, но взгляд говорил Артуру именно то, что он хотел услышать. Теперь голубые глаза не резали клинком надвое, не били током высокого напряжения, а мягко светились в полумраке. Тураев вспомнил, что они сейчас в доме одни, и улыбнулся.

— Я сделаю это, даже если вновь придётся сидеть. Ради Стефана я пойду на всё. В его муках виноваты именно «оборотни». Аргент здесь — только орудие, палач, получивший приказ. И схватили твоего сына именно по ментовской ориентировке. Надо ещё о бабе той не забыть, которая сдала его. Но об этом мы подумаем позже. Кроме того, шесть человек, которых прикончили генералы, стоят перед глазами. Я видел их лица на снимках, а я Ярцевым и Пирожинским даже разговаривал. Владислава особенно ярко помню… Он отдел мне дискету и побежал вглубь парка прекрасным финским шагом — сильный, высокий, полный жизни. А жизни-то оставалось всего несколько минут! Там, в Туркмении, он выжил, потому что знал, где враг. А в России, в Москве расслабился, до конца не веря, что свои прикончат его в интересах тамошних наркоторговцев. Видимо, его убили, чтобы обыскать, — как Лёвку. Не знали только, что диск уже передан. Ну, и, разумеется, хотели заставить замолчать. Я же лишь чудом спасся в тот вечер. Только потому, что вовремя получил от Стефана сигнал тревоги…

Артур помолчал немного, и Сибилла не торопила его.

— У меня есть на примете один вор, который запросто проникает в любую дырку. Возможно, влезет и в трубу, если камин не будет в тот момент топиться. Разумеется, придётся ему заплатить, и немало. Я согласен, что компроматом сейчас никого не удивишь, если только от братцев уже не хотят избавиться. Но это вряд ли — слишком ценные кадры. Все самые сомнительные дела берут на себя. Тут до меня дошли слухи, что Алексей Василенко начал новый проект. В прошлом году в Москве убили зампреда Центробанка, который боролся с отмыванием денег. И теперь старший генерал намекает, что и в этом преступлении легко обвинить вообще любого банкира. А потому они должны платить просто за будущую спокойную жизнь. По данному эпизоду в досье тоже есть показания…

Артур замешкался, но быстро заговорил снова, сжимая руку Сибиллы в своей.

— Ты права! Нужно действовать иначе, а не ябедничать, как в детском саду. Да неужели там, — Тураев указал пальцем вверх, — действительно ничего не знают?! И мы, как идиоты, несли им эту правду, теряя кровь и жизнь, надеясь на их божественное милосердие? Для того, чтобы впредь не чувствовать себя убогим, я найду этого вора. Из-под земли его достану! И уговорю сделать то, что мы хотим, потому что иначе нельзя. Этот вор живёт в Питере; по крайней мере, раньше жил. Нужно узнать у Виктора Возыхова, отца девочки Полины, где сейчас находится Пашка Бушуев. Это тот самый парень, что начинал вместе со мной работу и чудом не оказался на месте Стефана. Он до сих пор скрывается в Ленинградской области и потому имеет больше возможностей. Я попрошу его встретиться с «законником» по кличке Модернист. Павел не может вернуться в Москву, пока сила и власть в руках этих генералов. Значит, он крепко заинтересован в их исчезновении. Только два условия на сегодня… Нет, три!

Артур поймал отсутствующий взгляд Сибиллы и поблагодарил Создателя за то, что прямо сейчас не напоролся на резкий отказ.

— Ты хотела рассказать мне всё об отце Стефана…

Тураев чувствовал себя идущим со слегой по болоту, и каждый миг рисковал сорваться в трясину.

— Расскажу, — шёпотом отозвалась Сибилла и взяла его голову в свои ладони. — Твоё второе условие?

— В Питер, искать Бушуева, поеду я. Во-первых, от тебя не знает и может не поверить. Во-вторых, я снова должен работать по делу, а не сваливать его на женские и детские плечи…

— Принято, — всё так же шелестяще ответила Сибилла. — А третье?

— А третье… Только обещай, что не обидишься, — предупредил Тураев, всё крепче прижимая к себе Сибиллу, и уже отчётливо ощущал биение её сердца. — Можешь отказаться и сразу забыть, чтобы это не мешало делу!

— Ну, говори! Не обижусь. — Артур почувствовал, что Сибилла улыбается. — Не бойся, мальчик, и дерзай!..

— Поскольку я выезжаю сегодня вечером, у нас ещё остаётся достаточно времени для того, чтобы выспаться, — начал заходить издалека Тураев, хотя мог бы этого и не делать. — Выспаться в одной постели, как это было четырнадцать лет назад. С той только разницей, что я больше не женат. И нет рядом Лёвки Райникова, которого мы могли бы этим огорчить. А, стало быть, мы можем наконец-то официально оформить наши очень давние отношения. Оформить несмотря на то, что твоё руководство никогда не одобрит брак с бывшим зэком, не погасившим судимость, да ещё уволенным с заправки за прогулы. Вот я и сказал всё, что хотел. Теперь казни или милуй…

Тураев склонился перед Сибиллой, заранее принимая любое её решение, выражая готовность слепо ему повиноваться и не таить обиды. Он старался сейчас не думать о том, как отреагирует на этот его шаг Ирина Валитова; но дочка Симочка, уж конечно, несказанно обрадуется. Она молча принимала от Артура подарки, включая целую кучу всевозможных кукол Барби с гардеробом, но отношения к нему не меняла. Теперь уже отец никогда не будет жить с ними, и Серафиме ни с кем не придётся делить свою мать.

— Милую!

Сибилла легко скользнула ладонью по его волосам, и к щекам Тураева от счастья прилила горячая кровь. Забыв о том, что родственники могут вернуться и застать их в постели, он поймал Сибиллу в объятия. Они вместе упали поверх одеяла, словно сбросив с плеч эти четырнадцать лет.

А потом Артур, запоздало сообразив, что они не сняли ни свитеров, ни тёплых брюк, долго гладил седой ёжик Сибиллы, багровый шрам на её затылке, похудевшие щёки, твёрдые плечи. И в сером свете первого мартовского дня он увидел, что лицо возлюбленной вдруг сделалось молодым, без единой морщинки. Тураеву казалось, что он целует седую девушку, у которой так и не нашлось времени на то, чтобы побыть молодой…

— Я никогда не принадлежала себе. Вернее, давно уже не принадлежала, и выбирать мужчин не имела права. Разве что в четырнадцать лет стала ездить с байкерами, которыми руководил Нильс Силинг. С его младшим братом Ларсом мы вместе лежали в больнице после несостоявшихся суицидов. Я порезала себе вены осколком зеркала, а Ларс пытался повеситься. Потом мы все вместе носились на ревущих «кроссачах» по дорогам Швеции. Я была в полной экипировке, и байкеры, похоже, забывали, что рядом девчонка. Чтобы укрепить свое положение в их сообществе, я готовила, стирала, убирала за ними мусор на привалах. Ну, и, конечно, стала любовницей Нильса Силинга, с которым мы позже на несколько часов поженились. Мой Стефан получил фамилию совершенно чужого человека, в то время как имя его отца знает весь мир.

После роковой аварии, когда я овдовела и получила не совместимые с жизнью травмы, божьей милостью выжила; за это время не раз заглядывала за Черту. Я могу сказать, что там очень хорошо — невероятно красивые оттенки зелени, цветов, неба, воды. Какие необыкновенно добрые люди со светящимися головами обитают живут в лучшем мире! Наверное, с этого и пошли представление о райских садах, о нимбах святых. Я умоляла их оставить меня в раю, но они неожиданно проявили твёрдость, даже жёсткость, и отправили меня обратно на больничную койку. Я вернулась в мир горя и боли, а после поняла, что не заслужила райского блаженства.

