Алексей Василенко напевал тихонько, расслабленно, наблюдая за красавицей-яхтой, танцующей у причала на лазурных волнах Средиземного моря. А в наушниках плейера звучал голос покойного Михаила Круга, и сердце сжимала сладкая тоска.

Генерал понимал, что весна пришла в Ниццу, а в Москве трещат морозы, метёт пурга. И трудно представить, что не так уж далеко от этого ледяного ужаса тёплый влажный ветер треплет пальмы, а в мозаичных бассейнах с тёплой минеральной водой плещутся загорелые, довольные жизнью люди. Они берут чашечки кофе или сока с подплывающего к ним столика и неторопливо смакуют напитки, щурясь сквозь очки на тёплое ласковое солнце.

Алексей Григорьевич и сам позавтракал в бассейне сегодня утром. Потом сделал обычный круг на яхте, вволю надышался целебным воздухом и почувствовал себя лет на двадцать моложе. И теперь, дослушав хит, Василенко выдернул из ушей затычки плейера, взглянул на свою розовую двухэтажную виллу с двумя балконами. Увитая плющом, вилла отражалась в маленьком пруду, выкопанном посередине громадной цветочной клумбы.

Когда хозяин пролетал над своими владениями на вертолёте, он любовался жёлто-фиолетовым ковром цветов. И совсем рядом пенилась линия прибоя, трепетали паруса, надувались пузырями тенты над столиками. Там днём и ночью потягивали коктейли длинноногие женщины в откровенных нарядах, с одной из которых, Клэр, генерал неделю назад познакомился. Теперь она наслаждалась «Тропическим дайкири» за мраморным столиком по ту сторону ограды, ожидая. Когда Алексей позовёт её в дом.

А вечером блестящий кабриолет отвезёт их на устричный пир. В прошлый раз Алексей с Клэр дегустировали трюфели. Пленительную картину пиршества дополняли французские вина и южные ночи. Всё это заставило постаревшего на службе генерала по-настоящему вспомнить молодость.

Выкупав высокую грудастую мадемуазель в личном своём бассейне, почтенный господин, хохоча, тащил её нагишом в столовую. Там укладывал на громадное, в рост человека, блюдо, осыпал очищенными грецкими орехами, обкладывал сырыми яйцами. Потом брал в руки нож и вилку и начинал, похаживая вокруг стола, лязгать металлом о металл, как бы намереваясь сожрать Клэр с потрохами. Та закатывала золотистые, в точечку, глаза и притворно верещала, словно умоляя пощадить.

В процессе этой игры генерал разбивал яйца и выпивал их содержимое, закусывая орехами. И в финале кидался на Клэр с такой страстью, будто вчера они не проделывали то же самое. Предвкушая очередную феерию, Алексей собирался заказать пол-литра сметаны, чтобы обмазать это аппетитное упругое тело, которое было совсем рядом, за оградой…

Василенко вспомнил свою худую, коротко остриженную жену Наталью. Она уже три года боролась с раком груди и явно проигрывала. Их сын Демид жил сейчас в Монте-Карло, и Алексею очень не хотелось, чтобы он, неожиданно пожаловав в гости, застал Клэр в шезлонге отца. И его рядом — растрёпанного, с клубничкой во рту, которую он пытается языком затолкать в рот Клэр во время долгого поцелуя. «Лучше ночью, в доме!» — уговаривал сам себя генерал, меряя шагами садовые дорожки и слушая шорох прибоя.

Он так замечтался, что не уловил шума мотора. И даже троекратный сигнал, свидетельствующий о спешном прибытии брата Кирилла, не проник в его распалённое сладострастием сознание. Он представлял, как сегодня натрёт Клэр сметаной — будто цыплёнка перед укладкой на сковороду, — очень тщательно, не пропустив ни одного сантиметра тела. Окончательно отрешившись от реальности, Алексей буквально налетел на идущего по дорожке высокого стройного мужчину в чёрном костюме.

— Лёха, ты чего? Ослеп, никак? — Наедине младший брат так и называл генерала. Между ними пролегло пять лет — не такой уж долгий срок.

Алексей, споткнувшись, поднял голову и лишь сейчас узнал Кирюху. Но его туманный взор прояснился не сразу, а только после того, как, взглянув под тент, он увидел, что Клэр там нет. Красавица была приучена немедленно исчезать всякий раз, когда на вилле появлялся посторонний. Особенно это касалось как раз Демида и Кирилла, которые резко осуждали непристойное поведение родственника.

Наталье и так не сладко, она там корячится над унитазом, когда её рвёт после химиотерапии, стонет от боли, плачет от обиды на жестокую судьбу — ведь ей нет ещё и пятидесяти. А её успешный красивый муж пробавляется со шлюхами, которые и по-русски ничего не понимают!..

— Кирюш, ты же послезавтра обещал приехать!

Братья обменялись рукопожатием. Алексею казалось, что Кирилл насквозь видит его, читает паскудные мысли насчёт Клэр и сметаны. Надо же, внешне они очень похожи, а по характеру совсем разные. Правда, у Кирюхи и жена внешне другая — полненькая блондинка с аквамариновыми глазами и фарфоровой кожей. Брат привёз Хельви Кууперсепп из Таллинна ещё при Союзе. От такой не станешь к шлюхам бегать, даже если ей уже сорок восемь.

— Я и не подготовился никак, поляну не накрыл, — бормотал старший брат виноватым тоном, и Кирилл всё понял.

Значит, где-то прячется блядюшка — не одна, так другая. Похоже, братец офонарел здесь от безделья, пока Кирилл, высунув язык, работал до «досье Вороновича».

— Как дела-то твои? У Натальи был?

— Был. Плохо ей — опять лейкоцитоз упал. Из больницы выписали и вряд ли опять положат. Говорят, в хоспис надо. Моя тоже в клинике, только в нервной. Не помню, сколько переплатил этим уродам, чтобы из депрессии её вытащили! Дочь отравилась, сын застрелился — какая мать выдержит? До недавнего времени Хельви твердила: «Они самоубийцы, и я хочу быть с ними!» А неделю примерно назад ей психотерапевт новый идею подбросил. Дескать, новых надо родить…

— А не поздно ей? — высоко поднял брови Алексей.

— Через суррогатную мать. Я уж на всё готов пойми, лишь бы она о суициде не думала. Кстати, сработало, и Хельви загорелась этой идеей. Я сразу же согласился, чтобы не нервировать её. А она моментально на поправку пошла…

Братья шагали в ногу вдоль длинного берега прямоугольного пруда и щурились даже за тёмными очками — так ярко светило солнце. В вольере соседней виллы орали павлины, и сквозь ограду виднелись их распущенные радужные хвосты.

— Ну и погодка — как в раю! — Кирилл расстегнул пиджак, ослабил, а потом и вовсе скинул галстук. — Поневоле о плохом забудешь хоть на время. — Он присел на пластиковый стул под полосатый тент. — А в Германии — ветер и слякоть. Я даже простудился. Еле нашёл Петруничева — пришлось несколько санаториев объехать. Я немецкий прилично знаю, и то упарился. К тому же, он не так давно снова в реанимацию угодил. Еле его откачали, но заговариваться начал. Родственников то узнаёт, то нет. Я боялся, что он тем более не упомнит, кто у него по Бушуеву работал. Но, к счастью, старик сумел мобилизоваться. Представляешь — божий одуванчик! Раньше был такой представительный, красномордый. А теперь — скелет в пижаме. Ты с первого захода не нашёл его, потому что с ним как раз очередной удар случился…

Кирилл откинулся назад, подставив усталое лицо средиземноморскому солнцу. Ветер трепал его влажные от пота русые волосы, шевелил углы расстёгнутого ворота рубашки, нежно гладил щёки. Алексей не торопил брата, понимая, что тот всё равно поделится радостью. Так оно и вышло.

— Это оперативную игру придумал Артур Тураев. Помнишь, который бандитов на яхте в Питере шлёпнул и отсидел потом?

— Да как же не помнить!

Алексей уже позабыл про Клэр и связанные с нею приятные фантазии. Он мысленно вернулся в Москву, к их делам, связанным с пропавшим «досье Вороновича». Пока следов компромата нащупать не удалось, но это не успокаивало, а только нервировало обоих братьев.

— Тураев, Тураев… Это вообще очень интересная личность. Кстати, пятого января я к нему ребят посылал. Вернее, было так — они в Дорохово зря прокатились, где он в общаге комнату снимает. После УДО на заправке второй год работает. Соседи сказали, мол, к матери в Москву на неделю как минимум уехал. Мои орлы развернулись — и к Норе Мансуровне, вдове Альберта Говешева. При отчиме-то Артур старался маму не навещать. А тут, гляжу, решил проведать старушку…

— Старушку! — хмыкнул Кирилл. — Да она моложе сына выглядит!

— Сдала после смерти Альберта, сдала!.. Значит, Тураев? Он моим людям сказал, что Райникова видел четвёртого вечером. Тот совершенно случайно завернул — заправиться. Но дискету передать — да что вы! Кто я и кто он! Да, дружили, так потом тринадцать лет не виделись. И вообще Тураев — человек по натуре не отходчивый. Давнюю обиду простить не в силах. Короче, Райников уже тогда под нашим наблюдением был, и в тот день с несколькими знакомыми встречался. Теоретически в любом доме мог оставить диск. Но если на графике появляется вторая точка, надо приглядеться. Получается, что Бушуев, о котором до сих пор ни слуху ни духу, обязан Тураеву, и обязан крепко. Вероятность, что «слив» именно у него, многократно возрастает. Вот ведь железный мужик — ни один мускул не дрогнул, когда к нему на другой же день пришли! Сидел, говорят, за ноутбуком, увлечённо работал, прямо оторваться не мог. А вдруг у него тогда досье там стояло? Парням бы заглянуть, так ведь не факт, чтобы сразу разберёшься! Тексты, таблицы, снимки мало ли к чему относятся… Не буду на моих орлов грешить — они тоже не боги. — Алексей вдруг порывисто обнял брата и расцеловал в обе щёки: — Ах ты, пострелёнок! Какую гору свернул! Теперь хоть знаю, кого в разработку брать, а то голова кругом. Наверное, диск он до сих пор у себя держит. Только вряд ли в общаге… Ничтяк, разгрызём этот орешек и вытащим ядрышко. Ты чего выпить хочешь? — Алексей вспомнил, что ещё не угостил брата. — Давай вина доброго!

— Да какого вина, Лёха? Работать надо! Мне бы чего полегче. Сока свежего, к примеру, или коктейля лёгкого. — Кирилл чиркнул зажигалкой, жадно втянул мятный дым и выпустил из угла рта тонкую струйку. — Некогда напиваться сейчас — давай на потом отодвинем.

— Так мы же во Франции — жалко возможности упускать! — запротестовал Алексей. — Что там, в Москве, горит? Денёк-другой погодить нельзя?

— Похоже, что горит. Давай-ка я тебе по-быстрому доложу, а после вместе решим, что делать. Одно могу сказать — я здесь не задержусь, иначе Князь Серебряный может захапать досье самолично. И вряд ли потом захочет отдать его нам. Скажет, что сгорело, пропало; одним словом, у него ничего нет. Он же сейчас один там, и в руках все нити держит… Как здесь насчёт «жуков»?

Кирилл осмотрелся. Их столик стоял на мраморной площадке под тентом, а вокруг никого не было. Полосатая ткань хлопала над их головами от напора морского ветра, и казалось, что площадка тоже плывёт по волнам. Из садов, окружающих виллы, дурманяще пахло цветами, зеленью, пряностями. И пронзительно орали чайки.

— Здесь всё просматривается, — покусывая дужку солнцезащитных очков, успокоил Алексей. — А микрофоны… Кто их знает? Чужая страна — потёмки. Но от Аргента тут вряд ли кто работает — мои секьюрити следят.

Он вытащил из кармана мобильник и набрал короткий номер. Попросил принести коктейль «Французский поцелуй» с холодной минеральной водой, бокал апельсинового бока — для брата. Сырную тарелку — для них обоих. И к ней, как полагается, сухое красное вино и сладкое креплёное.

— Ты здорово по-французски чешешь! — одобрительно заметил Кирилл, доставая электронную записную книжку. — А говорил, что не даётся никак. С красотками в постели освоил? Так оно быстрее выходит?

— С красотками всё выходит быстрей, — не моргнул глазом старший брат. — Ты, Кирюш, меня не осуждай. От Наташки уже трупом воняет — не могу… А ведь писаная такая была, чернобровая дивчина! И где всё это?

— Ладно, замнём. — Кирилл положил руку на запястье брата.

К столику подошла невысокая, стройная, как статуэтка, черноволосая женщина с огромными глазами цвета горького шоколада, по форме напоминающими полушария, и очень коротким носом. А вот рот, напротив, казался слишком большим, к тому же ярко накрашенным. Официантка была уже не первой свежести, но в ней чувствовалась прелесть выдержанного вина из запылённой бутылки. И неправильные на первый взгляд черты скуластого лица вдруг показались Кириллу очаровательными. Он мысленно выругал себя, поняв, что засмотрелся на суховатые изящные ножки с маленьких туфельках с тонким каблучком.

Улыбаясь, официантка расставила на столике бокалы, бутылки, тарелку с сыром; выслушала комплимент от Алексея и удалилась, покачивая бёдрами. Ветер трепал на ней фартучек, едва не срывал с волос наколку. Женщина со смехом поймала её уже в полёте. А потом исчезла за колючим цветущим кустом — будто танцуя под доносящуюся с одной из яхт мелодию.

— Интересная мадам, — не удержался Кирилл, отпивая сок из запотевшего бокала. — С ней балуешься?

— Нет. У неё здесь муж служит водителем. Правда, договориться всегда можно. Надо, кстати, подумать. Мадлен — настоящая француженка, без малейшей примеси. Мне сказали об этом соседи. — Алексей указал бокалом на белоснежную виллу, еле видную среди цветущих деревьев. — А недавно я зашёл в храм — не помню, как называется. И увидел там Мадлен. Она сидела на скамейке, как у них положено, и истово молилась. Сын у неё в шторм погиб, ребёнком ещё, а она всё горюет. Другого родить не получилось. Как только хочу хлопнуть её по заднице, вспоминаю ту картину, и рука опускается. Ладно, давай выкладывай! — Алексей вытер очки специальной салфеткой и с размаху насадил себе на нос. — Только сыры всё же попробуй. Твёрдый, мягкий, голубой, классический, — объяснял Алексей, указывая на кусочки вилкой. — А вот виноград, чтобы перед очередной пробой отбивать вкус предыдущего сыра. Креплёное — только для голубого. Хоть по глоточку хлебни — ты же почти не пьянеешь.

Убедившись, что брат взял на вилку кусочек снежно-белой «Моцареллы» из молока буйволицы, Алексей спросил:

— Откуда известно, что Аргент решил изъять донос самолично? Без нашего содействия ему трудно будет это сделать. Может нарваться в любой момент и не выскочить…

— Он это тоже понимает — не дурак, — согласился Кирилл, наслаждаясь вкусом сыра и отпивая маленький глоток вина. — Но допустить, чтобы досье попало к нам, для него, возможно, ещё более опасно.

Алексей выбрал голубой сыр с креплёным сладким вином, потому что это сочетание ещё не успел попробовать.

— Почему опасно? — спросил он, проглотив сыр и протягивая руку за виноградом. — Что, мы сами про себя интересное узнаем?

— Скорее всего, он является одним из авторов этого досье, — невозмутимо заявил Кирилл. — Не мог до недавнего времени посторонний чувак раздобыть редкие, давно канувшие в Лету материалы, о которых и мы сами позабыли. Будь его воля, Аргент обошёлся бы и без нас, но не может. И потому делает всё для того, чтобы на завершающем этапе выйти на первый план. Его братва пашет, как проклятая, тоже не из любви к нам, а с той же целью. Держать руку на пульсе, иметь доступ к информации — вот эта цель! Скорее всего, Митёк заготовил эту бомбу ещё несколько лет назад, чтобы подстраховаться. Он не доверял так же, как мы не доверяли ему. А Воронович был там шестнадцатым номером. Вероятно, досье у него только хранилось. И если он добавил туда какие-то детали, то второстепенные, не существенные…

— И откуда у тебя такие сведения?

Внезапно севший голос Алексея выдал его смятение яснее, чем если бы он разразился руганью.

— Помнишь, Митёк сказал там, что скормил Вороновича крокодилам? Живьём или нет, мы не уточняли, чтобы не стошнило. Поскольку Князь Серебряный имеет соответствующую репутацию, мы сразу поверили. Настиг, мол, иуду в Кении и зачистил концы. Мы не затребовали никаких тому доказательств, потому что данные, сообщённые Аргентом, могли быть получены только от автора досье. Вчера я окончательно понял, что Аргент и был этим автором…

— Погоди, Кирюш! — Алексей чуть не подавился кусочком «Ольтермана», быстро отпил ещё вина. — Вчера, говоришь? А что ты узнал вчера? И как после этого оставил его в Москве без присмотра? Если он работает против нас, то завладеет «сливом» в два счёта. Мы же доверяли ему, проговаривали каждый шаг. Объясняли, что будем добывать досье только после того, как курьеры привезут оставшиеся части. И тогда…

— Тогда ничего, Лёха! — Кирилл наконец-то добрался до коктейля. — Послушай немного, не колотись раньше времени. Твой брат тоже не дебил, он хорошенько всё продумал. Но сначала расскажу, что мне удалось совершенно случайно выяснить. Представь себе — без агентуры, просто из телевизора. Мы с Хельви передачу смотрели про всякие сенсации. Там речь зашла о людях, которые бродят по России, совершенно ничего про себя не помня, забыв даже свои имена. Нескольких таких показали, попросили сообщить, если родные опознают. И заодно докладывали, кого удалось идентифицировать. Какая-то пожилая дама рассказала, как узнала сына в одном из таких придурков. Он прибился к русским курортникам в Египте, они отвезли его в консульство, угадав в неё соотечественника. А консул, представь себе, опознал в нём… Кого бы ты думал?..

— Вороновича? — совсем потерял голос Алексей.

— Именно! Оказывается, они учились вместе, как с Райниковым. Получается, никто его крокодилам не скормил. Одна большая ложь налицо. Возможно, он потерял память после допроса у Аргента. Но почему его пощадили? Зачем Митёк врал нам с тобой? И каким образом Воронович оказался в Египте, да ещё вблизи популярного у русских курорта Хургада? Мать, конечно, рехнулась от горя, ведь умненький сыночек стал овощем. Но всё-таки был найден живым! Неизвестно пока, навсегда он останется таким, или можно привести его в себя. Тогда он может вспомнить всё, а ни Аргенту, ни нам это не нужно. Впрочем, вернёмся к нашим баранам — в смысле, к возможным мерам предосторожности. Аргент не завладеет досье сейчас, потому что пользуется неверной информацией. По его данным, мы будем изымать материалы после того, как последнюю часть привезут из Питера. На деле же мы пожертвуем питерским куском, и завтра… Лёха! Завтра перехватим курьера в Москве, во время его встречи с «мамкой» Шубиной. Я почти со стопроцентной уверенностью могу предположить, кто пойдёт на эту встречу. Взять его там не составит труда. Одновременно в Дорохово берём Тураева. За что — не всё ли равно? Он ещё после отсидки формально под наблюдением. А мы ему пистолетик подсунем, к примеру. И готово дело — ведь этому контингенту прикасаться к оружию нельзя! И в Москве слишком часто бывает, подолгу там живёт. Короче, есть чем его к стене припечатать. Частный сыск ведь для него тоже закрыт, а он явно чем-то таким занимается. На всякий случай, хоть и не душе мне это, в запасе держим Нору Мансуровну. Муж её скончался, заступиться особенно некому. Но, думаю, Артур сам не захочет новый срок мотать не пойми за что. А так — сдал досье, и свободен. Ему-то лично не жарко и не холодно. Просто Лёва попросил сохранить материал и передать нужным людям. А сам-то Тураев не при делах. Скорее всего, диск он отдаст…

— Один экземпляр отдаст, а сколько у него уже сделано копий, да по разным ячейкам распихано? — Алексей уже не видел ни неба, ни солнца, ни моря. — Ты только вообрази, что он там видел, на этой дискете! И какой информацией теперь обладает… Да пока он по земле ходит, я места себе не найду — ведь в любой момент всё может вынырнуть! Я знаю, Кирюш, что ты не любишь мочить понапрасну, но здесь иначе нельзя. Тураев должен исчезнуть внезапно и навсегда, без шансов возникнуть даже в таком виде, как Воронович. Вне зависимости от того, заговорит он или нет… Доходит?

Алексей белыми от гнева глазами смотрел в расширенные зрачки брата, и пот ручьями тёк по его загорелому лицу.

— А если не заговорит? — предположил Кирилл. — Это — фанатик, от него всего жди. Пусть он в мечеть и не ходит, а задатки имеет восточные, и всей предыдущей жизнью это доказал. Кроме того, копий с досье он, скорее всего, ещё не наделал. Нужно получить материал целиком, а уже потом его размножать. Да, кстати, я проверил все московские банки на предмет аренды ячейки для хранения «слива». Ни сам Тураев, ни его мать, ни Райниковы ячейки не бронировали. Когда вернёмся в Москву, получим письменный доклад.

— Вовсе не обязательно он спрячет диск в ячейке! — Алексей взволнованно щипал усы и жевал сын «Пармезан», уже не чувствуя вкуса. — Остаются камеры хранения, сейфы на службе и дома, другие тайники. Всю Москву и область мы не в состоянии обыскать. Тураев должен выдать нам досье, а после замолчать навеки. Все нити сходятся к нему, и мы ударим прямо в центр. Похоже, влиятельных сообщников в этом проекте у него нет, иначе не искал бы для помощи шантрапу вроде Бушуева. Родственникам Райникова придётся поверить в то, что в Кунцеве стреляла невменяемая бабка. Она благополучно загнётся на экспертизе, а Райниковы не захотят портить себе жизнь. От того, что они пойдут на конфликт с нами, Лёва не воскреснет, а они получат большие неприятности. Ничего не стоит пришить дело даже дипломатам, пусть и связанным с «конторой», потому что желание передать досье на Запад не может не побеспокоить контрразведку. Семья Льва постарается держаться от сомнительных дел подальше, тем более что они и так не на самом лучшем счету. Вдова убитого Сибилла Силинг, насколько мне удалось узнать, выезжает в «горячие точки» не бабочек ловить. И сей факт Якова Райникова, думаю, весьма удручает. Вот на эту мозоль и надо жать, Кирюш…

— Обычно в таких случаях яйца раскладывают по разным корзинам.

Кирилл сквозь стенки бокала смотрел на причал, на мачты дорогих яхт, вместительных и совсем небольших, зато быстроходных. Он смотрел на флажки, на палубы, где расслаблялись в шезлонгах загорелые полуголые люди, и мысленно прикидывал, сколько стоит вся эта флотилия.

— Тураев должен понимать, что нужна подстраховка на всякий несчастный случай. Он должен кому-то сообщить, где лежит досье, иначе его будет не обнаружить. Такой человек, дублёр, определённо существует. Нужно только вычислить его и обработать.

— Это в том случае, если его имя не назовёт сам Артур. Но на такую фору рассчитывать наивно. Покумекаем, кому он может оставить координаты тайника. Скорее всего, не матери — на неё сразу подумают. Тебе, Кирюш, нужно проверить, имеется ли у него женщина, способная принять материал. Но почему-то мне кажется, что бабам Тураев этого не доверит. Ну, курьером девочку может послать, не больше. Даже мать и жена не гарантируют стопроцентной надёжности. Сболтнут, психанут не вовремя — и пропало дело! А Тураев — человек восточный. К слабому полу относится соответственно — подай да принеси…

Алексей, глядя на пальмы и солнце, вспоминал гору Кинабалу на острове Борнео, и подвесные мосты — канопи, раскачивающиеся на сорокаметровой высоте над джунглями. Внизу — лианы, цветы, невероятно большие листья диковинных деревьев. А ты идёшь по зыбкой, сплетённой из канатов тропе в головокружительной пустоте. И каждый раз, перенося то на одну, то на другую ногу тяжесть тела, ждёшь, что канаты порвутся.

Вот так же и они с братом сейчас бредут над пропастью и не знают, откуда последует удар — спереди, сзади, сбоку? Вот и Князь Серебряный, сука, втёмную решил играть…

— Тураев такой же мент, как и мы с тобой, Лёха.

Кирилл, закинув ногу на ногу, рассматривал свой блестящий остроносый полуботинок. Жаркое солнце играло на заклёпках, мягко струилось по тонкой гладкой коже.

— И рассуждать будет соответственно. Он знает, как и где нужно искать, и потому спрячет в совершенно неожиданном месте. Дублёра тоже найдёт незаметного, с виду совсем не похожего; а это не могут быть друзья или родные. Давай, я наконец доложу тебе, что удалось нарыть, а потом начнём собираться в Москву. Ну что ты тут не видел? Что не выпил и не съел? Каждый день одно и то же — как только не надоест? А вот в Москве интересные гонки ожидаются — ралли без правил. Кто кого настигнет, кто раньше завладеет «сливом» — куда более мужицкое занятие, чем в шезлонге коктейли сосать! Готов слушать? Тут немного.

Кирилл постукал костяшками пальцев по обложке электронной записной книжки.

— Всё получилось очень просто.

— Ну… говори. — Алексей, сжав в ладонях голову, поставил локти на нагретый солнцем столик.

Он чувствовал, как к горлу подступает дурнота. Наверное, действительно лучше уехать, потому что никакого отдыха всё равно не получится. А дома, кроме всех служебных коллизий, умирающая жена с восковым лицом и чёрными кругами вокруг глаз. Она будет, держась за стены, ходить следом за мужем из комнаты в комнату, смотреть мутными зрачками и вытирать платочком со лба бисеринки холодного пота.

— Итак, первый контакт зафиксирован неделю назад. Объект — Веста Гацкевич. Помнишь, ты по просьбе Аргента её мужа закрыл на восемь лет? Он сидит, а Митёк на подставное лицо приобрёл его бизнес. Из-за этих бед Веста вынуждена была просить одиннадцатилетнюю дочь на гувернантку, которая очень быстро сбежала. У девчонки диабет, а она шляется по улицам, по подвалам. Сейчас лечится в спецбольнице. Веста собрала сведения о десятке-другом таких же случаев — когда конкуренты захватывали чей-то бизнес с нашей помощью…

— Да помню, помню эту бабу! И про дочку слыхал. Школу бросила, со всеми бомжами перетрахалась на двенадцатом-то году! А я виноват. Ну, закрыл папу, а почему сразу в загул? Я её девку под мужиков подкладывал, что ли? У других не такое горе, а себя в руках держат! И остальным нечего нюнить — знали, на что шли…

— Веста Гацкевич уверена, что ты, таким образом, отомстил её мужу на несговорчивость, и теперь хочет поквитаться. И, самое главное, наш Митёк, в чьих интересах и разорили Гацкевича, галантно ей помогает. Закажи ещё воды — в горле пересохло… — Кирилл обмахнулся электронной папкой. — Душ непременно приму перед отлётом — пропотел весь. Так вот. Гацкевич в сауне фитнесс-клуба встретилась с Сюзанной, приятельницей Стефана Силинга. Адрес клуба имеется, запись разговора — тоже. Похоже, что это были условные фразы. Контакт был очень короткий. Сюзанне Веста сказала всего несколько слов, но ничего не отдала. Потом села в свою «Хёнде» и поехала к четыреста тридцать первому отделению связи — это в Лефортово, на Энергетической. Там у неё забронирован абонентский ящик, где, видимо, и хранилась дискета. На углу Госпитального Вала и Боровой улицы Веста повздорила с каким-то мотоциклистом, якобы царапнувшим машину. Они пререкались минут пять, потом обменялись визитками и разъехались. Самое интересное, что Веста сразу же направилась в «Шереметьево-2», откуда отбыла в Варшаву. А ведь, по идее, она должна была ещё раз встретиться с Сюзанной. Вряд ли она взяла дискету с собой, потому что без остального досье этот материал стоит недорого. В России она больше не появлялась…

— А мотоциклиста проверили? — вяло спросил Алексей.

— Зачем? Каждого пасти, с кем Гацкевич в дороге повздорит, никакого штата не хватит. Впрочем, ты прав, и я ребятам поставлю на вид. Номер-то его, думаю, они срисовали. Приём известный — выставить яркую Сюзанну, сосредоточить внимание на ней, а после подослать кого-то другого. Значит, эта часть уже у Тураева. Только вопрос, где он это хранит…

Кирилл подождал, пока Мадлен соберёт со стола старые стаканы, расставит новые и уйдёт, всё так же пританцовывая.

— Потом поступил сигнал с Кудринской площади. Оказывается, там проживает наш старый знакомый Ярцев. Правда, теперь его фамилия Путилов. Я опознал его по фотографии, сделанной во время свидания со Стефаном Силингом. Он ведь тогда под наблюдением у нас был — и правильно! Парень приехал к высотке на Кудринской, откуда к нему вышел Ярцев и несколько минут с ним говорил. Правда, опять-таки они ничего друг друга не передавали. Ярцев был с собакой, так что выглядело вполне пристойно. В квартиру Стефан не заходил. На другой день Ярцев-Путилов вызвал такси и отправился в турецкую баню. Это было двенадцатого февраля. Неплохо придумано — там народу много, пар, и трудно контакты фиксировать. Разумеется, курьера опять не засекли и маршрут не определили. Ярцев вообще на всём восточном задвинут. Помнишь, он разные снадобья пробовал для усиления потенции?

— Да уж, бывают же закидоны… — промямлил Алексей. — А дальше?

— Дальше? Ну, понятно, в бане мог быть или мужик, или парень. Может, тот же Стефан, хотя в это время у него были занятия в гимназии. Значит, ещё одна часть досье ушла в центр, но нам ничем не помогла. Ярцев, гад, много чего рассказать может, если захочет. Три года чалился, остался без семьи, без бизнеса и здоровья. Увлекался всевозможными экзотическими блюдами, чтобы вернуть мужскую силу, но только травился. Как оказался в «высотке», нужно разобраться. Через два месяца на третий в психушку ложился, когда ещё свою фамилию носил. А гляди-ка, не оставил надежды, народный мститель!

— Он, падла, и на суде здорово изворачивался, прямо как угорь на сковородке.

Алексей моментально обрюзг, постарел, и уже почти совсем не напоминал плейбоя, которого застал здесь Кирилл.

— Еле удалось на пять лет его закрыть, так он через три по УДО освободился. Не доглядели! Его во время следствия в туберкулёзную камеру на месяц окунули, и он там заразился. Через это дело вышел, вроде бы подлечился, но к активной жизни вернуться не смог. Ничтяк, возьмём текст и увидим, что Ярцев там накарябал. Давай дальше, Кирюш, время дорого!

— А третий контакт должен был особо заинтересовать тебя. Мало того, что курьером выступил тот же Стефан Силинг, так и встретился он с Шуркой Голубом! Вот уж золотое дно для тех, кто хочет узнать побольше! Тоже ведь пропал начисто, а тут вынырнул!..

— Да ты что?! — Алексей от души заматерился. — И где это было? Ты прав — Голуб много знает. Три года от меня не на шаг не отходил… Я ведь мог катастрофу ему устроить или другую какую неприятность, так мать его пожалел. Нашу с тобой мамо вспомнил, Кирюш, и размяк. Погибни он — одна останется, старая. Он наш, киевский, семьями дружили, а поди ж ты! Параша, не оценил моей доброты, решил в спину нож воткнуть. Ты, Кирюш, меня сегодня прямо по стене размазал! И что было дальше?