Ну, а дальше, уже связав жизнь со спецслужбами, я пыталась получать удовольствие от тех связей, которые одобряло руководство. Вы с Лёвой долго шли у меня ноздря в ноздрю. Но потом выяснилось, что ты женат. И развода, скорее всего, не получишь ещё долго. Лёва был сыном и внуком сотрудников Службы внешней разведки под дипломатическим прикрытием, а ты состоял в близком родстве с одним из тогдашних руководителей России.

Моего шефа устраивало и то, и другое, но в итоге жребий пал на Лёву. Впрочем, и от него я держала в тайне те несколько лет, что предшествовали нашему знакомству. Правду знал только папа, но он свято хранил секрет от любимого внука, пусть при этом у него от жалости разрывалось сердце. Теперь я думаю, что муки совести сократили папину жизнь на несколько лет. Ведь Стефан так просил его рассказать, откуда он взялся! А тут ещё Райниковы постоянно упрекали его в том, в чём мой мальчик вовсе не был виновен. Правда же могла вызвать скандал, который поставил бы Лёву перед необходимостью расстаться или со мной, или с родными.

В конце девяностого года меня направили на Ближний Восток с особо секретной и исключительно важной миссией. От неё зависела, не побоюсь преувеличения, дальнейшая судьба всего мира. Ну, уж большей его части — точно! Тогда шли активные приготовления к войне в Заливе. Не знаю, многие ли это сейчас помнят. Название «Буря в пустыне» было дано операции многонациональных сил во главе с США по освобождению Кувейта от иракских оккупационных войск. Но и дипломаты не сушили вёсла, пытаясь разрулить конфликт своими средствами. Оба эти процесса не мешали один другому; напротив, дополняли.

Мой папа как опытный специалист по разрешению кризисных ситуаций делал всё возможное для того, чтобы пушки не заговорили. А я проходила спецподготовку на тот случай, если война всё же начнётся. Из сотен претенденток на роль выбрали именно меня, в чём потом сильно раскаялись. Но я не думаю, что нашлась бы какая-то женщина, которая сумела бы выполнить данный мне приказ. И вовсе не потому, что «объект» отлично охранялся. С этим я могла бы справиться, пусть ценой собственной жизни. Даже если бы там вообще не было ни одного телохранителя, я всё равно провалила бы это задание. Я не нашла в себе для этого решимости и душевных сил.

В конце октября девяностого года вместе с отцом я прибыла в Багдад. И там, уверена, никто не знал, что перед ними не просто высокая стройная блондинка с ногами от плеч, дочь шведского посланника, но ещё и секретный агент. Я совершаю государственное преступление, раньше времени приоткрывая тайну тех дней, но теперь мне уже всё равно. Главное, чтобы желание Стефана исполнилось, и он наконец-то узнал, что в его происхождении нет ничего постыдного.

Как ты уже догадался, я стала любовницей президента Ирака, а фактически — диктатора этой страны. Тогда о нём и в Европе, и за океаном ходили самые ужасные слухи. Правда, меня успокаивали, уверяя, что женщин он не казнит. Более того, запрещает убивать их даже случайно; и не только белых, но и курдянок. Надеюсь, дальше можно не рассказывать — и так всё ясно. Я честно выполнила первую часть задания и очутилась в интерьерах «Тысячи и одной ночи».

Разумеется, мой шеф, а также его руководство, не рассчитывали с моей помощью получить какие-то секретные сведения, как бывало в других случаях. В мусульманских странах женщин используют лишь по прямому назначению. О том, чтобы доверить им государственную тайну, вообще не может быть речи. Никто и никогда там не станет откровенничать в постели, как это принято у европейцев и американцев. Восточные люди могут быть щедрыми и галантными, но всё равно не считают женщину равной себе, и это проявляется буквально на каждом шагу.

Я пользовалась там бешеным успехом — как же! Голубоглазая молодая блондинка, да ещё дочь уважаемого дипломата! Но спала я только с одним человеком, хотя мне не запрещалось бывать в ресторанах, во дворцах и виллах. Там я сполна насладилась жадным вниманием горячих мужчин и прелестями этой сказочной страны. Я всё-таки попала в рай — ведь именно там, в Междуречье, до грехопадения блаженствовали Адам и Ева. Мне было безумно интересно работать и как этнографу. Я беседовала с теми местными, кто хоть немного знал английский. Арабским я владела куда лучше, чем демонстрировала окружающим.

Выезжая в провинцию, я выспрашивала подробности обрядов, обычаев. Узнавала о привычках людей, о писаных и неписаных правилах. Рассматривала костюмы, украшения, оружие, сельскохозяйственные орудия, мебель и сами дома. А какие там ночи! Какое небо! То, что мы видим здесь, на севере, и даже в Южной Европе, не идёт ни в какое сравнение с бриллиантовыми россыпями звёзд на иссиня-чёрном бархате. И Луна там особая — огромная, будто бы одновременно покрытая и золотом, и серебром, и тоже усыпанная алмазами!

Меня возили по стране на автомобиле, разумеется, под присмотром спецслужб. Но так поступали со всеми иностранцами. Я посещала те самые места, которые прямо-таки дышали древностью и святостью. Финиковые пальмы, бескрайние виноградники, и совсем рядом — пустыня, откуда налетают песчаные бури. И две могучие реки, несущие свои воды с гор в Персидский залив! Я до сих пор помню особый, сложный, непередаваемый аромат тамошнего воздуха; но так и не могу определить, из чего он состоит.

Я посетила много стран, и могу сказать, что у Ирака очень сильная энергетика. На совсем небольшой территории сосредоточена память о прошлом, уходящая так далеко вглубь веков, что захватывает дух. И кажется, что земля эта вечна, вне зависимости от нынешних потрясений…

Я танцевала, флиртовала с довольно-таки влиятельными функционерами тамошнего режима, но ни разу не получила шанса услышать хоть что-то секретное. Со мной обращались, как с красивой, капризной наложницей, но не более того. Впрочем, я-то прибыла совсем с другой целью. Выполнить задание я должна была только после разгрома иракских войск в Кувейте. В том, что этим закончится, практически никто не сомневался. Вопрос был только в сроках. Мне оставалось ждать приказ и беречь себя, потому что на войне бывает всякое. Никто не может поручиться за свою безопасность, а я должна была уцелеть.

Перед началом налётов папа покинул Багдад, оставив меня в смертельной опасности. При этом плакал, как ребёнок, и проклинал себя за ту, давнюю слабость. Он не знал, в чём заключается суть моего задания, иначе просто сошёл бы с ума.

Семнадцатого января начались бомбёжки и обстрелы. И я, глядя на огромный, раскинувшийся по обоим берегам Тигра город, ждала, когда погаснет заливающее его море огней. Но никакой светомаскировки не было. При налётах огни вспыхивали ещё ярче, будто дразня врага и демонстрируя ему презрение. Но вскоре электростанции разбили, и свет потух. А я, глядя на это варварство, чувствовала, как в моих жилах вскипает кровь Кармен-Кристины Вальдес. О ней я совсем недавно говорила с бабушкой Хуанитой и её племянником Хавьером — моим двоюродным дядей. Встречалась и уцелевшими членами той молодёжной компании, в которую входила моя мама…

Самолёты с белыми звёздами; ракеты, запущенные издалека, с безопасного для агрессора расстояния несли мне смерть точно так же, как и прочим. И не осталось у меня никаких эмоций, кроме страха и ненависти. Я шептала, обращаясь к матери, что умерла она не напрасно. А я вовсе не зря оказалась здесь! Я сорву планы этих ошалевших от безнаказанности «хозяев мира», раз уж это не может сделать деморализованный, обманутый, распадающийся на части Союз.