— Они встретились на Рублёвке. Стефана подвёз кто-то из знакомых на джипе «Ниссан-Патроль», номер у меня есть. Пока не пробил, но сделаю. На рынке тамошнем встречались — по приезде снимки посмотришь. Цыганки, заразы, следить мешали, обступили их со всех сторон. И опять не ясно, отдал Голуб материал или только новую встречу назначил. Потом Шурка поехал домой, а Стефан отправился в гости к Рубановым. Он с их дочкой в одном классе учится. И мои, и аргентовские ребята ждали его до посинения. А он, похоже, ночевать остался. А болтаться долго там нельзя — охрана интересуется. Да, пока Серёга Ермолаев объяснялся с местными секьюрити, из ворот рубановского коттеджа выехали две иномарки. Куда направлялись, были ли внутри дискеты — н-известно. Стефан так и не появился до вечера — это если не уехал в одной из тех «тачек». Стёкла затонированы, фиг поймёшь…

— Ты уж сразу скажи, Кирюш, нашёл ли тураевское лежбище. Не в общаге же он принимает этих ребят и не у матери. Где-то хаза есть…

— Есть! И адресок имеется, — наконец-то обрадовал брата Кирилл. — Это «гебешная» явка на Каланчёвке. Курьеры меня на неё не вывели, так двоюродный брат Лёвы Райникова поделился. И подтвердил, что Артур Тураев действительно долго беседовал с его отцом, просил найти укромную квартирку. Как я добился предельной откровенности Арсения Яковлевича, потом расскажу, а пока слушай дальше. Я не зря упомянул об Эмилии Рубановой, потому что следующим курьером оказалась она…

— Ого! Какие птички в силки попались…

Алексей пытался бодриться, но Кирилл видел, что брат близок к панике. Шурка Голуб, верняк до гроба, не простил шефу невинную подставу. Другие охранники на подобные мелочи и внимания не обращали, брали вину на себя. Когда ныне покойный Мирон Василенко в очередной раз на папиной машине протаранил трамвай, виноватым объявили Голуба, который якобы сидел за рулём. Дали парню условный срок, так ведь благоволение начальства того стоит! Но Голуб закусил удила, ушёл от Василенко и унёс очень многое из того, что Алексей скрывал даже от родного брата.

— Путь третьей дискеты, повторяю, проследить не удалось, но мы знаем, куда предположительно её повезли. Насчёт Голуба я выяснил только то, что живёт он в Жаворонках, разводит каких-то необыкновенных кур и гусей. Жена так и осталась с ним, а вот мать умерла. Похоже, не очень-то спокойно Голубу живётся — дом набит оружием, на цепи сидят два волкодава, а хозяин весь в нервной экземе. Понимает, что в любом случае долго не проживёт, и желает напоследок нагадить. Уйти, так хоть дверью погромче хлопнуть!

Кирилл шевельнулся и почувствовал, как потяжелело тело. Ему уже не нравились здешние краски и ароматы, и даже порхающая у лица бабочка не умиляла, а раздражала.

— Его я беру на себя. Лёха…

Старший брат тупо смотрел на чей-то длинный «Майбах», тормознувший у причала. Потом подкатил «Порше-Кайенн». Из каждого лимузина вышло по шикарной парочке, и все отправились на борт огромной яхты, которая собиралась вот-вот отчалить. И Алексей, глядя на этих беззаботных, праздных, пустоголовых юнцов, думал о собственной тяжкой доле, об опасностях, поджидавших его совсем близко; например, при прохождении паспортного контроля в Москве.

Ведь Шурка Голуб знает, что братья Василенко — не опора режима. Они входят в группировку силовиков, которая выступает за изоляцию России на мировой арене и жёсткую диктаторскую власть. При нынешнем раскладе им уже не получить большего. А братьям, особенно Алексею, нужно расти и расти — как бамбуку, пробиваясь сквозь любые преграды.

Пока он ездит в Ниццу и на Борнео, плещется в бассейнах и выходит в море на яхте. Но в любой момент генерал может отказаться от приятных возможностей и навсегда запереться в своей стране — но только ради высшей власти. А сейчас он занимается делами, не свойственными патриоту-державнику. Маскируется, водит всех за нос и пытается внушить как можно большему числу людей, что всем доволен и потому не опасен…

Ни Веста Гацкевич, ни Юрий Ярцев не могли так повредить Василенко своими показаниями, как Шурка Голуб. Получается, что бороться теперь надо не только с Тураевым, который и сам по себе дорогого стоит, так ещё и с Аргентом! А ведь Митёк без помощи братьев так и гнил бы на Дальнем Востоке. Теперь же, ко всему прочему, восстал из праха Голуб. «Так пусть же он низвергнется в прах!» — подумал Алексей и тронул брата за плечо.

— Куда ездила Эмилия Рубанова?

— В Щербинку. Помнишь Ленку Карих? Ещё флотилию твою трепала…

— А-а, рыбообработчица-то? У неё тоже дерьма достаточно, особенно в той части, где рыба к японцам и китайцам уплывает. Причём уже после того, как её поймали, — вот что главное! И было там несколько случаев — самые рьяные обличители вдруг получали смертельные травмы. Возможно, у неё есть данные по перевозке иных грузов, — Алексей выразительно взглянул на брата, и тот кивнул. — На каждый роток не накинешь платок. Всегда кто-то что-то да видел. Удобно, конечно, «дурь» на плавбазах возить. Так ведь бабы эти, которые рыбу потрошат, носы свои суют, куда не следует. Ладно, Ленкой Карих тоже займёмся, когда досье заберём. А ведь в ногах валялась, просила устроить её на разделку. Мать старая, дочка больная, внучка маленькая… Верно говорится: «Не делай добра — не получишь зла!» — Алексей тяжело вздохнул. — Когда улетаем, Кирюш?

— Через три часа. — Кирилл допил воду, вытер платком рот, усы. — Но ты дослушай, это интересно. Эмилия, сам понимаешь, в Щербинку не на электричке поехала. Взяла машину мамы и водителя. В результате у домишка Ленки Карих, вернее, её хозяйки, тут же собралась толпа. Наш сотрудник с ребятами Аргента подобрались как можно ближе, но в гвалте и гаме разобрать ничего не сумели. Ну, рыбница чуть в обморок не грохнулась от такого курьера! Эмилия как из гламурного журнала, а Карих — в полушалке и валенках с галошами. Завидую Кольке Шамаеву, что такое увидеть довелось! Девчонка в енотовой шубке, а тётка — в телогрейке! Ладно, поехали назад. Материал, скорее всего, там, в «Рено». Вдруг их неподалёку от МКАД гаишник тормозит. Наши ход сбавили, наблюдают. На всякий случай «братва» Аргенту доложилась. А он как с печки упал: «Это неспроста, сейчас всё изымут, нужно любой ценой отстоять!» «Братва» тут уже на Кольку кладёт с прибором, и с места в карьер — к гаишнику, который как раз «Рено» отпустил. Не задаром, конечно. Колька «корочками» машет, грозно интересуется, почему этот автомобиль тормознули. Они ведь ничего не нарушали! Гаишник, видно, недавно на пост встал — ещё тощий, нервный. Торопится поскорее вложения отбить, а тут, сразу видно, есть чем поживиться. Не ошибся, рубановский водила дал ему на лапу. А тут — совместный патруль ментов и «братвы»! Картина маслом… Рожи, сам понимаешь, у аргентовских соколов не благородные. Гаишник запихал купюру в рот и давай жевать, пробовал даже снегом заесть. Ничего не вышло. Вырвало его, так «братва» не побрезговала, проверила, что там… Оказалось, «пятихатка» и никакого досье. Ну и ржали же они потом всю дорогу!..

— Ох, Кирюш, отвёл я душеньку!

Алексей хохотал так громко и заразительно, что отдыхающие, оставив свои беседы, прислушались с осторожным интересом. У причалов гремели цепи и звенели склянки.

— Полегчало малость, а то прямо… сердце заломило! Да, «Рено»-то потеряли? Что дальше было?

— Нет, проводили до шлагбаума, до дома то есть. А там опять облом! Подбежали какие-то козлы, типа футбольных фанатов. Пацаны ещё, рожи замотаны шарфами, а в руках — то ли биты, то ли арматура. Ну и обрушили всё это на «Рено» — стёкла выбили, кузов помяли, даже пламя полыхнуло под колёсами. К счастью, погасло в луже. Охранник от шлагбаума, конечно, сбежал. Бедный водила уже с жизнью простился — сам потом сказал. Эмилии лицо осколками посекло — вся в крови выскочила. Но тут опять наши постарались. Достали стволы и сделали вираж, прямо в толпу этих фанатов. И орут все разом: «Пошли отсюда, салаги, а то ливер вывернем!» Мальчики струсили — и врассыпную. Явно не ждали, что у Эмилии такие «крутяки» в охране. Роза Рубанова, мать девчонки, вылетела во двор. Глаза — семь на восемь! Так благодарила спасителей, что Кольке стыдно стало. Оказалось, одноклассница дочку затравила от ревности. Стефана, само собой, не поделили. У той девахи вообще пена ртом пошла. Эмилия молчит, как партизанка. Сколько мать ни упрашивала, так толком и не сказала, было у них или не было. Может, ребят стеснялась. Пришлось им уехать для виду, чтобы после на другой машине вернуться. И что ты думаешь? Вечером из-за шлагбаума вылетел «Феррари» — и прямёхонько на Каланчёвку, в тот самый дом, о котором говорил Арсений. По домофону лично Роза позвонила, через минуту вышла назад. То ли ждали её прямо за дверью, то ли в почтовый ящик бросила. Так что четыре части из семи уже в руках Тураева. Остаются Анька Шубина, туркменский пограничник и питерский баклан. Я очень надеюсь, что Аргент или его «быки» передачу про Вороновича не засекли. У них на телик времени нет, а в нервной клинике пациентам больше нечем заняться. Мы с Хельви в холле сидели вместе с другими больными и увидели. Как вывели меня на Вороновича…

— Поехали. Кирюш!

Алексей, опираясь ладонями на горячий стол, поднялся тяжело, неуверенно, чувствуя полное своё бессилие и в то же время понимая, что нельзя терять ни минуты.

— Душ примешь — и вперёд! В другой раз погуляем…

— А я всё думаю, Лёш, чего твоему пруду не хватает.

Кирилл, прищурившись, осматривал геометрически правильные дорожки, клумбы, парапеты. Поддерживая старшего брата под локоть, он шёл легко, пружинисто, будто не грызли его душу сомнения и предчувствия.

— Ты бы кувшинки посадил, что ли! Или азоллу — такой папоротник плавучий. Затянет водоём, как кружевом — я у себя в Черногории такой развёл. А лучше всего здесь будет понтодерия сердцевидная — как раз в тон клумбе. Когда вернёшься сюда, подумай над этим. В Ницце вряд ли такое встретишь!

— Подумаю, — пообещал Алексей, поднимаясь по широкой лестнице к входу в розовую виллу. — Только не знаю, приживутся ли они тут. — Он остановился, обернулся, оглядел свои владения, будто прощаясь. — Но если даст Бог возвратиться, непременно попробую высадить. — Алексей немного постоял, жадно вдыхая влажный тёплый воздух. И повторил с невыразимой тоской, почти шёпотом: — Если даст Бог возвратиться…

Теперь им со Стефаном придётся вместе уходить из гимназии — за три-то месяца до окончания… Нет, лучше всё же закончить, не обращая внимания на скандалы. Есть ещё вариант — перейти на домашнее обучение. Но так обычно поступают те, кто болен, а они и здоровы, и счастливы…

Можно подумать, что вокруг их одни девственники, которые лишь в стыдных снах видят что-то нехорошее. И учителя об этом ничего не знают, потому что молчат, как по уговору. Вот стоят такие мальчишки и девчонки у интерактивных досок, пишут пальцами или карандашами на дисплее цифры, буквы и знаки. А после разбиваются на пары и идут трахаться — или к себе домой, или к друзьям на хату. И если до сих пор Эмилию порицали за излишнюю разборчивость и неприступность, то теперь клеймят как шлюху, ведьму и доносчицу.

В Сети, на панелях с гимназическими новостями, в безграмотных «олбанских» записочках, в нарочито громких разговорах возникают то фотографии Эмилии, то её имя, то подробности цыганского колдовства «на приворот». И откуда они смогли узнать, да ещё так быстро? Эмилия и бельё застирала, и даже утюгом прогладила, чтобы предки раньше времени не всполошились. Так всё равно разнюхали!

«Жучки» у папы на вилле стоят, или прислуга очень уж любопытная? Знать бы, что всё так получится, потерпели бы до окончания гимназии. А там им уже будет по шестнадцать. Эмилии исполнится двадцать второго июля, Стефану — тридцатого августа. Думали пока тайком встречаться, но не повезло.

Шестнадцать — уже что-то. Можно даже пожениться, но с согласия родителей и властей. Пока предки ничего не знают, хотя вся гимназия гудит. Они без понятия или делают вид? Не хотят, чтобы их обсуждали и жалели? Девочка надежды подавала, шла на золотую медаль, готовилась учиться в Англии, а теперь у неё совсем другие перспективы. То, что простилось бы другой гимназистке, Эмилии Рубановой не простится никогда. В их элитном заведении, как и везде, не любили умных и красивых.

… В детстве Эмма была пухленькой, носила очки — и подвергалась травле. А рядом спокойно существовали и жирные, и очкастые, но им никто не ставил это в вину. И характер у неё всегда был тихий, покладистый, без заносов и выпендрёжа, но это не помогало найти друзей. А Эмилия очень хотела иметь компанию и переживала, пытаясь понять, чем не угодила сверстникам. Думала задобрить их подарками, давала списывать — то тщетно!

Потом ей надоели карикатуры и насмешки над её внешностью. Начались мучения на диетах, в офтальмологических клиниках и спортивных секциях. К четырнадцати годам Эмилия расцвела, как чудесный бутон под жарким южным солнцем. На детских снимках её узнавали с трудом. И если в классе раньше потешались над её уродливостью, то теперь стали донимать на переменках и уроках, предлагая своё общество на ночь. А, получив отказ, дарили бананы, намекая на возможность удовлетворения таким образом. Эмилия проклинала себя за то, что на медосмотре слишком громко сказала врачу, что ещё не живёт половой жизнью…

Она не раз хотела наглотаться снотворного, но не знала, сколько нужно взять таблеток, чтобы умереть наверняка. Завидовала «наркам», которые в любой момент могли сделать себе «золотой укол». О том, чтобы броситься с крыши, повеситься или утопиться, речи не шло — Эмилия и в гробу хотела лежать красивой.

От отца, конечно, всё это скрывала, а с мамой делилась своими бедами. Но вмешательство Розы Рубановой только распалило травлю, будто в тлеющий костёр плеснули бензина. И Роза решила всё-таки объявить мужу, что забирает дочку из этого серпентария, навсегда запомнив, что такое современная гимназия!

Эмилию швыряло то в жар, то в холод. В одно утро она ни за что не хотела идти в гимназию, но через день рвалась туда в надежде что-то доказать мучителям. Она наговаривала на себя, уверяя, что давно уже потеряла невинность, но ей никто не верил. Девчонки предлагали пойти в туалет и каким-то образом доказать правдивость своих слов.

Бедняжка была готова отдаться первому встречному под любым кустом, но дочь Бориса Рубанова считалась в этом смысле лицом неприкосновенным. Суровый отец-консерватор отрубил раз и навсегда, что первый же мужчина Эмилии станет её мужем — или пусть ищет свою голову на свалке. И потому долго не находилось смельчаков для первой красавицы и одновременно изгоя их класса. Её сайт в Интернете пестрел оскорбительными репликами типа «Убейсибяапстену» или «В Бобруйск, жывотное!»

На праздники девчонки в один голос требовали являться только с бой-френдом и любой ценой добывали их — из соседних школ и лицеев. Кто-то приходил с совсем взрослыми, и таких особенно уважали. А Эмилии даже потанцевать было не с кем, и она «линяла» сразу же после торжественной части. Но всё-таки не хотела навсегда уходить из гимназии побитой собакой. Следовало удалиться достойно, показав класс всем этим Салтыковым, Аскеровым и прочим извергиням.

В сентябре прошлого года, сразу же после начала занятий, у Эмилии спёрли любимый розовый ноутбук, подаренный родителями на пятнадцатилетие. Он остался лишь на фотографии, где счастливая именинница рассматривала это чудо сияющими глазами, держа его в правой руке, а пальцы левой прижимала к губам, будто не веря в происходящее. Ещё от него остались кожаный чехол и такая же «мышка», которые Эмилия сохранила в своей сумочке. После этого она уже не надеялась на примирение с классом и, повинуясь предчувствию, ждала возможности отомстить.