Переход от праздности и неги к суровым военным реалиям был слишком резким. К тому же, в конце января, во время одного из налётов, я была легко контужена. Меня с тех пор рвало каждый день, но я и мысли не допускала, что могу забеременеть. Врачи незадолго до отъезда на задание признали меня бесплодной, уверяя, что без операции надежды нет. Я скрывала свою слабость, боясь, что меня отзовут раньше, чем я сумею реализовать свои намерения. И вот, в конце февраля девяносто первого, я получила сверхсекретный приказ, переданный по радио шифром — совсем как в фильме про Штирлица. Получила, но не выполнила его…

Именно поэтому тогдашний президент США, горячо поддержав послевоенные восстания курдов на севере страны и шиитов — на юге, вдруг неожиданно утратил интерес к ним. Он бросил доверившихся «освободителям» противников режима прямо под удары карательных подразделений. Сценарий предусматривал одновременное с началом мятежей устранение диктатора. Один или два раза об этом даже сообщали по радио, но известия оказались ложными. Привести приговор в исполнение, пусть ценой собственной жизни, должна была именно я.

Не буду перечислять все способы сделать это. Скажу одно — возможности были. И это притом, что «объект» — сам в прошлом боевик, ростом метр девяносто, постоянно вооружён и всегда начеку. Во время так называемых «физиологических контактов» любой мужчина как никогда уязвим, и этот не был исключением. В крайнем случае, я должна была раздавить у себя во рту ампулу с мгновенно действующим ядом, и тогда мы погибли бы оба.

Но во мне взыграла ненависть к агрессорам, к стоящим за ними силам, к собственному начальству, требующему от меня самоубийства во имя целей, лично мне не интересных. Собственно, почему молодая цветущая женщина должна уходить в могилу по прихоти поставщиков Пентагона, нефтяного лобби и некоторых, так сказать, соседей Ирака? Пусть сами делают то, что им нужно, а я умываю руки!

Почему-то мне стало так жаль себя, что я разревелась. Этого никогда ещё не случалось со мной. Только потом поняла, что речь уже шла не только о моей жизни, но и о жизни моего ребёнка, который тоже был бы обречён на смерть…

Кончилось тем, что я ненавязчиво намекнула «объекту» на возможность покушения. К тому времени я почти свободно говорила по-арабски. Он называл меня «шакра», как всех своих блондинок. Но поступок мой оценил и подарил невероятно красивый старинный перстень. Впоследствии ювелиры сказали, что украшение очень древнее и практически бесценное.

После этого меня внезапно перестали допускать до первого лица. И я доложила в центр, что не успела выполнить распоряжение, потому что очень чётко работала охрана. Они якобы проверяли меня перед каждым интимных свиданием, заставляя принимать ванну, открывать рот и демонстрировать служащим-женщинам самые сокровенные участки тела. На самом деле осмотр был вовсе не таким тщательным, и я вполне могла уничтожить их врага. Почему я не захотела это сделать, ты уже знаешь.

Бомбёжки к тому времени прекратились, и страна постепенно вновь переходила под полный контроль диктатора. Тебе, Артур, наверное, очень интересно узнать, как я на самом деле относилась к этому человеку, волею судьбы ставшему отцом моего первенца. Отвечу так — сложно. Я тогда спасла его от гибели, рискуя пойти под суд и надолго угодить в тюрьму, а то и быть просто «нечаянно» сбитой автомобилем. Пощадила я его не потому, что разделяла его политические взгляды и одобряла методы управления страной.

Я полюбила его как мужчину в самом примитивном, биологическом понимании этого слова. Мне вновь и вновь хотелось близости, как подсевшему на иглу хочется вколоть очередную дозу, даже если он понимает, что это — яд, смерть. Кроме того, как я уже говорила, нельзя было допустить, чтобы ещё в одном государстве, как за восемнадцать лет до этого в Чили, был реализован тот же дьявольский сценарий.

Моими усилиями исполнение приговора отодвинулось на целых шестнадцать лет. Но в итоге расправа свершилась. Я и в этот раз хотела помешать, даже принимала участие в подготовке его побега из тюрьмы. Уж такой я человек, что отец моего Стефана не может быть для меня чужим. Я хотела помочь ему, но на сей раз, Фортуна отвернулась от меня. О подготовке побега пронюхали, и экс-президента поспешили казнить. А я с огромным трудом, получив ранение, выскользнула в Иорданию, и затем — в Африку. Шрам на голове вечно будет напоминать мне о «новогоднем провале»…

А тогда, в девяносто первом, измученный неизвестностью папа примчался в Багдад и в ультимативной форме потребовал, чтобы я немедленно покинула это жуткое место — библейский Рай. Мы выехали в Египет, оттуда — в Нью-Йорк.

Не буду рассказывать, что мне там довелось услышать. О моих прошлых заслугах все как будто позабыли. Но всё-таки беременность спасла меня, и суда не случилось. Кроме того, сыграла свою роль полученная при бомбёжке контузия. Ухудшение здоровья не позволило выполнить задание — такой вывод сделали после тщательного изучения моих показаний, заключений медиков и экспертов.

Меня временно оставили в покое — чтобы не повредить ребёнку. Так я и прожила в Штатах до конца августа, когда родила мальчика с тёмно-фиалковыми глазами и кожей цвета кофе с молоком. Больше всего мне понравились его волосы — курчавые, как шёрстка ягнёнка.

Роды были тяжёлые, но обошлось без кесарева сечения. Сделали только эпидуральную анестезию, на чём настоял ведущий меня доктор Стивен Ричардсон. Его именем я и назвала сына. А второе — Аксель — мой мальчик получил в память папиного отца, своего прадеда.

Мы с папой старались не говорить о том, почему его в девяностом выдернули из Мексики и направили в «горячую точку». Наверное, именно для того, чтобы естественным образом подключить к делу меня. Я должна была появиться в Багдаде, ни у кого не вызвав подозрений. Я просто приехала туда с папой, будто бы на каникулы. В свои неполные двадцать пять я выглядела молодо, по-студенчески. Но, как ты уже знаешь, планам моего руководства не суждено было осуществиться.

Меня наказали молчанием — целый год не отвечали на мои просьбы позволить загладить вину, показать, что я ещё способна на многое. Но даже когда в начале девяносто третьего я прибыла в Москву, где познакомилась с тобой и Лёвой, дурная слава следовала за мной по пятам. Меня буквально травили, разве что не плевали в лицо. Постоянно напоминали о невыполненном задании и о внебрачном ребёнке. Я спрятала Стефана в родовой усадьбе и нигде с ним не появлялась. Даже Лёва узнал о существовании ребёнка только после нашей свадьбы.

Пребывание в «земном Раю» сделало меня ещё более опытной, привлекательной, желанной. Там я научилась исполнять «танец живота», жевать кат, есть руками, сидя по-турецки на коврах. Я слушала, как вокруг меня люди играют на местных музыкальных инструментах и поют чарующие, медово-сладкие песни.

Кроме того, во мне начали происходить странные перемены. Возможно, в этом возрасте, да ещё после родов, женщины меняются. Я не стала наседкой, зацикленной только на младенце, не превратилась раньше времени в старую матрону. Нет! Напротив, я ощутила себя ребёнком, заново открывающим мир. Там, где давным-давно библейская Ева вкусила запретный плод, я совершила то же самое. А, значит, взглянула на мир другими глазами. Я как бы снова потеряла невинность, но уже будучи не обкурившимся подростком, оглохшим от рёва мотоциклетных моторов. Я была в зрелом возрасте, в полном сознании. И потому поняла, что всё прежнее со мной случилось зря. У бесшабашной девчонки в кожаных штанах, со здоровенной татуировкой на предплечье, не могло быть ребёнка — по крайней мере, такого, как Стефан.

Он и в младенчестве излучал необыкновенную силу. Даже когда спал или сосал грудь, моё сердце, сладостно замирая, падало в коленки. Я прикасалась к нему, чтобы перепеленать, и меня буквально било током. Амалия, наша домоправительницы и практическая моя вторая мать, заметила неладное и отстранила меня от ухода за сыном. Ей почудилось, что я своими поцелуями и ласками пробуждаю в грудном младенце плотские желания…

Тогда в нашей усадьбе гостила дальняя родственница, шестилетняя девочка по имени Ингрид. Целыми днями она возилась со Стефаном — катала в коляске, пела песенки, забавляла его игрушками. А я, чувствуя, как трепещет в сердце непреодолимое желание вновь прижать к себе ребёнка и целовать, целовать его бесконечно, кралась за девочкой по садовым дорожкам. Где-нибудь за живой изгородью или высокой елью я предлагала Ингрид сбегать на озеро или уйти к подружке, оставив меня с сыном.

Когда Ингрид убегала, сунув рот конфету или пирожное, я низко склонялась над коляской и ждала момента пробуждения. Стефан открывал свои бесподобные глазищи с длинными ресницами, и в этот момент был очень похож на своего отца, когда тот просыпался рядом со мной во дворце. Много раз предавала я доверившихся мне людей, но на этот раз не смогла. И солгала под присягой, заявив, что шансов выполнить задание не имела. Мне удалось обмануть даже «детектор лжи»!

Ты можешь подумать, что я струсила, потому что живой всё равно оттуда не ушла бы. Нет, я пожертвовала бы собой в другом случае, даже будучи беременной. Сентиментальность никогда не была мне свойственна, да и сейчас я редко распускаюсь. Просто я не захотела убивать красивого мужчину. Считай, что это была прихоть самки, для которой нет политики, нет идеологии и религии, а есть только желание произвести потомство…

Честно говоря, этого я не планировала. После аварии, в которой погиб Нильс, у меня случился выкидыш. Мы, собственно, и поженились-то из-за этого ребёнка. Говорят, это тоже был мальчик, на сроке шестнадцать недель. И за всё то время, что я работала на «контору», последствий не было. Это пришлось по сердцу моему руководству. И вдруг, провалив задание, я ещё и рожаю! До сих пор не понимаю, как шеф после того ещё встречался и разговаривал со мной!..

Мне часто снится бомбоубежище — по бетонным стенам и потолку мечется свет фонаря, шевелятся чёрные тени. Плачут дети, молятся женщины. А на поверхности — сущий ад. Волнами заходят на бомбёжку самолёты, грохочут взрывы, рушатся дома, гудят пожары. А мне тупо хочется солёных огурцов — и ничего больше! Я готова была пойти под бомбы и ракеты, лишь бы раздобыть хоть один солёный огурец! Но его нигде не было.

И, что самое интересное, второй раз с точно такой же страстью я захотела съесть солёный огурец уже в Москве, в день нашей с Лёвой свадьбы, когда танки прямой наводкой расстреливали Парламентский дворец. С тех пор огурцы связываются в моём сознании даже не столько с беременностью, сколько с войной и горем, выстрелами и кровью. И ещё с лихорадкой, потому что в Ираке, напившись не очищенной воды, я подхватила какую-то заразу. И два года спустя, сразу после свадьбы, уже в Швеции, слегла с высоченной температурой. Но оба раза пронесло, и мои дети не пострадали.

Первые роды чудесным образом изменили меня, так что Берту с Агатой я произвела на свет без проблем. По возвращении из Ирака, уже в Штатах, мне настойчиво предлагали сделать аборт. Но я почувствовала, что в таком случае я никогда не рожу! И папа так хотел внуков… Ему было всё равно, от кого, главное, что они — часть моей матери. Даже не ради себя, а ради неё — не дожившей, не долюбившей — хотел Харальд Юхансон дождаться моего потомства. И приехал в Нью-Йорк за день до рождения Стефана.

Ребёнок родился в пятницу. Этот день священный — праздничный для мусульман, но скорбный для христиан. Я запаниковала, увидев в окне клиники предгрозовое небо. У меня уже начались схватки; а тут надвигается буря, и ещё неизвестно, чем всё кончится. Громады нью-йоркских небоскрёбов внушали ужас в этом шафрановом, инфернальном освещении. Я. дитя моря и леса, не привыкла к таким громадным домам. Казалось, что я на другой планете, и сейчас случится конец света.

Вокруг меня толпились врачи и медсёстры, лица которых были укутаны масками. Я видела только их встревоженные глаза и понимала, что дела мои нехороши. Стивен Ричардсон ещё накануне предлагал мне сделать кесарево, ссылаясь на крупные размеры плода и не совсем правильное его положение. Но я отказалась. Мысль о шраме на животе приводила меня в ужас. Да и просто из принципа я хотела родить сама.

И сколько раз за тот день я прокляла себя! Сколько раз воззвала к Всевышнему, чтобы Он простил мою глупость и спас сына! Ребёнок родился весь в крови, как будто уже был ранен. Сверкающая операционная то тут, то там была заляпана алыми и ржавыми потёками. А за окнами бушевал ураган, и ветер ощутимо раскачивал здание клиники. Слишком много зловещих предзнаменований сопровождало приход Стефана в этот мир. Моё сердце рвалось от ужасных предчувствий. Казалось, какая-то сила препятствует ребёнку, не даёт ему прорваться к свету. Но он всё-таки победил, как побеждал потом много раз.

Сквозь шум бури и грохот крови в висках я услышала, как он пронзительно закричал на руках у акушерки. При росте пятьдесят четыре сантиметра он весил четыре с половиной килограмма — в переводе на метрическую систему. Несмотря на все проблемы, срок я выдержала день в день.

Как я была рада тогда и как несчастна сейчас! Ураган и кровь не обманули, и моё предчувствие сбылось. Страх перед родами остался и после. Берту я рожала в Стокгольме, Агату — в Москве. И оба раза за окном светило солнце. Старшая стала подарком мне на двадцать восьмой день рождения. Младшая, как и папа, празднует в начале июня.

Артур, я понимаю, что поступила неправильно, так долго скрывая всё от Лёвиных родственников. И, самое главное, от Стефана!.. Но всё-таки мне кажется, что я пока не заслужила права взглянуть сыну в глаза и сказать: «Ты отмщён!» Не пообещать, а именно уверить его в том, что возмездие свершилось. И пусть мой мальчик навсегда останется немым, душа его должна возликовать, а тело — снова налиться силой.

Это произойдёт не раньше, чем капсулы окажутся в камине. Значит, всё зависит от тебя, Артур, и от того человека, которого ты хочешь разыскать. И на могилу мужа я приду только после того, как рассчитаюсь с генералами. Меня не удовлетворит кончина сумасшедшей старухи, которую назначили в формальные и непосредственные убийцы. Я желаю спросить с тех, кто послал её.