И возможность представилась — в классе появился неподражаемый Стефан Силинг. Все шептались о том, что дед у него швед, а бабушка — чилийка, и потому он так мощно «зажигает» на танцах. Девчонки тут же начали колдовать, заставляя раба Божьего Степана думать о себе, скучать; звали его домой, на улицу, нагоняли на него любовную тоску.

Прослышав, что он любит блинчики с яблоками и изюмом на минеральной воде, гимназистки тут же встали к плитам, шокировав мам и домработниц. Конечно, каждая влюблённая добавляла в тесто капельку своей крови. Вроде бы, поначалу удача улыбнулась Лоре Аскеровой, которая глухой ночью вызывала любимого «не из печной трубы, не из мёртвой земли, не из морской воды», а после свои права предъявила и самая авторитетная девчонка Ульяна Салтыкова.

Не стерпев такого успеха новичка, мальчишки решили устроить ему «тёмную», что привело лишь к очередному его триумфу. Применив какие-то особые, «шпионские» приёмчики, он в одиночку раскидал десять человек, а сам не получил ни одной царапины.

После этого случая рейтинг Стефана взлетел на недосягаемую высоту, и юные соблазнительницы, повыше поддёрнув мини, выстроились в очередь в поисках его благосклонности. Но Стефан ограничивался только невинным флиртом, в то время как про него ходили самые невероятные слухи. Якобы он в прежней школе совратил учительницу, а ещё раньше ограбил банк.

Кое-кто даже уверял, что Силинг в пьяной драке зарезал человека, но этому поверили немногие. Далее гимназисты обоего пола, совершенно помешавшись на своём однокласснике, принялись наперебой сочинять про него самые страшные и стыдные сказки. А потом, поёживаясь и хихикая, рассказывали их в туалетах и во время перекуров на школьном крыльце.

Стефан, в отличие от Эмилии, относился к возне вокруг своей персоны совершенно спокойно. У него была какая-то своя жизнь, куда он не впускал посторонних. Парень не собирался никому ничего доказывать и объяснениями себя не утруждал. Он игнорировал почитаемый другими гламурный стиль и являлся в гимназию в мешковатых джинсах, в вытянутых кардиганах на «молнии» или свитерах столетней давности; в более тёплую погоду надевал пиджак с ярким шейным платком.

Силинг словно дразнил распалённых ревностью девчонок, оказывая предпочтение то одной, то другой, но ни с кем не сходясь по-серьёзному. Тогда ему придумали взрослую любовницу, которой он якобы поклялся на крови, что никогда не изменит.

А Эмилия уже решила, что спор выиграет она, и готова была ради этого погубить свою бессмертную душу. Она накупила оккультных книг, стала носить амулеты и оберёги, но никак не могла попасть к Стефану домой, чтобы оставить там заговорённые клочья собачьей и кошачьей шерсти.

Она тоже не раз шептала под луной: «Сон про меня, сон для тебя, для Божьего раба Степана. Аминь». А в ненастные дни просила «тринадцать ветрей, тринадцать вихрей поднять горе и послать на любимого, чтобы он горевал, скучал и света белого не видел». Но в тот день, когда они оказались в постели, она не шептала ничего, а просто плеснула вино из своего бокала в бокал Стефана. И дальше отдалась на волю судьбы, понимая, что заветное желание вот-вот сбудется…

Тогда Стефан завернул к ним с Рублёвского рынка, принёс с собой дискету и сказал, что за ним следят. Подозрительная «тачка» вела его до самых ворот, и сейчас там стоит. Поэтому дискету на Каланчёвку должен отвезти кто-то другой, в незнакомой машине. Артура предупредили, что «письмо» привезёт рыжий парень в бейсболке и куртке-аляске. Это был водитель одной из тех иномарок, что выехали из рубановских ворот и были зафиксированы «наружкой». Стефан с Эмилией остались в коттедже одни, но сразу в койку не бросились, а обставили всё красиво.

Эмилия торопливо разогрела луковый суп и куриные грудки с грибами, сунув глиняные горшочки в СВЧ-печку, достала бутылку аргентинского вина «Эль-Пасо Марло». Ну а после обеда они вполне естественно оказались в спальне Эмилии, потом — в её постели, и при этом позабыли закрыться на задвижку…

Эмилия даже не сняла александритовые серьги, возвращённые из цыганского табора и заговорённые на вечную любовь. И никто уже не мог бы убедить Эмилию в том, что всё произошедшее — простое совпадение, и никаких чудес не бывает.

За эти полчаса она была готова отдать жизнь, всю кровь по каплям. Она была готова идти на край света — со Стефаном или него. Та сумбурная ночь на Каланчёвке, когда Артур Тураев объяснял им суть будущей работы, окончательно укрепила Эмилию в её намерениях. Так и случилось — это судьба. Если бы не пропавшие вещи, не удалось бы встретиться с Артуром. И не передал бы он через Дору Львовну приглашение прибыть на Каланчёвку. А ведь именно там их со Стефаном повенчало общее опасное дело.

Бедная мама верила своей примерной девочке и ни о чём не догадалась по приезде. А вот в школе откуда-то узнали буквально на третий день, хотя юные любовники железно хранили тайну. И завертелся смерч оскорблений, угроз, подозрений; а после соперницы перешли к действиям…

По возвращении из Щербинки, где толстая грязная тётка передала Эмилии не дискету, а стопку общих тетрадей, на них напали у самого дома. Разбили камнями, помяли битами мамину машину, и притом во всё горло орали матерные речёвки про б… и ведьму, которую в следующий раз они сожгут на костре.

А теперь ей казалось, что тело действительно объято пламенем. Эмилия металась на широкой кровати, стаскивала со лба пахнущий уксусом холодный компресс, отталкивала чьи-то руки. И порывалась, вскочив, в одной пижаме броситься на улицу, где сквозь метель и ветер уходил от неё Стефан. Уходил навсегда, и она была не в силах остановить его, спасти, вернуть. Болела грудь, кашель разрывал горло и лёгкие; словно раскалённым вертелом пронзало живот.

Эмилия свалилась с пневмонией в тот же день, когда разбили машину, а неведомые люди с автоматами отогнали нападавших. Она всё рассказала маме, обливаясь слезами, умоляя простить, потому что всё произошло из-за Стефана. Теперь она может уйти из гимназии, уйти даже из жизни. Она отомстила всем врагам и готова принять любую кару. Перепуганная Роза немедленно поставила дочери градусник и с ужасом увидела цифру — тридцать девять и пять. Тогда Роза решила, что у Эмилии бред…

— Красные человечки, мама! Тут много красных человечков! И они все пляшут на ковре… Как смешно! Малюсенькие, а хоровод водят! И вприсядку! И канкан! Нет, ты только глянь, какая прелесть!

Девушка то плакала, то смеялась, указывая остолбеневшей матери на совершенно пустой ковёр. Потом она падала на подушки, замолкала, пытаясь что-то припомнить. Огромные, ярко блестящие её глаза беспокойно метались в орбитах, а на воспалённых губах засыхала кровь.

— Эммочка, доченька, милая, хорошая! — причитала Роза, пальцами и рукавом шёлкового халата вытирая слёзы. Куда засунула платочек, не помнила, и второй тоже где-то обронила. — Ты узнаёшь меня? Узнаёшь свою мамуленьку? Скажи мне что-нибудь, лапонька! Где у тебя болит?

— У меня везде болит, всё-всё! Каждый мускул, каждая косточка. А рёбра так и давят на грудь, дышать невозможно… Ты расстегни мои рёбра, мама… Раздвинь их, пожалуйста! Тогда мне станет легче…

Роза Рубанова, такая же красивая, как и дочь, моложавая вследствие нескольких пластических операций, бестолково бегала по комнате, бормоча проклятия и Доре Львовне, и слишком алчному Артуру Тураеву, которого совсем недавно боготворила. И, самое главное, проклинала Стефана, из-за которого дочка теперь умирает, уходит из объятий матери за этим малолетним подонком.

Роза твердила себе, что Эмилия бредила, когда признавалась в своём падении. Но Зина, горничная с Рублёвки, шепнула ей по секрету, что, заглянув в спальню Эмилии, увидела её в одной постели с «этим чёрным дылдой». Она, конечно, тут же закрыла дверь, но сочла своим долгом предупредить мать. А то дочка начнёт пухнуть, и ищи потом ветра в поле! Умолчала Зина только о том, что гораздо раньше, чем Розе, сообщила об этом своей подруге, служившей в дому у Салтыковых…

— Я должна идти! Мне надо тетрадки отдать! — опять заговорила Эмилия, забыв о недавних жалобах. — Мне Артур обещал… на Каширку…

— Без тебя обойдутся! — зло ответила Роза, меняя компресс и думая, не вызвать ли со службы Бориса. Ребёнка, скорее всего, придётся госпитализировать. — Тетради я отвезла, всё в порядке. И больше никаких Артуров, никаких Стефанов! Отпусти дочку хоть на несколько шагов — и нате! Пусть твой Стефан на Каширку едет, хоть к дьяволу в печёнки, но тебя я им не отдам! Ты у меня одна! «Тачка» — ладно, починят, но к человеку запчастей не придумали…

— Мама, знаешь, в тот день, когда мы… со Стефаном… он мне сказал, что скоро погибнет! И я побоялась никогда больше его не увидеть. Мама, я правда ему отдалась! Навсегда! Не ругай меня, но я умру без него. Вы меня в выпускном платье похороните, ладно? И в туфельках хорошеньких, со стразами. Они ведь мне не понадобятся больше… Ему цыганка Раиса, та, что вещи у меня выманила… Она в Рублёвке тоже гадает… Когда они с тем человеком стояли, который диск отдал, Раиса и подошла. Другого Александром звали… Раиса говорит ему: «Тебя скоро убьют или посадят!» И Стефану тоже сказала сразу: «У тебя недавно отец погиб, и тебе угрожает смерть! Баб остерегайся!» Он ей отвечает: «Это отчим погиб, а не отец!» А Раиса: «Какой отчим, родного отца ты потерял!» Стефан вообще ничего не понял, но мне всё рассказал. Очень волновался, хоть и скрывал. Раиса вообще ничего не знала про него, а сказала верно…

— Наврал он всё, чтобы тебя добиться! — перебила Роза. — А ты, дурёха, пожалела его. Дешёвый спектакль, и всё. Теперь я места себе не найду, даже если ты поправишься. Что папе скажем? Ему ведь с сердцем плохо станет! Он так берёг тебя! А девки ревнивые впрямь изуродовать могут. Придётся тебя на домашнем обучении до экзаменов держать. Лишь бы без осложнений обошлось, а то гимназию кончать надо. И такое придумать про цыганку! Лёвка ему не отец, и каким ветром Сибиллу надуло, никто не знает. Видно, что восточный мальчишка, и всё. Вот так рано и загулял мне на горе! Доча, лежи и компресс не сбрасывай. Пить хочешь? Я клюквенный морс сварила. А потом уколы сделаем — время подошло…

— Да, я очень хочу пить. Мама, дай мне целую кружку! Во рту всё солоно и сухо. А потом помоги… Мы вместе поедем на Каширку. Там тётка должна Стефана ждать сегодня. Я хочу проследить, чтобы с ним ничего не случилось!..

— О, Господи! — простонала Роза. — Она сошла с ума! Она действительно сошла с ума, а я должна всё это слышать!..

Мать едва успела напоить Эмилию морсом и сделать ей уколы, как запиливал симпатичный малиновый смартфон на тумбочке у постели. Роза не успела и глазом моргнуть, как дочка схватила его, увидела номер на экране и улыбнулась запёкшимися губами. По худенькому личику Эмилии текли струйки пота, и замазанные йодом царапины от разбитого автомобильного стекла выделялись на нём особенно ярко.

— Да, да, это я!

Эмилия вцепилась в смартфон обеими руками. Спальня колыхалась перед ней, и искажённое злобой лицо матери расплывалось белым пятном.

— Я всё думаю о тебе, — каким-то далёким, грустным голосом сказал Стефан. — Как ты себя чувствуешь, Эмили?

— Я тоже о тебе думаю! — крикнула Эмилия и тут же закашлялась, — Прости, я почти не могу говорить. Ты как, поедешь сегодня? — Девушка знала, что любимый поймёт её.

— Да, придётся. Ты больна, а Сюзанна улетела в командировку.

— Я совсем не плохо себя чувствую! — Кашель душил Эмилию, но она героически пыталась спустить ноги с кровати. — Хочешь, я сгоняю к этой тётке? На машине можно, а там совсем немного пройти. Мама, ну не надо, не трогай меня! — Эмилия вместе с трубкой нырнула под одеяло. — Стеф, я люблю тебя! Я хочу тебя! Знай, что я вся твоя! Но мама очень ругается, отнимает телефон… Стеф, береги себя! Мама, ну то же ты?.. — И связь оборвалась.

Стефан отключил мобильник и положил его на стол, за которым, попивая кофе и постукивая сигаретой о пепельницу, сидел Артур Тураев. За окнами каланчёвской квартиры темнело, и улицу заметала позёмка. От Комсомольской площади доносились гудки электровозов, и завывал усиливающийся к ночи ветер.

— Ей плохо совсем, я же слышу. Почти говорить не может, всё время кашляет. — Стефан тоже закурил, и Артур ничего не сказал ему. — К тому же Эмка бредит. Предлагает к Шубиной поехать. А мать на неё орёт — в трубку слышно. Похоже, знает уже всё про нас. Странно! — Стефан смотрел на Артура своими удивительными глазами, которые каждую минуту казались разными — то злыми, то добрыми, то светлыми, то тёмными. — Вся гимназия этим занимается, кроме малышей, а для нас какой-то особый устав введён? Я бы на ней хоть сейчас женился…

— У нас с четырнадцати лет можно, — Артур глубоко затянулся. — А ты — её ровесник, к тому же иностранец. Так что вряд ли тебе грозит статья «За совращение малолетних». Другое дело, что её родители не согласятся. У них насчёт Эмилии, вероятно, другие планы.

— Она им не вещь! — Стефан сверкнул глазами, и по его лицу пробежала судорога. — Обещала дождаться до того времени, когда предков спрашивать не придётся. Она любит, я люблю — что ещё нужно? Как я чуть не год учился в этом классе, а Эмку не замечал? Наверное, потому, что не лезла, не клеилась. Какая-то вся забитая, в углу сидела тихонько. Мне наперебой дудели, что она дефективная. А оказалось — на медаль идёт! И глаза у неё такие — будто в каждом по золотому лотосу распускается! Хорошо мне с ней, как ни с кем раньше не было. Много раз слышал слово «люблю», но всегда знал, что это просто так… А Эмили действительно любит. Только она одна — нежная, ласковая…

Стефан вдруг схватил Артура за руку, сильными пальцами стиснул запястье. Тураев едва не выронил сигарету и удивлённо поднял брови.

— Тогда… ну, в первый раз… вы про Эмилию на кухне сказали… Что она меня любит…

— Да, помню. — Тураев посмотрел на часы. — И что же?

— Я сначала не поверил. Как меня любить можно? Да никто, никогда… Даже мать! А уж другие… Я только мешаю всем, жизнь уродую. И вдруг… Прямо дыхание перехватило. Вы сказали мне тогда: «Сынок!» Знаете, ведь на Западе нет отчеств. Там не чувствуешь свою неполноценность. А в России обязательно нужно знать имя отца. Меня зовут Стефан Аксель — и всё. У нас рано отрываются от семьи, и вроде бы всё равно, откуда ты взялся. А здесь это очень важно. Я увидел, что есть люди, которые жалеют меня и понимают. И я не хочу расставаться с вами, Артур. Вы сказали, что у вас сын есть, почти мой ровесник. Но он далеко, а я рядом. Возьмите меня в сыновья! Пусть не по документам, а только по уговору. Считайте себя моим отцом. Лёва правильно говорил — мы чем-то очень похожи с вами!

— Ну, хорошо!

Артур, закусив губу, потрепал Стефана по его бесподобной причёске, прижал его к груди. Потом откинулся назад, заново рассматривая парня.

«А о нём у меня душа не болит!» — сказал в том памятном разговоре Яков Райников, заставив Тураева содрогнуться. Если о ребёнке ни у кого душа не болит, и мать спокойно покидает его на месяцы, даже на годы, то что с него требовать можно? И заплакал Стефан тогда, на кухне, похоже, впервые в жизни. Его заледенелое сердце начало оттаивать, и влага вышла горячими слезами.