Моё сердце рвётся к Стефану, а разум говорит: «Рано!» Обещай мне, что сам расскажешь ему всё, что узнал сегодня, потому что сама я не найду в себе для этого сил. Перед тобой я могу исповедоваться, а перед сыном — нет. Я даже не знаю, смогу ли выдержать это свидание. Найду ли я в себе мужество для того, чтобы просто взглянуть ему в глаза? А уж чего говорить о давно минувшем!..

И обещай мне, что больше никому ничего не скажешь. Даже сводным сёстрам Стефана, не говоря уже о родственниках Лёвы! Тебе я открылась потому, что мой сын имеет право знать, от кого произошёл по воле Всевышнего. А ты, Артур, всегда должен помнить, чей сын назвал тебя отцом. Стефан потянулся к восточному человеку интуитивно, чем в очередной раз потряс и растрогал меня…

Ты рассказывал, что Стефану на Рублёвке гадала цыганка. Помнишь? Предупреждала его об опасности, исходящей от женщины, — и это сбылось. Его сдала мать приятеля, и шёл он перед этим на встречу с дамой. Возможно, произошло ещё что-то, о чём мы не знаем. А ещё гадалка сказала, что его отец недавно погиб. Видишь, это тоже верно!

У нас в Скандинавии тоже есть такие ведуньи. Особенно на севере, где ещё сохранились непроходимые леса и первозданная природа. Амалия возила меня к такой колдунье. Втайне от папы — он этого не любил. Старуха сказала, что у меня будет три мужа и трое детей. Мужчины будут меня любить, но всем им я принесу несчастье. И каждого я предупреждаю об этом, чтобы мог вовремя передумать. Говорила Нильсу Силингу — он женился на мне, не поверив, и погиб. Предупреждала Лёву Райникова — и его постигла та же участь.

И ты, Артур, хорошенько подумай, прежде чем делать мне предложение. Ведь даже Стефану я принесла горе! Как я хочу, чтобы вам рядом со мной было хорошо! Хотя бы просто спокойно — и этого достаточно. Счастливым мой сын уже никогда не будет. Да и ты слишком много испытал для того, чтобы радоваться жизни.

Только не надо всё сразу, при первом свидании, рассказывать Стефану. Сначала скажи ему только то, что его родного отца больше нет на свете. И пусть он постарается выкарабкаться — ради того, чтобы впоследствии узнать эту правду…

Артур Тураев раз за разом вспоминал сбивчивую, горячую, омытую слезами исповедь Сибиллы, лежа на верхней полке несущегося к Питеру экспресса «Красная стрела». Туда его впихнул огромный, страшный на вид, но очень добрый внутри повар Витя Возыхов. Точно также он январской ночью отправил из Москвы Павла Бушуева и свою дочь Полину. На сей раз, он помог уехать Артуру.

В купе Тураев оказался один и закрылся на оба замка, добавив к ним собственные хитрые приспособления. И всё-таки заснуть не мог, несмотря на то, что спать очень хотелось. Они с Сибиллой, лёжа в постели, так и не сомкнули глаз. А потом прошлось выбираться из дачного посёлка на машине родственника, искать Возыхова, ждать, пока он договорится со своим другом-поваром относительно ещё одной «левой» поездки.

И до сих пор горело, как обожжённое, правое плечо с рубцом, в которое уткнулась лбом Сибилла, прежде чем начать говорить. Артур слушал лязг, грохот, перестук колёс под полом вагона, разговоры в коридоре и на платформах, и почему-то никак не мог представить себе Стефана после того, что узнал о нём. Правда оказалась шокирующей, невероятной, даже бредовой. И всё-таки это была правда, с которой им теперь надо было жить.

Тураев вспоминал ночные беседы на Каланчёвке, видел перед собой необыкновенные, серебряно-золотистые глаза Стефана. Слышал его хрипловатый, негромкий, очень взрослый для его возраста, голос. И пытался сам себе ответить на вопрос — а имеет ли он право называться отцом парня, который уже никогда не сможет произнести это слово? Повторит ли Стефан его, написав на бумаге, набрав на клавиатуре ноутбука после того, как выслушает Артура и узнает столько лет хранимую матерью тайну?

Так и не ответив себе на этот вопрос, Артур забылся беспокойным, поверхностным сном. Ему казалось, что вагон вот-вот затормозит у перрона Московского вокзала. А на самом деле «Стрела» только пересекла границу Ленинградской области. В своём горячечном состоянии Артур пытался спрыгнуть с полки, но никак не мог сделать это. И вдруг с ужасом понимал, что потерял отданные ему Сибиллой маленькие цилиндрические капсулы, которые на самом деле преспокойно лежали во внутреннем кармане его куртки…

И всё же ему удалось проснуться, увидеть за окном платформу «Колпино» и понять, что уже нужно собираться. Проверив, теперь уже наяву, целы ли «батарейки», Артур удовлетворённо улыбнулся и посмотрелся в зеркало. Он испугался сам себя, увидев как бы со стороны эту кривую усмешку на перепаханном морщинами потемневшем лице. А потом подумал, что придётся красить волосы, потому что в нынешнем виде он выглядит глубоким пенсионером.

Вагон полз вдоль пустынной платформы — встречающих сегодня было немного. Шёл дождь, потом повалил мокрый снег. Низкие тучи ползли над вокзалом, отбивая у людей охоту мокнуть и мёрзнуть. Те, кто всё-таки оказались здесь, жались под навесом, оттуда высматривая своих друзей и родных. Тураев же знал, что его никто не встретит. И славно, если никто, потому что встречать человека на вокзале можно с разными намерениями. И, уже шагая по блестящей, залитой лужами платформе, Тураев вспомнил, что сегодня вновь пятница.

Он спустился в метро, тихо радуясь и удивляясь тому, что снова находится среди людей. А потом подумал, что ли разу за прошедшие семнадцать дней подпольной жизни не спросил у отца и других родственников, куда же подевался его «Гелендваген». Питер, как всегда, напоминал Тураеву о тех, кого он уже никогда не сможет встретить. О друзьях и врагах, чьи тени, как в песне Городницкого, чудились ему на здешних гранитах.

Давно, ещё в двухтысячном, покончила с собой прекрасная студентка Валерия Леонова, ребёнка которой удалось отыскать лишь после её кончины. А в позапрошлом, две тысячи пятом году, ушла из жизни легендарная женщина-следователь Галина Семёновна Милявская, которая теперь могла бы здорово помочь. Ей было восемьдесят лет, и скончалась она в служебной машине, по дороге к очередному месту происшествия. Похоронили её с воинскими почестями, когда Артур ещё «топтал зону».

Здесь же, совсем неподалёку, на яхте в Финском заливе, он сам совершил то самое дело, которым поныне гордился. Что ж, теперь он прибыл в Питер снова с криминальными планами. Только рванёт его мина не на маленьком судёнышке среди бурного моря, а в пылающем камине на Рублёвке…

Он доехал до Финляндского вокзала, купил билет в Сосново, и через несколько минут опять шагал по мокрой платформе вдоль стоящего состава. По стёклам вагонов лупил усиливающийся с каждой минутой дождь. Представив, на что будут похожи его ноги в обычных ботинках, Артур поспешил подняться в тамбур. Там перекурил, потому на улице противной дождь и порывистый ветер мешали зажечь сигарету. Потом Тураев вспомнил, что отсюда совсем недавно уезжала в Хельсинки Сибилла, и тёплая волна словно омыла его заледеневшее сердце, увлажнила угрюмые глаза.