— Пусть так и будет. Когда-нибудь, если сейчас уцелеем, поговорим «за жизнь». Мы многое можем друг другу рассказать. Но это, как говорится, «после войны». А сейчас в бой пора, сынок! — Артур увидел, как улыбнулся ему Стефан — не стесняясь и не боясь уже ничего.

Заиграли ямочки на щеках и подбородке, сверкнули сахарно-белые зубы, засветились янтарным тёплым огнём глаза. И Артур словно увидел перед собой Сибиллу, сморгнул слезу.

«А ведь ты мог родиться у нас, Стефан. Мог бы… Но к моменту нашей встречи в отеле «Украина» Сибилла уже родила тебя!..»

— Придётся мне к Пирожинскому ехать. У него уж больно ценные сведения по наркотрафику. А ты — на Каширку, к Шубиной. Возьмёшь у неё диск — и сюда. Но давай-ка договоримся. Раньше мы так никогда не делали, а сегодня что-то предчувствие худое. В случае форс-мажора друг другу эсэмэски пошлём. Допустим, «Я уезжаю» и подпись. Это означает, что нам нельзя возвращаться к себе домой. И по тем адресам, где нас могут ждать, тоже лучше не соваться…

Тураев говорил это шёпотом, на ухо Стефану. Но потом вскочил, схватил парня за рукав и потащил в ванную, где немедленно включил воду. Судя всему, ванна была металлическая, потому что грохот пошёл, как от горного обвала средних размеров.

— Не удивляйся! — Артур набрал воды в горсти, вымыл своё утомлённое, пожелтевшее, будто изжёванное лицо. — Так надёжнее, сынок. Квартира казённая, и ключи от неё не только у меня имеются. Но прибор у меня есть, и я ежедневно проверяю помещение на «прослушку». Приятель мой раньше в ФСО работал, теперь ЧОПом рулит. Делится по старой дружбе, но доверять этой технике нацело я тоже не могу. До сих пор всё было спокойно. Даже слишком спокойно, понимаешь?

Стефан тоже вымыл лицо, и сейчас на его длинных жёстких ресницах дрожали прозрачные капли. Синяя тень щетины появилась над верхней губой и на подбородке. Артуру показалось, что парень даже постарел с тех пор, как они виделись в прошлый раз. С чего бы это, интересно? Не он же потерял невинность, а Эмилия. Ах, да, влюбился! Силён цыганский приворот — влюбился, когда наверняка должен был бросить, да ещё ославить на всю гимназию…

— Слишком спокойно? — переспросил Стефан, пытаясь поймать нить рассуждений Тураева. — Вы считаете, что это плохо?

— Всё неестественное настораживает. Получается, что Лёвку действительно убила та старуха по причине безумия, а за дискетами никто не охотится. Ну, сделали обыски по горячим следам и угомонились. Теперь вы свободно катаетесь по Москве и области, собираете у людей данные, ради которых, как мы думали, и убивали Лёвку, да и других тоже. Странно! Я интересовался насчёт, так сказать, соавторов — все живы и здоровы. Веста Гацкевич из Польши перебралась в Хорватию. Остальные — на прежних местах. Ни до передачи дисков, ни после их не тронули…

— Выходит, мы воюем с тенями? — усмехнулся Стефан. — И мне на Рублёвке просто померещился «хвост»?

— По крайней мере, нас хотят убедить в этом. Демонстративное равнодушие к деятельности курьеров, к вероятности полного укомплектования досье, к возможным последствиям этого… Там ведь действительно убойные данные, сынок. — Артур ещё раз поощрил Стефана этим словом. — Скандал трудно будет занять, особенно если копии уйдут за границу. Это — огласка в Интернете, в средствах массовой информации. Формирование определённого общественного мнения, с чем необходимо считаться. Я уверен на все сто, что «оборотни» в курсе каждого нашего шага, но почему-то не мешают нам…

— Но ведь когда-то должны будут помешать! — пожал плечами Стефан.

— Конечно! На самом последнем этапе, когда досье будет готово к передаче. А вот куда его передавать, решится позднее. Смотря в чьих руках оно к тому времени будет находиться. Вас ведь вели всё время на разных «тачках». Эти странные люди, которые напугали гаишника, а после выручили Эмилию во время нападения фанатов! А раньше, в Рублёвке, ты сам заметил машину, которая потом уехала от ворот коттеджа. Правда, после встречи с Ярцевым на Кудринской ты вернулся без «хвоста», и мне из турецкой бани удалось ускользнуть незамеченным. Контакт Сюзанны с Вестой Гацкевич был отслежен, и тогда наша хитрость удалась на славу. Пока они ждали встречи Весты с Сюзанной, ты на мотоцикле доставил материал сюда, и тоже без наблюдения. Были и ещё два визита. Рубановский водитель с Рублёвки и сама мадам Роза — из городской квартиры. Вот здесь вопрос, засекли их на Каланчёвке или нет. Я тоже, извини, не йог. Такая игра у нас, в «кошки-мышки». Они делают вид, что не интересуются своими предателями, которые работают против них, не мешают сливать на сторону убойный компромат. А я изображаю, что во всё это верю. До поры до времени игра шла под ковром, но теперь в любой момент стиль общения может поменяться. Чем меньше остаётся не собранных частей досье, тем больше вероятность перехода операции в иную фазу…

— В какую? — Стефан сидел рядом с Артуром на бортике ванны и болезненно морщился от неумолчного грохота воды.

— В опасную. Когда я вернулся из Дорохово в последний раз, как прежде, проверил квартиру. «Жучков» по-прежнему не было, а вот некоторые «маяки», которые я оставляю, оказались не в том положении. До сих пор всякие бумажки, винтики, блюдца, ложки стояли и лежали без движения. А нынче… — Артур кулаками ударил себя по коленям. — Нынче я заметил, что здесь побывали гости. Да, они изо всех сил старались не наследить, но я ведь тоже профессионал. И знаю, где следует искать. Потому я и увёл тебя сейчас в ванную. Нет гарантии, что мой сканер ловит все микрофоны — за последнее время много новых моделей появилось. Так что старый способ говорить тихо, под шум воды, мне кажется более надёжным…

— И что теперь нужно делать? — Стефан, уяснив обстановку, хотел получить приказ. — У вас ведь есть план?

— Делать будем вот что… — Артур на мгновение замешкался, в последний раз оценивая свои намерения. — У нас остаются три человека с частями досье. И встречаться придётся нам — больше некому. Насчёт сигнала «SOS» мы условились. Слово «Уезжаю» и подпись. От тебя — бэби, от меня — папа. Кто из нас первым заметит опасность, сразу посылает эсэмэску другому. Ни домой, ни к родственникам в этом случае возвращаться нельзя. На некоторое время нужно залечь у надёжных людей. Я для себя таких уже наметил. Думаю, и ты кого-то найдёшь. Друг другу мы с тобой ничего о них говорить не станем, чтобы ненароком их не засветить. Но сегодня я обязательно должен подъехать в Кузьминский парк и взять диск у Пирожинского. От его показаний генералам даже при огромном желании трудно будет отмазаться. Это не останки девчонок в лесу под Нижним Тагилом, а деятельность транснационального наркотрафика. Этими делами занимаются спецслужбы многих стран, Там вряд ли поймут желание замять и заболтать. Потому я ему туда сам — таково было желание Пирожинского. Оказывается, он слышал обо мне ещё в двухтысячном, и хочет убедиться, что отдаёт драгоценные документы лично Артуру Тураеву. Никому другому, говорит, не доверил бы. Очень много товара, поступившего в таможенные терминалы, объявлялось контрабандным и контрафактным. А дальше всё, начиная от сотовых телефонов и кончая автомобилями, продавалось своим структурам за копейки. Муж Весты Гацкевич не захотел с этим мириться и попал в зону. Как и Ярцев в своё время, чтобы много не болтал о фиктивных счетах, на которых находятся денежные средства влиятельных лиц. Много «бабла» отмывают с помощью звёзд шоу-бизнеса. Народу внушается мысль об их сумасшедшем богатстве, происхождение которого, скажем так, не прозрачно. — Тураев ещё немного подумал и достал из внутреннего кармана куртки жетон. — Смотри сюда внимательно…

— Это что? — Стефан придвинулся поближе.

— Пропуск в камеру хранения на Курском вокзале. У тебя феноменальная память, как я слыхал. Запоминай на всякий случай. Я все эти недели перевозил кейс в разные ячейки московских вокзалов. Если мне удастся сегодня выскочить, остаться на свободе, я сам возьму досье и сделаю то, что пообещал Лёвке. Но при другом раскладе придётся действовать тебе. Ты скажешь, что потерял жетон, что у тебя его украли, что сгорел при пожаре… Всё, что угодно. Но номер ты должен твёрдо помнить. И никому, ни при каких обстоятельствах его не называть. Обратишься на вокзал лишь в том случае, если точно узнаешь, что я мёртв или посажен. И в курс дела ставь только очень надёжного человека. Например, свою мать, когда она вернётся…

— Мать? — удивился Стефан. — Она разве в теме? Похоже, они с Лёвой давно уже не виделись…

— Даже если не в теме, ты объясни. А вдруг знает? Это тоже реально. Вряд ли она откажется выполнить последнюю волю мужа, покарать его убийц. Насколько я знаю, Сибилла-Мария врагов не прощает.

— Это действительно так опасно? — Стефан, нахмурив брови, смотрел на жетон и будто фотографировал его взглядом. — Вы можете погибнуть?

— Не только я, но и ты, сынок, — мягко, проникновенно сказал Тураев, и Стефан вздрогнул. — Ты должен быть готов… Или откажись сразу. Операцию закончу я один, и кейс из камеры заберу. Не бойся, я не стану тебя осуждать, если ты повернёшь назад сейчас. Но после того как мы расстанемся, ты потеряешь право на слабость и страх. Думай, пока есть время, но его очень мало. Нам нужно уходить отсюда, пока нас не взяли и тем самым не вывели из игры. Итак? — Тураев пристально смотрел на Стефана. — Я раскрыт — без сомнения! Остаётся уповать на удачу. Я постараюсь оторваться от «хвоста» — в лесопарке, да ещё в сумерках это несложно. А ты выходи через полчаса после меня и езжай на Каширку. Возьмёшь материалы у Шубиной, потом передашь мне, если всё пройдёт нормально. Место встречи уточним позднее. Если я исчезну, действуй по своему усмотрению. Но любой ценой постарайся всё сохранить до приезда матери. Всё-таки я надеюсь, что ты пойдёшь со мной до конца. Мой родной сын Амир не желает меня знать. Но ведь он и не делал добровольный выбор — быть моим сыном!..

— Отец! — Стефан качнулся к Тураеву и крепко обнял его. — Я хотел этого! Никогда никого так не называл — с Лёвой мы были по имени. Я докажу, что ты не ошибся! Моя жизнь в руках Господа, но пусть Лёва видит с небес — я сделал всё, что мог!..

— Спасибо! — Тураев спрятал жетон прямо во внутренний карман, застегнул «змейку». — Мы ведь не знаем, как всё там будет, кому придётся тяжелее, а кому легче. Но я обещаю тебе сражаться до конца, а ты пообещай мне то же самое. А удастся ли нам победить?.. К сожалению, никто этого сейчас гарантировать не может. Слишком сильный, подлый и жестокий у нас с тобой враг. А мы — одни против многоголовой гидры. И всё-таки надо верить в победу — иначе нельзя воевать!..

— Против тысячи вдвоём? Это мне по вкусу! Я верю в победу. — Стефан поднялся с бортика ванны, показывая, что готов действовать. — Ты идёшь первым? — Теперь он так обращался к Артуру. — Прямо сейчас?

— Да, еду на своём джипе. Даже лыжи специально прихватил — Пирожинский в Кузьминках каждый вечер катается. В эти дебри «наружке» на машине будет не пробраться. А ты лучше с мотоциклом не связывайся, чтобы по малолетству не задержали.

— Я сегодня без мотоцикла. Поеду в метро или на маршрутке. — Стефан одёрнул свой пуловер, поправил серый воротник рубашки. И, решившись, прибавил: — Эмка тяжело больна, жалко её оставлять. Если со мной что-то случится, не забывай о ней, отец. Передай, что я очень любил её, очень! И никогда бы не бросил. Кроме неё мне никто не нужен — пусть знает. А там…

— Понадеемся, что вы с ней ещё и гимназию закончите, и свадьбу сыграете. По справедливости, если уж кому-то суждено голову сложить, это должен быть я. А у тебя жизнь впереди! — Артур, остановив возражения Стефана, взглянул на часы. — Всё, мне пора ехать. Действуем, как договорились. Фотку Шубиной я тебе показывал — не ошибёшься. Материалы она должна передать прямо у метро. Начнёт темнить, приглашать на квартиру или во дворы, — уходи. Это засада! Тогда уже дожидайся вестей от меня. Вероятно, сегодня они охоту не начнут — весь остаётся ещё питерская часть, тоже очень интересная. Игорный бизнес и проституция среди курсантов и солдат внутренних войск — это прикольно! Не какие-то там печки-лавочки…

Тураев говорил на всякий случай тихо, грохоча стульями и вешалками. Между делом он переоделся в зимний спортивный костюм и лыжные ботинки. Сами лыжи стояли в углу прихожей, и Стефан поймал себя на мысли, что очень хотел бы покататься. Его классический «шведский шаг» доводил до визга девчонок в гимназии. Парни завистливо хмыкали, а физрук откровенно пророчил ему успех даже на Белой Олимпиаде.

— Слышишь меня, сынок? — Артур заметил, что парень о чём-то задумался, и хлопнул его по плечу, поправляя шапочку с помпоном. — Этим вечером у меня начинается смена в Дорохово. Если никаких затруднений не возникнет, лучше подрулить завтра на заправку. Останется только Питер, но об этом мечтать пока не будем…

— Я выполню всё в точности, отец.

Стефан смотрел на измученного, поседевшего человека, о котором совсем недавно ничего не знал, с необъяснимой нежностью. Тураев чувствовал это и тоже улыбался. Впервые с тех пор, как лишился родного сына, он чувствовал, что сердечная рана молчит. Артур ничем не заслужил этих мук, и небеса сжалились над ним.

А потом сердце снова заныло от всяких печальных предчувствий. «Два одиночества» встретились только для того, чтобы вскоре расстаться.

— Пока!

Тураев, подняв с пола лыжи, щёлкнул Стефана по носу. Потом он неторопливо открыл дверь, вышел на площадку. И не было, наверное, на свете в тот миг более мирной квартиры и более преданных друг другу людей.

— Звони, когда освободишься…

— Позвоню, — пообещал Стефан и захлопнул дверь.

Он не думал сейчас о том, как поедет на «Каширскую», что его там ждёт. Прижавшись лбом к стеклу, Стефан следил за Артуром. Вот он идёт с лыжами к джипу, нажимает кнопку пульта, открывает дверцу, укладывает лыжи на заднее сидение. Потом, прогрев мотор и очистив стёкла, трогается с места. И там, где стоял «Гелендваген», остаётся темно-коричневый прямоугольник. Джип стоял здесь долго; ночью прошёл обильный снег. Сейчас позёмка быстро заметала следы людей, машин, собак, птиц.

Стефан до боли в глазах вглядывался в густеющие сумерки, стараясь распознать в какой-то из едущих следом за Артуром легковушек возможный «хвост», потому что у дома всё было спокойно, и парковка пуста.

Стефан вздрогнул от сиплого, зловещего боя напольных часов, которого он раньше не замечал. Парень попятился от высокого резного ящика с белым циферблатом и стрелками, каждая из которых представляла собой миниатюрную косу — символ вечности мира и бренности рода людского.

Зрачки Стефана расширились, и он почти не видел циферблата. Торопливо сорвав с вешалки куртку и кепку, он обошёл квартиру. На всякий случай плотнее завернул кран в ванной, проверил, везде ли выключен свет. Несколько секунд постоял на пороге комнаты, будто прощаясь с ней и не желая покидать этот ненадёжный приют. За двумя узкими окнами наискось летел снег, и воздух становился сиреневым из-за разгоравшегося над парковкой фонаря.