«Хвост» Артур проверял больше не привычке, понимая, что генералам он теперь не интересен. Ведь серьёзные люди чаще убивают для того, чтобы чего-то не допустить, а не с целью за что-то отомстить. Но они с Сибиллой оказались по-детски наивными и задумали дурацкую игру, приписав обычным пальчиковым батарейкам волшебные свойства. Даже если те взорвутся в огне, вряд ли убьют даже крысу. И ядовитые пары улетят в дымоход, не причинив генералам ни малейшего вреда. Ну, может, вырвет их, пронесёт, или что-то ещё в таком роде; и всё забудется. А Стефан точно останется без языка. И, возможно, в инвалидном кресле…

Электричка отошла от платформы, поехала по Питеру, то набирая, то сбавляя скорость. Дождь монотонно стучал у самого уха Тураева, словно вколачивал гвозди в его мозг. Он сделает всё так, как хочет Сибилла, чем бы это ни грозило. А потом всё расскажет Стефану и спросит, хочет ли тот по-прежнему называть его отцом, да ещё видеть законным мужем своей матери. Ведь Стефан, узнав о своём происхождении, может передумать. Решит, что уже достаточно пострадал из-за Артура, и теперь ему ничего не должен.

Народу в вагоне было мало. Каждого человека Артур мог рассмотреть в деталях, и никто не вызывал у него подозрений. В Сосново он прибыл через полтора часа после того, как поднялся из метро на Финбане. А потом сквозь мокрую метель отправился искать транспорт до Снегирёвки, заранее выкраивая на эту немалую сумму.

Возыхов дал Артуру адрес и подробное описание местности, где до сих пор скрывался Пашка Бушуев. Полинку отец забрал в Москву, потому что в школе забили тревогу и потребовали предъявить девочку. Поскольку, кроме учителей, дочерью никто не интересовался, Виктор смирился с неизбежным и позволил Полинке вернуться к прежней жизни. А вот Бушуеву он объявляться не советовал, потому что у «оборотней» могли быть к нему вопросы…

— В Снегирёвку? Не-е, не поеду! — прокашлял очередной мокрый водила, вытаскивая дрожащими руками папиросу из пачки. — Я в Питер возвращаюсь из Приозерска. Сам видишь, у меня товар, и погода хуже чёртовой матери… А тебе кто там нужен-то?

— Раз не поедешь, так зачем тебе? — проворчал Артур, отходя.

— Он не поедет, а я, может, поеду! — крикнул другой водила, чутко прислушивающийся к их разговору. — Через два часа направляюсь в пески, могу тебя прихватить. Но не раньше того — загрузиться ещё нужно. Так к кому в гости собрался?

— К Возыховым нужно. Знаешь таких?

Артур, отринув вполне уместные подозрения, решил всё-таки бороться с паранойей.

— Как же! Я им на той неделе цемент и кирпич возил. Они дом новый строят там же, в Снегирёвке. А теперь вот в Пески еду — к Завьяловым. У этих вилла целая… Из Питера привозят сюда мешки, а я забираю.

— Ладно, подожду.

У Артура не было выбора, потому что никакого другого транспорта в ближайшее время не предвиделось. Нужно было найти сухое место, и он решил благоразумно вернуться к билетным кассам. Там можно было скоротать два аса и, если получится, вздремнуть на лавке.

— Без меня не уедешь? — Тураеву не понравились плутоватые, бегающие глаза водилы. — Не хочешь брать, говори сразу!

— А что, башли-то на дороге не валяются! Не мне же тебя на микитках тащить — машина повезёт. Вон фургон мой, видишь, раскрашенный?

Водила указал пальцем себе за спину, где на парковке теснилось много мокрых автомобилей самого разнообразного обличья.

— Где дожидаться будешь? Если раньше справлюсь, приду, заберу тебя…

— На вокзале приткнусь. Куда ж меня ещё надолго пустят?

— Ну, добро. Меня Николаем звать. А тебя?

— Зови Артуром.

У Тураева не было желания придумывать себе другое имя. Он откровенно зевал и думал только о вокзальной скамейке, где можно будет хоть ненадолго отключиться.

Скользя подошвами по раскисшим от дождя сугробам, Тураев вернулся под крышу, в сухое и сравнительно тёплое помещение. Здесь всё было спокойно, серо и скучно. Тураев прилёг, закрыл глаза и тотчас же вздрогнул, увидев перед собой Сибиллу. Она, как всегда, спала на спине, в «королевской» позе; из-под её сомкнутых век по впалым щекам текли слёзы. Что-то похожее мерещилось и в «Стреле», из-за чего так и не удалось уснуть.

Но на сей раз сон одолел Тураева. Тот полетел куда-то вниз с деревянного лакированного сидения, и опять резко очнулся. Ему послышался знакомый голос — там, у билетных касс. Голос этот только что попросил билет до Кушелевки.

Артур вскочил, как ужаленный, вытянул шею, стараясь за спинами ещё нескольких пассажиров увидеть говорящего. Потом он радостно улыбнулся — все верно, это и есть Пашка Бушуев собственной персоной. А, значит, не нужно ехать в Снегирёвку и платить Николаю. Хотя водилу, конечно, жалко — он уже мысленно оприходовал халтуру.

— Паш! Паша, погоди, не спеши!

Тураев быстро нагнал парня, который сначала чуть не бросился наутёк, а после просиял до ушей.

— Здорово, майор! — Так, по старой памяти, называл Тураева Павел. — Ты откуда здесь?..

— Да вот тебя ищу! Ты загостился под Питером, не находишь? А нас ждут великие дела, так что давай-ка вместе с город вернёмся. Что за Кушелевка такая? Вроде, проезжал сегодня…

— Да это в городе, следующая остановка после Финбана. Хозяева просили на улице Карбышева квартиру постеречь — их родственники в отпуск уехали. Понимаю, что зажился у них, так ведь не по своей воле! И не даром хлеб жру — помогаю по хозяйству, на стройке. Давно бы вернулся, так Витька Возыхов за меня боится. Говорит, что всех тех людей перебили, к которым мы хотели наведаться. И друг мой, Егор Зимин, преставился. Любка Жестерова жива, но у неё провалы в памяти начались. Теперь ей нужно в Барнаул возвращаться — одна жить не может, то и дело сознание теряет. Здорово, что мы встретились — хоть новостями обменяемся! Честно говоря, майор, я больше всех за тебя боялся. Возыхов говорил, по всей Москве искали тебя, да никак не могли найти…

— Я тебе ещё такое расскажу, что ты вообще в осадок выпадешь! — Артур, взяв Бушуева под локоть, вывел его на платформу, где останавливались идущие в Петербург поезда. — Стефана Силинга помнишь?

— Ещё бы! — Бушуев встревоженно взглянул на Артура. — Что с ним?..

— Только благодаря ему я по земле хожу, Паша, — глухо ответил Тураев. — Видишь — шевелю ногами, руками, говорю с тобой. А он… Не знаю, сможет ли ходить, но говорить уже точно никогда не будет. Ему Князь Серебряный, ныне, кстати, уже покойный, приказал язык вырвать…

— Да ты что?! — Бушуев покачнулся и едва не упал с платформы на рельсы. Артур грубо дёрнул его за локоть. — Как это… язык? Почему?..