Стефан, тряхнув головой, прикрыл дверь в комнату, взял с подзеркальника напоясную сумку, куда собирался положить полученный от Шубиной диск. И вышел из квартиры, всё ещё жалея, что они сегодня так и не поговорили с Эмилией.

«Мамка» стояла неподалёку от входа на станцию, откуда поезда уходили в одном направлении — к центру. Толстая, как афишная тумба, она прибавляла себе объёма ещё и шубой из речного бобра, мех которого всегда славился прочностью, и соболиной шапкой в стиле допетровского боярина. А вот каблуки сапожек выглядели, видимо, по контрасту, очень широкими и тонкими, готовыми вот-вот надломиться.

Может быть, только своими габаритами привлекала Анна Шубина внимание пробегавших мимо пассажиров, да и то не всех. В конце рабочего дня внимание ослабевало, и интерес к происходящему терялся напрочь. К тому же на «пятачке» толкалось много нестандартного народу — несколько «ходячих реклам», простые распространители листовок, лотерейных билетов и даже несколько попрошаек.

Среди них похаживали туда-сюда члены группы захвата, имевшие приказ окружить связника и не дать ему скрыться. Но до поры до времени группа не должна была привлекать к себе внимание человека, явившегося на встречу с Шубиной, а также страхующих его сообщников. Братья Василенко даже не предполагали, что пятнадцатилетний мальчишка выдвинется в «точку» один, без прикрытия, и станет сам собой руководить.

Из киоска с компакт-дисками слышалась попсовая песенка. Тут же играл на трубе худой бородач в кепке и длинном чёрном пальто. Разноцветный неоновый свет киосков раскрашивал летящий снег во все цвета спектра, и тогда февральский вечер становился праздничным, почти новогодним. И грохотало рядом грозным гулом Каширское шоссе — как могучая сибирская река во время ледохода.

Стефан поднялся на поверхность по другую сторону трассы и сразу же заметил «мамку». Та беспрестанно озиралась по сторонам и будто чего-то опасалась. То и дело толпа скрывала от Стефана дородную фигуру бандерши, но потом та появлялась снова в своей сверкающей, припорошенной снегом шубе, в роскошной шапке, с алыми губами сердечком и густо намазанными глазами. Анна стояла, притопывая изящными сапожками, заправляя за ухо короткую прядь завитых волос, и на мочке яркой точкой вспыхивал маленький бриллиант.

Стефан мог давно уже перейти шоссе и взять дискету. Но крайней мере, ничто не мешало ему хоть немного приблизиться к «мамке». Но он вспоминал сегодняшний разговор с Артуром и пытался перед решающим броском ещё раз оценить обстановку.

А картина у «Каширской» сразу ему не понравилась, несмотря на то, что, к примеру, на рынке в рублёвском посёлке подозрительных типов было ничуть не меньше. Но тогда всё сошло, как и раньше, на Госпитальном Валу и Кудринской площади. А сегодня так и подмывало нырнуть обратно в метро, тем более и что и Артур не исключал этого.

Он понимал, что не может долго так стоять, и нужно на что-то решаться. Если смыться, оставив «мамку» с дискетой, досье потеряет интересную часть, содержащую в числе прочего сведения о секс-рабынях, убитых бандитами, которых крышевали Василенко. Даже не перед Тураевым, а перед самим собой Стефан тогда не сможет оправдаться.

Он не сумеет столковаться со своей совестью, убедить себя в том, что проявил осторожность, а не трусость. И потому не стало достоянием следственных органов, прессы, многих людей то, что где-то в российской глубинке воровали девушек — таких, как Эмилия или даже сестрёнка Берта. Если они отказывались заниматься проституцией, их хладнокровно убивали, а трупы сваливали в лесные ямы. И несколько лет могли не знать в семье, куда подевалась их девочка, которая поехала поступать в институт или в колледж, а то и просто — в гости к родственникам.

Но, самое главное, что, обнаружив благодаря собачникам и сельским жителям эти могилы, милиция пускала дело на самотёк. А могла и вовсе начать чинить препятствия, потому что главарь банды обзавёлся московской «красной крышей».

Значит, всё-таки нужно подойти, по крайней мере, на такое расстояние, чтобы лучше рассмотреть «пятачок» у входа в метро и автобусного кольца. Нельзя отступать, не использовав все возможности, и в то же время недопустимо подставляться. Досье без одной части — плохо, но ещё хуже — провал из-за беспечности связного!..

«Мамка» ёрзала, поглядывая на часики, два раза перекурила и три — поговорила с кем-то по «трубе». Может, у неё характер такой беспокойный, но нервничает она из-за небольшого опоздания связника. Мало ли какие у неё могли возникнуть проблемы — бизнес-то очень сомнительный! Но ничего. Постой, проветрись, тётенька! Тебе полезно воздухом дышать…

Оторвавшись от витрины газетного киоска, Стефан скорчил равнодушную физиономию и торопливо зашагал к переходу. Для полноты картины он держал в руке бутылку «Спрайта», то и дело прикладывался к ней. А сам всё пытался понять, что смущает его во всей этой, самой обычной ситуации. Какой-то крохотный гвоздик царапал угол правого глаза, но внятная мысль не возникала. И, уже оказавшись на площадке перед входом в метро, Стефан узнал одного из мужчин, разгуливающих вокруг «мамки» с рекламными щитами на груди и спине. Рядом крутился ещё один, лица которого Стефан не мог рассмотреть из-за надетого на голову колпака в виде куска пиццы.

Но и того, что Стефан увидел, было достаточно. «Ходячая реклама» имела лицо охранника из того самого рублёвского ресторана, где они ужинали прежней компанией. И вскоре после этого шумного вечера на ребят начали нападать, выщёлкивая их поодиночке. «Мамка» курьера в лицо не знала, и потому потребовался «вышибала» — чтобы опознать Стефана Силинга наверняка. Охранник видел его много раз и хорошо запомнил.

Бутылка опустела, и Стефан, по шведской привычке, отшвырнул её в урну, а не просто на асфальт. Потом он немедленно повернул назад, к шоссе. До Шубиной не дошёл метров десять, но его явно узнали. Охранник принялся спешно стаскивать с себя щиты и накидку. Другой немедленно освободился от поролоновой пиццы на голове. Ещё несколько человек, включая попрошаек, поспешили рассредоточиться таким образом, чтобы Стефан не мой перейти на другую сторону шоссе или нырнуть в метро.

Похоже, они не особенно и скрывались от людей, и Стефан тоже решил в средствах не стесняться. Конечно, операция санкционирована генералами, оформлена по закону, а дело всегда можно пришить. Тот же «снежок» в карман сунуть при толчее — не проблема. Какой же ты классный опер, отец! Ведь почувствовал, что это произойдёт именно сегодня. А я, фанера, думал, что дадут собрать досье целиком…

Сердце неистово барабанило, и холодок полз между лопатками. Ни разу на самых опасных тренировках, делая сальто-мортале и затяжные прыжки с парашютом, он не испытывал такого мучительного, удушающего страха смерти. Там мог погубить слепой случай, с которого нет спроса, и переход в иной мир, мгновенный и лёгкий, не столько пугал, сколько завораживал мальчика-экстремала.

Но сейчас всё будет иначе — задержание, огласка, позор, провокация, тюремная камера. Они знают, сколько Стефану лет, что он — иностранец, но всё же решили начать операцию. Значит, заручились гарантиями, и теперь гонят его к шоссе, как волчонка — к флажкам.

И вдруг Стефана, медленно отступающего к кромке тротуара, словно подбросило. Артур! Отец! Он всё ещё ничего не знает! Встречается в Кузьминском парке с Пирожинским; а потом, скорее всего, поедет в Дорохово на работу. А там его непременно арестуют. Такая облава проводится обычно сразу на большую группу — это тоже объяснял Стефану Тураев. Он же попросил обязательно подать сигнал, чтобы успеть скрыться со своей частью досье. И очень важной частью, которая одна способна решить судьбу «оборотней в погонах»!..

А вдруг его уже задержали и отобрали телефон? Нет, Артур так просто не дастся! Не может быть, чтобы он не предупредил об опасности своего курьера… Нет, своего сына! Слово «уезжаю» и подпись… Здесь не успеть! Нужно выиграть время, пусть десять минут, а после идти в автозак. Всё равно придётся его выпускать. Человек родился в Нью-Йорке, значит, американский гражданин. И одновременно — подданный шведского короля…

Сигнал тревоги Артуру — главное! Любой ценой и как можно скорее! Только как и куда бежать, если эти козлы окружили его грамотно, по всем правилам, отрезав пути к отступлению? Сзади только шоссе, но которому сплошным потоком несутся легковушки, грузовики, автобусы, троллейбусы. Броситься наперерез — верная смерть. А мёртвый он не сможет спасти Артура от ареста. Не сможет, а — должен!

Стефан старался не привлекать к себе внимания стоящих на остановках людей, потому что те могли в любой момент помешать ему осуществить уже созревший план. Схватить, например, удержать, поставить подножку. И потому он шаг за шагом приближался к стоящему у прозрачного павильона троллейбусу, который приехал из Братеева. Один плотный поток пассажиров уже вывалился на морозную улицу, а другой втискивался в ярко освещённое чрево троллейбуса, и тот заметно раскачивался на рессорах.

Сначала Стефан хотел смешаться с этой толпой, но понял, что не получится. Во-первых, посадка шла слишком медленно. Во-вторых, двое из преследователей изловчились и проскользнули между Стефаном и последним желающим втиснуться в троллейбус. Они смотрели на жертву зло и весело, мысленно поздравляя себя с лёгкой победой, но их ждало жестокое и скорое разочарование.

Транспорт так и мчался по Каширке, несмотря на сильный снегопад и секущую метель, а троллейбус, закрыв все двери, набирая скорость, начал отходить от остановки.

И в этот момент Стефан, до хруста сжав зубы и напружинив мускулы, рванулся вперёд, как раз между двумя преследователями, уже списавшими троллейбус со счёта. Один от неожиданности отскочил, другой поскользнулся и упал на тротуар. А Стефан легко, почти не касаясь ногами асфальта, не чувствуя под подошвами предательского льда и соляной каши, в два прыжка догнал троллейбус. Прицепившись к задней лесенке, он моментально подтянулся на руках и вскарабкался на крышу. Теперь он возвышался над всей этой грохочущей, лязгающей, воняющей бензином и соляркой автомобильной рекой.

Снег валил с чёрного неба, а вокруг в бешеном вихре танцевали электрические огни. И разносился окрест восторженный вопль десятков глоток, мерцали вспышки камер мобильников. Зеваки не понимали, что происходит совсем рядом с ними, но немедленно сориентировались, бросились фиксировать ценные кадры для последующей выкладки в Интернет. Они бежали за троллейбусом, пытаясь урвать ещё несколько секунд, толпились, спотыкались, мешая группе захвата предпринять хоть что-то, пусть только для очистки совести, потому что Стефан был уже недосягаем для них.

Беглец приветливо помахал благодарным зрителям, послал им воздушный поцелуй, чем вызвал новый приступ ликования. Наперебой обсуждая, снимается это очередное реалити-шоу или действительно кого-то ловят, люди с сожалением смотрели вслед скрывшемуся в метели троллейбусу, потому что не всем удалось сделать хорошие снимки.

Молодёжь галдела, стараясь определить, что за бесподобный красавчик исполнял трюк. Пожилые ворчали, качая головами и сетуя на всеобщий бардак, из-за которого теперь уже и на троллейбусе нормально не проедешь. Постепенно страсти улеглись, и люди вернулись на остановку, где их ждало новое приключение.

Около стеклянного навеса на асфальте лежала полная женщина в длинной шубе и в модных сапожках на тонких каблуках. Роскошная шапка скатилась с её головы, открыв жёсткую мелированную завивку. Её мёртвые глаза смотрели в небо, будто провожая только что отлетевшую душу. Из ярко накрашенного рта вытекла широкая струя крови, а рука с длинными искусственными ногтями сжимала под полами шубы рукоятку длинного поварского ножа.

Стефан уже не мог видеть это — он мчался по Каширке, ловя пересохшими губами снег и радуясь этой своей удаче, которая уже наверняка позволит ему предупредить Артура. Конечно, долго оставаться на лесенке было нельзя, и при первой возможности Стефан соскочил с троллейбуса. Он ввинтился в толпу, штурмующую автобус, номер которого сейчас не имел значения. Лишь бы убраться от Каширки подальше, попетлять по городу, а за это время послать сообщение Артуру и убедиться в том, что сигнал принят.

Стефан не строил никаких иллюзий и знал, что его обязательно будут искать и, скорее всего, найдут. Но даже в страшном сне не приснилось бы ему, что недавно восхищавшиеся его силой и ловкостью люди там, у Каширки, уже проклинают его и называют убийцей…

…— Ушёл, значит? — тоном спокойным, но не предвещавшим ничего хорошего, уточнил Кирилл Василенко. — Ну, молодцы! Мальчишку сопливого поймать не можете! Вышвырну завтра же всех к чёртовой матери, если… — Кирилл судорожно сглотнул слюну, воображая реакцию Алексея. — Если к утру этот щенок не окажется в камере! Давайте план «Бета»! И чтобы на сей раз не облажались, а то всем статьи подберу, как сестрам по серьгам! Кстати, старшенький как? Тоже смылся?

— Старшенького ждём, ему на смену пора! — с готовностью и в то же время растерянно отозвался майор Ермолаев, наблюдая из машины за толпой, собравшейся теперь вокруг трупа «мамки» Анны Шубиной.

План «Бета» как раз и подразумевал убийство Анны на остановке, чтобы все видели и знали, почему парень бежал от оперов. И не мешали ловить его, а, наоборот, помогали…

… За станцией метро «Нагатинская», на Варшавке, Стефан вышел из автобуса и отправил Артуру послание — прямо с остановки, чтобы больше уже не терять времени. Ни на лесенке троллейбуса, ни в автобусной давке он не мог сделать это и очень страдал. Каждая пропущенная секунда утекала, как кровь из не перевязанной вовремя раны.

Стефан отправил сообщение и ждал, пока Артур подтвердит получение срочной и тревожной вести от своего названного сына. Так они договорились, и так должно было быть. Наконец «труба» запищала, мелко дрожа, и на дисплее высветилось слово: «Спасибо». Тураев был жив, свободен и благодарил Стефана за вовремя переданное предупреждение. Парень почувствовал облегчение, граничащее с блаженством, и несказанную гордость. Это же, наверное, ощущает солдат, вытащивший с поля боя раненого командира…

Стефан схватил в ларьке сразу же две банки «Колы», выпил одну за другой, не только руками, но и зубами скрывая крышки. А потом, утолив жажду, отдышавшись, он огляделся и понял, что находится в совсем не знакомом месте. Разноцветные московские окна, одинаково чужие, неприветливые, подмигивали сквозь метель, словно дразнили. И, отвечая на их равнодушную жестокость, Стефан достал из кармана кепку, нахлобучил её на голову. Не спеша, даже будто бы нарываясь на скандал, он направился к остановке маршрутных такси.

Ещё на пути с Каширки Стефан подумал, что, если возникнут сложности, можно отсидеться несколько дней у Вадима Гнутова, который жил на «Фрунзенской». Конечно, всю правду ему не расскажешь, но наврать про очередной конфликт с роднёй отчима вполне можно. Стефан тоже не раз выручал Вадима, когда тот после скандалов с матерью убегал из дома, или ему нужно было куда-то привести девушку.

Оба парня жили в Москве, а познакомились в Питере, на турнире по «покатушкам». Теперь весь вопрос был в том, дома ли Гнутов, и сможет ли принять у себя нежданного гостя.

Почувствовав зверский голод, как всегда бывало после тренировок и выступлений, Стефан заскочил в ближайший магазин, купил там первую попавшуюся булку и принялся рвать её зубами прямо на остановке, в вихрях метели. Одновременно он внимательно изучал таблички маршруток, и выбрал одну, гарантированно идущую к станции метро. Уселся на свободное место рядом с водителем, почти не глядя отсчитал плату.

Теперь, наблюдая за сгребающими снег «дворниками», Стефан вспоминал всё недавно случившееся и соображал, кому нужно позвонить после Артура. Да, пока повезло, а потом ещё неизвестно, что будет. И не надо, чтобы люди из-за него беспокоились, обращались в милицию, где и без того ждут хулигана с распростёртыми объятиями. О том, что его разыскивали как убийцу, Стефан узнал позже…

— Не могу же я на всю маршрутку кричать: «Купи мне водки!» — всё-таки очень громко говорила дама средних лет с громадным баулом на коленях. Маленькую трубку она держала в кончиках пальцев с блестящими бордовыми ногтями.

Как всегда, народ в маршрутке использовал краткий отдых для того, чтобы связаться с родными и друзьями. То в одном, то в другом углу салона раздавались слова, обращённые к отсутствовавшим здесь людям.

— Ты понимаешь?! Нет, ты не понимаешь! Если бы ты понимал, как я понимаю, то ты бы понял! — звенящим от слёз голосом тараторила девчонка с длинными волосами, мокрыми от растаявшего снега.

И немедленно с самого дальнего сидения раздался торопливый говорок сильно занятого мужчины в кожанке на меху и лисьей шапке.

— Погоди! Я тебе перезвоню попозже. У меня на первой линии клиент повесился! Я его неделю из Воронежа вызванивал, так что теперь упустить боюсь. Да-да, сегодня непременно встретимся!

Стефан, усмехнувшись, достал свою «трубу» и набрал номер. Он заговорил по-щведски — специально, чтобы сохранить тайну.

— Амалия, добрый вечер! Я ночевать не приду сегодня, не волнуйся. К другу пригласили на вечеринку. Да какая разница, куда, звони на мобильный! Чего? В гимназию оттуда поеду. От мамы нет вестей? Ну ладно, спокойной ночи. Не переживай только, всё будет нормально…

Отключив связь, он пожалел, что не может позвонить Эмилии и узнать, как у неё дела, подбодрить и сказать о своей любви. Кроме экономки и любимой девушки его, скорее всего, никто искать не станет. Райниковы плевать на него хотели; как, впрочем, и он на них. К тому же, к ним могли приехать из милиции — эти адреса на контроле. Надо было предупредить Амалию. Ведь к ним, на Тверскую, могут пожаловать стражи порядка, чтобы спросить её про Стефана. Нет, лучше поберечь старушкины нервы! Разволнуется, опять ночь спать не будет. Начнёт себя во всём винить — не сберегла доверенного ребёнка!

Стефану показалось, что водитель начал коситься на него из-за нерусской речи, хотя и сам был не местный. На всякий случай Стефан решил выйти и позвонить Гнутову с улицы. Красная буква «М» ярко вспыхнула перед лобовым стеклом, и Стефан выскочил из маршрутки. Станция «Октябрьская», отсюда до дома Гнутова две остановки. Одна — по Кольцевой, до «Парка Культуры». И дальше — по радиальной. Но для начала нужно убедиться, что Вадим дома.

Они с Гнутовым знали друг друга три года, оба фанатели от одной и той же музыки, носились по питерским пляжам на мотоциклах. Стефан — под присмотром Сибиллы и дедушки Харальда, а Вадик был с отцом и с братом. Стефан очень часто вспоминал эти каникулы — беззаботные, наполненные детскими, совсем не опасными приключениями. И то счастье, те белые ночи, тот напоенный ароматом сирени тёплый воздух связывался в его памяти с матерью и дедом, а также и с рыжим веснушчатым Вадиком Гнутовым.

Теперь они оба выросли, повзрослели, но часто и с удовольствием вспоминали «покатушки». И собирались этим летом снова вырваться в Питер…

Стефан набрал номер Вадима, прослушал несколько гудков, радуясь, что связь включена. Голос приятеля показался не очень приветливым, но Стефан всё же решил прояснить вопрос.

— Салют, это Силинг! Ты дома сейчас?

— Только что ввалился. А что?

Гнутов говорил вяло, будто не обрадовавшись и не удивившись этому звонку.

— Можно подгрести к тебе сейчас? На ночь «хата» нужна.

— С «тёлкой»? — уточнил Вадим. — Нельзя, мать дома.

— Нет, я один. Опять конфликт, ты же знаешь… — Стефан на мгновение усомнился в правильности своего решения.

Но куда идти, если не к Вадиму? Про него в милиции вряд ли знают, а вот всех одноклассников и домашних тут же возьмут на контроль. Да что там — уже взяли! Дело ведь не в том, что Стефан прицепился к троллейбусу и проехал одну остановку. За это по всей Москве разыскивать не станут. Им нужен курьер, которого и хотели захватить у «Каширской». И, конечно, так просто они не откажутся от своего намерения.

Но перед тем надо бы расслабиться немного, заснуть на несколько часов. К Гнутовым вряд ли приедут, а позже он явится в гимназию. Пусть его берут там — на глазах у преподов и учеников. Хорошо, что Эмка не увидит этого. И в то же время плохо — она ведь серьёзно больна…

— Ну, тогда… — Гнутов ещё немного подумал. — Что, совсем никак со своими не помириться? Мне и так от матери влетело. С компанией на «метраже» отрывались, и пожар небольшой устроили. Ладно, быстро потушили, но штраф впаяли. Мать сказала, чтобы больше никаких пьянок…

— Гнутый, ну поверь на слово — позарез надо! И пожара не устрою, и квасить не стану. Хоть на пол положи, только пусти. Я в тему тебя введу, когда приеду.

— О'кей. Постараюсь мать уболтать. — Вадим с кем-то перебросился парой фраз, потом ответил: — Подгребай, придумаем что-нибудь. — И первый отключился.

Стефан поймал губами обжигающие хлопья снега, чувствуя, как наползает противная слабость. Жаль, что зима, а то переночевал бы в парке, на скамейке, хоть под кустом на траве. Так не раз случалось прежде, а теперь он должен искать тёплое пристанище. Всеобщий любимец, кумир, сверкающая мечта завидных московских невест, он стоял среди холода и снега один, и идти ему было абсолютно некуда.

Интуитивно ощущая, что делает непоправимую ошибку, Стефан всё же доехал до «Фрунзенской». И, стоя на платформе, долго думал, не вскочить ли во встречный поезд, пока не поздно. Действительно, прав Артур — мама нашла бы выход. Но её номер наглухо заблокирован, и никаких вестей давно уже не было.

А вдруг её уже нет в живых? Ведь в Африке действуют всякие пираты, боевики, моджахеды, просто бандиты, которые не пропустят белую женщину и обязательно попробуют нажиться — в лучшем случае. А он, старший сын, ещё считается ни на что не способным ребёнком, которому даже сообщать о таком не стоит — только рёв поднимет. И дед умер, который сейчас мог бы подсказать, посоветовать, подключить дипломатов и адвокатов. А кто есть Стефан Силинг? Несовершеннолетний иностранный гражданин, сын неизвестного отца и пропавшей без вести матери…

Он вышел на поверхность, постоял немного у стеклянных дверей, борясь с непривычным страхом. Всю жизнь Стефан скучал и искал приключений, и, наконец, не на шутку прогневал Бога. Всё-таки он пошёл от метро прочь, во дворы, к одной из здешних «сталинок». Там, в «трёшке» Вадим жил вместе с матерью и старшим братом Глебом, а их отец скоропостижно скончался год назад.

Глеб работал «мужем по вызову», только не тем, что вешают люстры и приколачивают полочки. Мускулистый красавец, совсем не похожий на субтильного рыжего Вадика, продавал себя стареющим богачкам. Глеб один раз заметил, что Стефан со своими данными мог бы обеспечить себе неплохую клиентуру. Надо только побороть чувство, что спишь с собственной матерью, и научиться изображать любовь.

— Я ведь не альфонс, пойми, Силинг! Мои клиентки таких в упор не видят. Но должен же быть выход у бабы, которой за сорок, а муж умер или сбежал к молоденькой. Раз деньги есть, она имеет право на счастье! Сходить в театр или в ресторан, а то и просто вместе у камина посидеть — разве преступные желания? В одиночку на публике не покажешься без ущерба для статуса, а холодная постель с каждым днём всё больше пугает. Мужчинам её круга нимфеток подавай, а ей хоть на кладбище ползи! Вот таких дам я и выручаю, Силинг.

Почему-то Гнутовым нравилось называть Стефана по фамилии.

— И по магазинам с ней целый день ходить буду, ни на одну «тёлку» не гляну. Дама прямо тает от умиления, а сама хорошеет на глазах. Ей завидуют лютой завистью, что я с ней целыми днями воркую. А она мне за своё удовольствие на карту деньги переводит. Последняя вообще в квартире евроремонт сделала! Раньше в стенах щели были с кулак, а теперь — конфетка вместо квартиры! Но это не предел — хочу на коттедж в области заработать. Если повезёт с дамой, может, завещание напишет и дарственную, что ещё лучше. А то вдруг до ста лет проживёт?..

Стефан дошёл до подъезда, остановился напротив двери, прижавшись спиной к мокрому стволу тополя. С тех пор, как он уехал от «Каширской» на лесенке троллейбуса, прошло больше двух часов; а он ещё не знал, удастся ли где-то переночевать. Вадим явно ему не рад, и в таком случае лучше уйти отсюда. Может, в ночной клуб зайти по грин-карте, которая всегда с собой? Как сразу не сообразил? Ведь там народу много, и всегда можно затеряться в толпе, в сигаретном дыму. Но теперь уже поздно, и надо смирить гордыню. Конечно, люди не обязаны радоваться, когда к ним домой заваливается посторонний тип. И сам Стефан, возможно, на месте Гнутова не испытал бы особого восторга, но непременно выручил бы его.

Дверь подъезда открылась, и в проёме возникла худая высокая женщина с седой укладкой, в очках с толстыми стёклами, в расшитом золотистыми лианами халате и в брючках-афгани. Стоя под светящимся плафоном, она вглядывалась во мрак и не сразу заметила Стефана.

— Ты приехал уже? — Приветливая улыбка моментально преобразила её плоское лицо. — А почему не звонишь? Не обижайся на Вадика, что он грустный сегодня. У нас неприятности. Пожар — это ладно, площадь небольшая… Так ведь и Глеб работу потерял! Ты проходи, погрейся, обсушись — вон, весь мокрый! Простудишься, хоть и супермен! А хочешь в горячую ванну?

Мать Глеба и Вадика Нелли Александровна буквально лучилась заботой о несчастном ребёнке, поднимаясь вместе с ним на четвёртый этаж.

— Не нашлась ещё мама? Ну, ведь надо же! Полтора месяца как овдовела! И всё молчит… Но не нам её судить, мы же всех обстоятельств не знаем. Проходи, раздевайся. Я уже чай поставила, и на ужин что-нибудь соображу…

Обняв за талию насквозь промокшего и смертельного уставшего Стефана, Нелли Гнутова проводила его в гостиную, усадила в кресло. А сама поспешила в другую комнату, где, уткнувшись в телевизор, сидел хмурый Глеб и нервно покусывал губы. Вадим, вцепившись побелевшими пальцами в косяк двери, смотрел на приятеля испуганными, широко раскрытыми глазами, и губы его тряслись.

Заметив младшего сына, Нелли дёрнула его за локоть, потащила в комнату Глеба, чтобы исключить контакт с гостем.

— Может, не надо? — промямлил Глеб. — Западло как-то…

— Что за словечки бандитские — «западло»?! — вскинулась Нелли Александровна. — Смотри, никому ни слова! Иначе я тебе не мать, а ты мне не сын! Про него только что сводку передали! Женщину убил… Ножом! Прямо на глазах у всех… Чью-то мать и жену не пощадил. А если меня так зарежут, вы тоже будете какой-то свой пацанский кодекс соблюдать? Тебя Рузанна выгнала, а тут, может, деньги заплатят, помощь окажут за содействие милиции…

— Да не будет он никого убивать! — пробормотал Вадим, тушуясь под грозным взором матери. — Зачем ему? У него и так «бабла» много…

— Никаких разговоров! — прошипела мать, вытаскивая из чехла мобильник. — Сейчас в ванну его посажу, чтобы уж точно не сбежал. А ты звони, проститутка в штанах! Авось, если попадёшься в милицию, не забудут тебя, скидку дадут. Я ещё сама проверю, чтобы всё в порядке было. Вот ведь несчастный я человек! Два сына, и ни один матери помочь не хочет! — И Гнутова, убедившись, что Глеб набрал номер, вышла в гостиную.

«Лимонадный» красавчик чуть не раздавил в кулаке свой «Филипс» с долгоиграющей батареей, но милицию всё же вызвал. Потом, чтобы не присутствовать при задержании Стефана, поспешил связаться с новой пассией — художницей, дочкой известного режиссёра. Кроме того, женщина отлично разбиралась в «камешках», и потому Глеб остановил свой выбор именно на ней.

Стефан слышал доносящиеся из комнаты Глеба обрывки фраз про какого-то убийцу. Но не подозревал, что речь идёт о нём. Сильнейший стресс, пережитый около трёх часов назад, заставил организм максимально мобилизоваться, а потом — расслабиться. После длительного пребывания в сырости и в холоде мягкое кресло парализовало его, а раздражённые голоса уплывали в небытие, стихали в тумане.

После того, как Артур был предупреждён об опасности и прислал ответ, Стефан думал только о сегодняшнем ночлеге. После этого он не станет ни прятаться, ни убегать. Наверное, Артур до утра успеет забрать кейс из камеры хранения на Курском вокзале, спрячет его понадёжнее, а сам нырнёт на дно. Жаль, что с заправки его выгонят, но, кажется, он и так там лишку переработал. Главное, чтобы в живых остался, а там придумает, как быть. Если сумел в точности предугадать сегодняшние события, значит, и дальше не проколется.

Стефан дремал в кресле, и ему сначала мерещился Артур Тураев, почему-то с испуганным, даже сердитым лицом. Он был явно недоволен. А потом над сыном склонилась Сибилла — молодая, прекрасная, с лучистыми голубыми глазами и водопадом платиновых волос. Стефан обрадовался, что мать наконец-то вернулась, и теперь всё будет хорошо. Нужно только рассказать ей, за что убили Лёву, и как в деле появился Артур.

— Ма! — сонно сказал Стефан. Именно так он всегда называл Сибиллу.

Потом открыл глаза — перед ним стояла Нелли Гнутова и улыбалась вставными зубами. В руках она держала стопку махровых полотенец, а через локоть перекинула купальный халат. В приёме дверей за её спиной возник Вадим, который принялся строить жуткие гримасы. Стефан ещё не совсем проснулся и плохо понимал, почему приятель смотрит на него с таким ужасом.

— Я долго проспал? Уже утро?..

— Да ты что! Только полчаса прошло. Иди, в ванне погрейся, пока я ужин сготовлю. Сегодня припозднилась — столько неприятностей, прямо руки опускаются… А ты чего здесь?! — Мать толкнула Вадима обратно в коридор. — Марш уроки делать! Опять весь день у компа проторчал, а человеку мешает отдыхать. Ты как учишься? Отличник, наверное? А мой — на три и четыре еле-еле. Только по физре и есть одна пятёрка. Давай-давай, не отлынивай, всё проверю перед сном! И никакого телика больше, слышишь?!

Прогнав Вадима подальше, Нелли вернулась в гостиную.

— Мама снилась тебе? Маленький ты ещё, пусть рослый и сильный. Конечно, в пятнадцать лет мамочка нужна всем. Особенно когда потеряешь её или давно не видишь, это чувствуется очень остро. А вот мои обалдуи и не замечают меня. Разве что когда жрать хотят, вспоминают о матери. Им кажется, что я вечна. Всегда всё прощу, в беде помогу. А потом спохватятся, да поздно…

Под журчащий говорок хозяйки Стефан лениво поднялся, направился в ванную, откуда приятно пахло лавандовым маслом. В арке, ведущей на кухню, он опять увидел Вадима — испуганного, бледного, веснушчатого. Между делом Стефан заметил, что его ботинки с пола убраны, и куртка тоже пропала. Наверное, одежда и обувь промокли насквозь. Вон и носки оставляют на полу следы, и футболка липнет к телу, и от джемпера несёт овчиной. Действительно, неплохо бы в ванне погреться, а то свалишься, как Эмилия, с пневмонией.