— За то, что молчал. Неделю молчал, понимаешь? Аргент первейший мясник был, его вся «братва» боялась. Так что Возыхов теперь — твой второй отец, раз увёз тебя у них из-под носа. Извини, я потом подробнее расскажу; сейчас сил нет. Но главное ты уже знаешь. Думаю, пока хватит, чтобы оценить ситуацию. Как я сказал, Аргента генералы загасили, чтобы стрелки на него перевести. А я хочу, чтобы они за свои подвиги сами ответили! Стефана-то бандюкам они передали — факт. А перед тем задержали, публично обвинив в убийстве, которого он не совершал. Собирались через него на меня и на досье выйти, но парень не раскололся. Досье сохранилось и уже пошло в работу. А Стефан выжил чудом. Его уже в мусорке везли, чтобы на свалке похоронить. Там, как в болоте — надёжно. Из земли и из реки достать можно, а оттуда — нет. Мы с тобой, Пашка, уже тем гордиться можем, что знали его…

Бушуев, похоже, уже вообще лишился дара речи. Когда к платформе подошла электричка, он явно не понял, что это такое, как нужно себя вести. Люди полезли в тамбур. Вместе с ними вошли и Артур с Павлом; и ещё долго тягостно молчали. Проследовав по проходу из конца в конец вагона, они нашли себе подходящее место — рядом, в дальнем углу.

Только после этого Бушуев разжал челюсти.

— Блин, просто в голову не влазит! Кто этот Князь Серебряный?

— Я тебе потом расскажу — сейчас у нас другие заботы. Как видишь, счёт имеется и у меня, и у тебя. И ещё у многих, которые будут нам благодарны. Обязательно будут, даже не зная всех деталей…

Дождь поутих, и даже бледное мартовское солнышко робко пробилось сквозь плотные пепельные облака. Поезд с грохотом мчался обратно к Питеру, и Тураев мысленно благодарил судьбу за так кстати случившуюся встречу с Павлом. Теперь бы вот ещё Модерниста найти… А то ведь он и уехать может, и опять сесть — с него станется.

— Так ты ко мне, что ли, ехал? — будто только сейчас догадался Павел — И мы с тобой так классно встретились? Похоже, неспроста.

— Да, это угодно Богу, — серьёзно сказал Артур. — Когда-то должен прийти конец благоденствию этих…

Артур задумался, подбирая приличное слово, но не подобрал. Впрочем, Бушуев всё понял и так.

— Теперь, когда досье ушло по указанным в нём адресам, мы с тобой вряд ли интересуем наших героев. Тем более что находимся мы в Питере, и оказался я тут совершенно неожиданно. Тебе пришлось скрываться полтора месяца, мне — семнадцать дней. Но даже этого я им никогда не прощу! И ещё тех, кого не вернёшь… И Стефан! Помни о нём всё время, Паша, а не только сегодня и завтра. Это могло бы случиться с тобой, если бы не Виктор Возыхов.

— Да… Да, конечно…

Бушуев следил за проносящимися мимо деревьями, кустами, столбами, домами. Солнце зажигало капли на ветвях и лужи на земле холодным белым золотом.

— Чем я могу помочь тебе, майор? Тогда-то ничего не успел сделать. Даже ребятам не рассказал, зачем собирал их в ресторане…

— Найдётся тебе дело, не волнуйся. Повезло, что квартира есть свободная… Та, что на Кушелевке. Хоть отдохнуть можно, а то двое суток нормально не спал. А ты поедешь на Петроградку. Не бойся, всё подробно расскажу — я тот район знаю. В доме на Лахтинской встретишься с преинтереснейшим типом — вором-рецидивистом по кличке Модернист. Он мне тоже обязан, как и ты. Помог я ему в надежде на лучшее.

Тураев выразительно посмотрел Бушуеву в глаза, и тот кивнул.

— А зачем он тебе? Я. конечно, встречусь, если сумею, но хочу узнать, с какой целью. Не горю желанием вписываться в криминал — и без него вся жизнь наперекосяк. Вот сестру похоронил, ту самую. Нужно с её домом в деревне что-то решать. И в Москве новую хату искать — с прежней мои вещи выкинуть хотели. Хорошо, ребята из автоцентра пока их себе забрали. Короче, майор, не хочу я больше сидеть. И бегать от ментов тоже не горю желанием. Можешь поручиться, что мы опять в дерьмо не вляпаемся? Тогда, не подумавши, надавал тебе гарантий, и вот чем дело кончилось…

— Не бойся! Ты только проверишь, на месте ли Модернист и хочет ли он со мной повидаться. А уж своим вопросы мы наедине перетрём. Я тебя так и так вон выставил бы, — жёстко, чувствуя, как в сердце закипает раздражение, сказал Артур.

Похоже, он здорово напугал Бушуева рассказом о Стефане, а ведь хотел разозлить.

— Но без этого тебе не будет покоя, Павел. Ведь не факт, что генералов накажут. Скорее, напротив, повысят в звании или поощрят как-то по-другому. Мы с тобой не можем ждать и пассивно надеяться на торжество справедливости. Если хочешь спокойно ходить и ездить по Москве, поработай в Питере. И знай, что без жертв нет борьбы — вопреки господствующим сейчас в народе настроениям.

— Ну, всё, майор, всё, понял!

Бушуев почувствовал, как изменился тон Артура, заметил брезгливую гримасу на его лице.

— Что за Модернист, расскажи хоть! Как выглядит, чем прославился. Должен я знать или нет?

— О-о, это личность выдающаяся! По специализации он домушник, но не брезгует и другой добычей. Например, брал магазины и банки. Передашь от меня привет той фразой, что я потом скажу. Запомнишь её в точности — иначе не прокатит. Модернист — мужик очень точный и въедливый. По легенде, если кто-то поинтересуется, вы сидели вместе. Теперь ты решил его проведать. Посмотришь, как он там поживает. Спросишь, готов ли он в память прошлых лет выполнить деликатное поручение. С риском, конечно, но и не задаром. Суть я сам ему объясню — если захочет помочь. Думаю, дельце ему по вкусу придётся. Продажных ментов он страсть как не жалует. Живёт исключительно о «понятиям», которые ни за что не нарушит. Нынешнее дело — аккурат для него, Паша…

— Ну, это ясно, раз он «законник»! — Бушуев во время предварительной отсидки основательно изучил блатную иерархию. — Коронован?

— А как же! Уже давно, на сходняке в Ростове. Живёт, как положено, бедно и одиноко, в очень странной квартире на узенькой улочке Лахтинской. Там даже нет сортира — он делится с соседней квартирой. Кухня совмещена с прихожей. Зато у Модерниста два выхода — парадный и чёрный. А для него это важнее, чем какая-то там параша…

— Погоди, майор… — Бушуев о чём-то крепко задумался, потом вдруг вскинул голову. — Его Игорем зовут? А фамилия — Строганов?

— Да, Игорь Строганов! — От удивления Артур даже привстал. Электричка тормозила у станции «Грузино». — Ты знаешь его?

— Ага. Мы вместе на экспертизе в Сербском лежали. Он замочил двух охранников и «включил дурку». Но этот номер у него не прошёл. Косить под психа он умеет гораздо хуже, чем вскрывать замки и проникать в любое помещение. Действительно, везде влезет — и в сейф, и за решётку! В девяносто девятом ему дали «червонец». По идее, он ещё сидеть должен. Сбежал, что ли?

Бушуев очень хотел курить, но боялся рассердить Артура и не выходил в тамбур.

— Он выше этого! Зачем бежать, когда можно освободиться законно? Полсрока прошло, значит, есть право на УДО. А Модернист права качать умеет. Поведение у него всегда примерное.

Артур вспомнил круглое хитрое лицо вора, с которого никогда не сходила многозначительная ехидная улыбочка.

— Такой гений в состоянии по-честному своего добиться. Мне сегодня везёт, как пьяному чёрту, не находишь?

Артур в шутку постучал костяшками пальцев по сидение и сплюнул через левое плечо.

— Сначала тебя встретил в Сосново. Теперь оказалось, что ты знаком с Модернистом. Слишком долго не фартило — пока и меру знать. Тогда он тебе тем более поверит. И пойдёт на дело, так как любит головоломные задачки.

— Да, тот ствол, из которого он охранников замочил, стырил не откуда-то, а из сейфа заместителя прокурора области где-то в провинции. Представляешь — через форточку залез в охраняемое здание! Да ещё сейф вскрыл с документами и оружием! Форточка-то всего на двадцать сантиметров приоткрыла была… А ведь Строганов не худенький, и ростом Бог не обидел. — Бушуев вспомнил что-то и прыснул, как мальчишка, в кулак. — Интересно с ним сидеть было, да выпустили меня. Ты виноват, майор, что я не дослушал я его рассказы. Знаю только, что он мог по двенадцать часов сидеть в вентиляционной шахте, где нормальный человек ни за что не поместится — для этого вчетверо согнуться нужно. И сквозь любую решётку, как святой дух, проходил. Он и сам не знает, как пролезает в эти дыры. Даже спортом никогда не занимался, не то чтобы там йогой или другими особыми видами. Значит, он в Питере живёт? А говорил, что из Северодвинска. Папа его подводником был, уже умер. Строганов уверял, что это радиация так повлияла на его способности. А другого объяснения нет и быть не может. Природная супергибкость позвоночника — единственное, что смогли сказать врачи. Циркачи месяцами, годами отрабатывают трюки, которые ему давались запросто. А чем ты Модернисту помог? Я был не виновен, а он действительно охранников пристрелил. Говорил, что не хотел, но так вышло. Впервые в жизни сплоховал. Не сумел блокировать датчик на оконной раме склада, и сработала сигнализация. Палил наугад, на свет фонариков в руках преследователей, и наповал уложил обоих…

— Я помог ему раньше, в девяносто седьмом. Тогда Модернист убийцей не был и сам демонстративно сторонился «мокрушников». Его отец как раз в Северодвинске от рака умирал, и я отпустил сына попрощаться. Рисковал здорово — ведь Модернист мог и не вернуться оттуда, сбежать за границу. Нет, вернулся, потому что слово мне дал и по-блатному побожился. И тогда я взял его под стражу, хотя должен был на три дня раньше. Впрочем, в тот раз он быстро освободился. Авторитетные эксперты заявили, что человек с его комплекцией, как и с любой другой, не мог пробраться сквозь все запоры и уволочь двадцать коробок с компьютерами. Ты познакомился с ним через два года после этого, а тогда Игорь уже буквально до тонкостей отработал технологию проникновения в любое место. Ему и кличку дали за то, что пользовался новыми и в то же время крайне примитивными способами нейтрализации охранных систем. Магниты на дверях залеплял скотчем, на датчики надевал коробки из-под сока. Сейфовые двери каким-то особым образом сдвигал так, что, не повреждая замков, пролезал в образовавшуюся щель. Он всё демонстрировал экспертам, уже после убийства охранников, но я этим делом не занимался. Модернист клялся, что и стрелять-то толком не умел. Просто напугать их хотел, чтобы отстали. Но у него всегда получалось то, перед чем пасовали другие. И я хочу этот его криминальный талант хоть раз использовать в благородных целях. Ему не придётся на сей раз стрелять и даже воровать. Ему нужно проникнуть в сильно охраняемую виллу на Рублёвке, но ничего оттуда не брать. Наоборот, нужно оставить там, где скажу, те вещички, которые я ему передам. Главная его задача — не попасться при исполнении и не заложить меня, да и тебя тоже. Не хочу, чтобы мы с тобой снова в камерах гнили, а генералы новые звёзды ловили на погоны. Я выбрал Модерниста для дела, которое важнее жизни. Кстати, собой-то я давно не дорожу. Просто хочу поквитаться за Стефана, за друга моего Лёвку. За Влада Пирожинского и других, которых они раздавили между прочим, как тараканов. Кстати, Модернист не только гениально воровал, он ещё и судьбу умел предсказывать. Мне сказал: «Ты — правильный мент, я таких уважаю. Но долго в системе не продержишься, перемелет она тебя…» Как в воду глядел! — Артур пихнул Бушуева кулаком в бок. — Пойдём, покурим!

— Пойдём! — обрадовался Павел, у которого от желания затянуться изо рта уже побежала слюна.

Пошатываясь и хватаясь за спинки сидений, они вышли в тамбур. И после, закурив, сквозь стеклянные двери внимательно осмотрели весь вагон, но никто и пассажиров не обращал на них внимания. Похоже, слежки действительно не было, не Артур всё равно не расслаблялся. Возвращаться на старое место он не захотел, и потому потянул Бушуева за собой в другой вагон, более пустой и холодный.

— Я обязательно расскажу Модернисту про Стефана, и про других тоже… — Бушуев боком присел на скамейку у входа, а Артур устроился напротив. — Тогда он точно возьмётся за дело. Много говорить не надо. Он понятливый, шельма! Но вблудную точно работать не станет…

— Расскажи.

Артур вдруг почувствовал озноб, спрятал кисти рук в рукава насквозь промокшей куртки. Только бы не свалиться сейчас, когда ещё ничего не сделано, и даже нет договорённости с Модернистом! А потом пусть бы хоть умереть, но только жаль расставаться с Сибиллой!..

— Об одном прошу, Павел. Не забудь за разговорами, зачем в действительности пришёл к нему. И постарайся пригласить Модерниста в ту самую квартиру, куда мы едем сейчас. За ним могут следить, а я не хочу, чтобы меня застали у него дома. За хату не бойся — он там и гвоздика не скоммуниздит. Я за это головой ручаюсь! И визит его по совершенно незнакомому адресу вряд ли напряжёт «наружку». Придётся тебе поверить мне на слово… — Артур чувствовал, что озноб усиливается, и поэтому торопился. — Скоро выходить-то? Что там у нас? — Он повернул голову, и боль стрельнула в бровь. — «Девяткино»… Это уже Питер?

— Формально область, но метро уже подходит, — объяснил Бушуев, и Артур облегчённо вздохнул. — Скоро будем на месте, а там поглядим. Самих бы нас за воров не приняли, когда станем двери отпирать. Ты уж помоги мне, майор, по старой дружбе, а то Модерниста придётся звать раньше времени.

Павел, наморщив лоб под пепельной чёлкой, смотрел, как выходят на платформу одни пассажиры, поднимаются в вагон другие. Над городом опять потемнело, и на стёкла полетели капли дождя.

— Там видно будет, — коротко ответил Тураев, мечтая только о горячем чае и ванне, где есть ещё шанс прогреться. — Два раза мне сегодня уже повезло. Будем надеяться, свезёт и в третий. Ну а положен ли нам четвёртый, решать Господу Богу…

Семейство, состоящее из двух пенсионеров, их внука и собаки, поднялось и торжественно проследовало мимо Тураева с Бушуевым к выходу. Стукнула входная стрелка под полом вагона — электричка затормозила у станции «Ручьи»…