— Вот полотенце, халат, шлёпки. Гляди, сюда вешаю! — Нелли заботливо проверила, не слишком ли горячая вода в ванне. — Не торопись, грейся, а потом поужинаешь с моими спиногрызами. Я-то есть не хочу.

— Спасибо вам за всё. Мне очень неловко, что так получилось.

Стефану не терпелось выпроводить хозяйку и нырнуть в душистую пену.

— Свои люди — сочтёмся! — весело ответила Гнутова и вышла в коридор.

Она направилась к Глебу, который ковырял во рту зубочисткой, краем глаза просматривая очередное шоу, и села напротив него.

— Ну, что?.. — Толстые стёкла её очков, поймав свет экрана, кроваво блеснули. — Приедут? Заберут его? Тоже мне, исусик! Ещё врет, как колёса мажет. И не подумаешь… Я весь вечер со страху умираю — как бы меня не пырнул!

— Сказали, что скоро будут. — Глеб вдруг выключил телевизор, вскочил и начал надевать джинсы, водолазку, — Пойду в фирму — мне обещали новую клиентку показать. Надо же что-то жрать, в самом деле…

— И до утра не подождёшь? — насмешливо спросила мать, через плечо наблюдая за Вадимом.

Тот ни в коем случае не должен был добраться до ванной и спугнуть уже совсем запутавшуюся в силках птичку.

— У нас просмотры обычно вечером бывают, — хмуро ответил Глеб и щёткой пригладил волосы. — И вообще, не желаю видеть здесь ментов! Мало они мне в фирме крови попортили… Ведь точно не убийца Силинг, а они его на весь город позорят! И я им помогаю по твоей милости. Очень хотела сексоткой стать? Радуйся — стала! Диссидентка хренова!

И Глеб, схватив в охапку свою куртку, выбежал из квартиры. Полуботинки он зашнуровывал уже в машине. Нелли Гнутова услышала, что за дверью ванной плеснула вода. Значит, идиот Глебушка, убегая, потревожил Стефана, и тот может выскочить раньше времени. Да ещё Вадик крутится рядом, норовит предупредить приятеля. Сама его учила, рассказывая о сталинских временах, что доносить стыдно и унизительно.

Так ведь тут никакой политики, одна сплошная уголовщина. Вроде, говорили, что этот элитный мальчик занимался хакерством, ограбил банк. А теперь, получается, непонятно почему пырнул ножом женщину на остановке. Наверное, «золотая молодёжь» теперь так развлекается. И не перейдёт к Гнутовым имущество Стефана Силинга, если его здесь задержат.

Так что всё происходящее с прежними временами ничего общего не имеет. Кстати, и не пострадает этот «сынок». Завтра же выйдет под залог или под поручительство, тем более что ему всего пятнадцать! Но она должна помочь задержать предполагаемого убийцу — чтобы другим оборзевшим юнцам неповадно было!

— Ты не беспокойся — это Глеб в магазин поехал. Кое-каких продуктов не оказалось, — ласковым, но заметно дрожащим голосом попыталась успокоить Нелли Александровна своего пленника.

Она ещё раз припомнила, не остаётся ли у него каких-то шансов на побег. Нет, вроде, всё предусмотрела. Ботинки и одежду спрятала, мобильник — тоже. Если Глеб даже захочет предупредить мальчишку, ничего не получится. Только милиция, мать её, едет, как всегда, вразвалочку! Объявили общегородскую тревогу, фотку Стефана показали в экстренном выпуске новостей, а теперь зады от кресел оторвать не могут.

Ладно, когда-нибудь явятся, но лучше его прямо у ванны взять. А то ведь он, поганец, всякие приёмчики знает. Бегает, как олень, выполняет цирковые трюки, может и из окна сигануть. Такого начнут в квартире брать, как всю посуду перебьют и мебель переломают. Лучше голеньким его накрыть, пока не опомнился. Вон, к троллейбусу-то удалось прицепиться, и здесь может фокус показать. А отвечать, как всегда, ей…

Но Стефан ни о чём не беспокоился. Насвистывая какой-то весёлый мотивчик, он стоял под горячим душем и вспоминал почему-то Хэллоуин в гимназии. Тогда он учил одноклассников по всем правилам приготовлять блюда из тыквы, а ещё — мастерить из неё же сосуды, вырезать на кожуре разные узоры. И одна тыква, помнится, очень напоминала своей физиономией Нелли Александровну, когда она улыбается и смотрит пустыми глазами.

Целую неделю в конце октября гимназисты шили и клеили разные ужасные маски, костюмы, руки с когтями и дьявольские копыта. Но не получилось у них ничего страшнее той тыквы. Она висела у входа в класс и щерилась светящимся ртом, потому что внутри поместили лампочку, превратив тыкву в настоящий «светильник Джека». И глаза у неё горели, и треугольник на месте носа, что вызывало даже у Стефана дрожь в коленках.

А потом он вспомнил Эмилию Рубанову. Она тогда резала тыкву на деревянной доске, обваливала её в муке и взбитом яйце, педантично следуя его указаниям. А Стефан небрежно швырял приготовленные кусочки на раскалённую сковороду, чтобы потом посыпать их солью и молотой корицей. И ни пришло ему в голову ни на секунду, что нужно обернуться и посмотреть на это милое грустное личико. И разогнулась бы ссутулившаяся спинка, а из огромных глаз царевны Несмеяны брызнули бы солнечные лучи…

А он думал тогда о другом — как спечь из сладкого сдобного теста целый скелет, чтобы хватило угощения на весь класс. И ведь изловчились же, спекли! А потом съели его до крошки. Немудрено — даже из соседней школы пришли попросить кусочек.

Так и проскользнула бы Эмилия мимо него тенью, не случись Лёвина гибель, не окажись добро Рубановых у цыган. И не вмешайся в это дело Артур Тураев, которых захотел сделать их обоих своими связными.

Сквозь шум воды Стефан услышал стук входной двери, разговоры Нелли с какими-то мужчинами. Голос не Глеба — точно. Или мешает душ? Артур говорил, что в таком случае даже качественная техника даёт сбой, и микрофоны глохнут. Действительно, кажется, что по коридору топают несколько человек, а ведь должен вернуться один Глеб. И бубнят они за дверью подозрительно, будто скрываются от кого-то. Ещё гости завалились на ночь глядя? Поэтому, наверное, Вадька и корчил рожи. Сказал бы сразу, но не могут принять его сегодня, и точка! Но почему потом Нелли в ванну его уложила? И вела себя как-то странно. Обычно она раздражённая, нервная, а тут прямо под ноги стелилась.

Блин, нужно пойти и разобраться! Про какого-то убийцу они шептались. Нелли ругала сыновей за то, что те хотят помочь ей. Но ведь Стефан — не убийца. Значит, речь шла о ком-то другом.

Он выключил душ. Не вытираясь, натянул купальный халат, сунул мокрые ноги в сланцы, а голову накрыл капюшоном. Подумал ещё немного, глядя на себя в не запотевающее зеркало и прислушиваясь к звукам за дверью. Но в квартире теперь было тихо — будто все разом испарились. Даже на кухне не звякала посуда, не шумела вода в мойке. Странно — если гости пришли, хозяйка должна готовить ужин…

Потуже затянув на талии пояс, Стефан щёлкнул задвижкой и вышел в тёмный коридор, который вдруг осветился пронзительно-ярко, как фотографической вспышкой. Перед ним стояли незнакомые мужчины. Один был в штатском, двое — в камуфляже. Ещё двое выбрали для визита милицейскую форму. Всё произошло так быстро и неожиданно, что Стефан растерялся.

— С лёгким паром! — приветливо сказал высокий темноглазый мужчина, раскрывая удостоверение и сочувственно качая головой. — Вот только не ходят здесь троллейбусы, и вряд ли вам удастся уйти от погони, Стефан. Даже иностранным несовершеннолетним гражданам не позволено убивать людей. Другое дело, что, пока мы сюда ехали, ситуация изменилась. Был задержан настоящий убийца, и подозрения с вас теперь сняты…

— Благодарю вас. — Стефан, уже всё поняв, мысленно выругал себя идиотом. Это было единственное, что он сейчас мог сделать. — Но я никого не убивал, и потому не знал, что меня ищут. Каждое своё слово я готов подтвердить под присягой.

— Тогда почему вы прицепились к троллейбусу, мой юный друг? — осведомился Сергей Ермолаев.

Капитан Чижов, который был при нём и в момент задержания Любы Жестеровой, исподлобья смотрел на Стефана, готовый в любой момент пресечь попытку к бегству.

— Чтобы не убили меня самого, — спокойно объяснил Стефан. — Дело в том, что я недавно порвал с одной девушкой и стал встречаться с другой. Обиженная мисс поклялась нам обоим отомстить. В гимназии любой вам это подтвердит. На нас уже было несколько нападений, и я был вынужден внимательно смотреть по сторонам. Когда увидел, что меня хотят захватить решил на всякий случай отъехать. Никто ведь не сказал, что это милиция. У меня не было другого выхода. Я нарушил закон и готов за это ответить. Но только за это! От моего трюка никто не пострадал, включая меня самого. Да, можно узнать, кого именно я убил?

Нелли Гнутова стояла тут же, и лицо её покрывалось красными пятнами. Нижняя губа упрямо выпятилась вперёд. Вот ведь чёрт побери, оказывается, он и не убивал никого! Но ведь по телевизору объявили, и должны за это отвечать. Теперь мальчишка всем разболтает, как мать Гнутова сдала его ментам за просто так. «Поспешишь — людей насмешишь!» — верно говорят люди; и нечего было ввязываться в это дело. Только перед сыновьями оскандалилась, теперь каждый день по сотне раз припомнят…

— Принесите его одежду! — приказал Ермолаев.

И по его тону было видно, что не благодарность заслужила добровольная помощница, а одно только презрение. Правда, у этого майора ещё есть начальство, которое иначе оценит поступок гражданки Гнутовой.

Всё так же выпятив губу, Нелли принесла мятый сырой ком и бросила его прямо на пол. Туда же полетели раскисшие от воды и соли ботинки. Их никто и не думал сушить.

— Проверьте, все ли ваши вещи на месте, — велел Ермолаев, переговорив о чём-то со своими спутниками.

Тем временем Стефан сунул руки в карманы, в напоясную сумку.

— Закончили? Всё цело?

— Не хватает смартфона «Ренуар», — невозмутимо ответил Стефан. — Он находился во внутреннем кармане куртки, а теперь его там нет.

— Позвольте?.. — Ермолаев протянул раскрытую ладонь к Нелли Гнутовой.

Та хлопнула себя по лбу и рысцой побежала в спальню.

— Вот, вот, пожалуйста! Я боялась, что промокнет. Вытащила и забыла…

Вадим сжал кулаки так, что заболели даже плечи, и лицо его перекосила судорога. Только что мать шептала ему, что о смартфоне, может быть, в суматохе и не вспомнят. По крайней мере, он обязан молчать.

— Теперь всё?

Ермолаев прошёлся по квартире. Отметил, что евроремонт сделан недавно, но потолок в кухне уже закопчён небольшим возгоранием, да и порядок в трёх больших комнатах хозяйка не в состоянии поддерживать.

— Поскольку ты парень, а не женщина, одевайся прямо здесь. Отвезём тебя сейчас домой, а то у домработницы сердечный приступ. Она ведь объявление по телевизору тоже услышала. Человек пожилой, как бы чего не вышло… — Ермолаев заметил, что его фраза угодила в «яблочко», и продолжал: — Само собой, все предыдущие заявления будут опровергнуты. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Верно ведь?

— Да, конечно, — кивнул Стефан. — У меня кое-какие вещи в ванной остались. Можно забрать?

— Забирай.

Ермолаев знал, что мальчишка вряд ли станет обострять ситуацию, но всё же мигнул Чижову. Тот поставил ногу в створ двери, и Стефан теперь не мог её захлопнуть.

Он натягивал на чисто вымытое тело грязную пропотевшую одежду, и именно это обстоятельство огорчало больше всего. Теперь, когда ситуация почти прояснилась, к Стефану вернулись мужество и хладнокровие. Не удалось пока выяснить лишь имя его жертвы…

Итак, Нелли Александровна сообщила о нём в милицию, приняв за убийцу, что в какой-то степени извиняет её. Правда, слишком уж легко поверила, даже не усомнилась. Нельзя же покорно внимать всему, что передают СМИ. Это может быть ложь — особенно здесь, в России.

— Готовы? — весело спросил Ермолаев. — Ну, пойдёмте тогда. Стефан Силинг ни в чём не виноват. Он стал жертвой оговора. Произошло недоразумение. Вор всегда кричит: «Держи вора!». Так же поступил и убийца той женщины. Ну, а Стефан подлил масла в огонь, скрывшись с места происшествия, да ещё таким экстравагантным способом. Но всё хорошо, что хорошо кончается, если только можно так сказать в данном случае. Благодарю вас за бдительность и помощь милиции, — всё-таки отметил Ермолаев заслуги Гнутовой. — Но в данном случае парень оказался не причастен. И попрошу вас никогда более ему не напоминать об этом случае, не распространять ложную информацию. Теперь нас ещё и начальство взгреет за такой облом. Ну, ничего, не впервой… Идём, Стефан?

— Я готов. — Силинг, уже в который раз за сегодняшний вечер, надвинул кепку на лоб.

С тех пор, как он ушёл из квартиры на Каланчёвке, прошла уже целая вечность, а февральский вьюжный день всё никак не мог кончиться. Проходя мимо оцепеневшего Вадима Гнутова, Стефан подумал, что никогда больше не встретится с ним, так как верить ему нельзя.

— Силинг, я не хотел! — вдруг заорал Вадим, перекосив лицо, и из его глаз фонтанчиками брызнули слёзы. — Это она! Всё она! — Он указывал пальцем на онемевшую от такой наглости мать. — Я сразу не поверил, что ты тётку на Каширке замочил! Знай, что я не верил, и Глебка тоже! Мы просили не звонить, а она сказала, что умрёт, с собой покончит! Что мы не сыновья ей будем, если откажемся… Ненавижу её! Проклинаю! Параша ты! — И Вадим, увернувшись от предназначавшейся ему материнской затрещины, бросился к Стефану. — Силинг, ну прости же! Матери трудно отказать — ты что, сам не знаешь?! Я трус, я чмо, но всё равно прости!

— Я прощаю. — Стефану хотелось, чтобы Вадим наконец-то замолчал. — Прощаю всех, и твою мать тоже. Пусть Бог её судит. Я никого не убивал, я это знаю, и потому ничего не боюсь.

— Всё, идём! — Ермолаев торопился поскорее закончить это дело, отчитаться перед генералами и передать Стефана по назначению.

Он зверски устал и думал только о широкой мягкой постели, где ему было разрешено назавтра понежиться дольше обычного. И ещё о том, что посланная на задержание Артура Тураева группа вернулась ни с чем; и это сильно огорчить покровителей.

Стефан вместе со всеми спустился вниз по лестнице, ещё ни о чём не подозревая и радуясь, что всё так удачно закончилось. Но когда вместо милицейского «козлика» его провели к блестящему чёрному лимузину с тонированными стёклами, он сообразил, что всё самое страшное ещё впереди. Люди такого ранга попусту ночными дворами не шляются. И, значит, он, Стефан Силинг, стоит сейчас слишком дорого для того, чтобы уповать на закон…

«Гелендваген» Артура стоял в пробке на Садовом, неподалёку от Зацепы, и сигнальные огни передних автомобилей еле пробивались сквозь снежную вертящуюся муть. Фары встречного потока светили бледными лунами. И трудно было представить, что где-то совсем рядом здесь дома, люди, вокзалы, станции метро.

В таком месиве невозможно было даже драться и ругаться, как это обычно случилось в глухих заторах. Оставалось лишь ждать, когда стихнет снегопад, и гаишники систематизируют движение. Только вот о том, чтобы вовремя вернуться на смену в Дорохово, не могло быть и речи.

Я не советский,

Я не кадетский,

А я куриный комиссар -

Я не расстреливал,

Я не допрашивал,

Я только зёрнышки клевал!

Артур слушал залихватскую старинную песенку по магнитоле и вспоминал, как под неё же договаривался в гриль-баре с Пашкой Бушуевым о совместной работе. Тот недавно прислал привет, сообщил, что жив-здоров. Прятаться приходилось не «оборотням в погонах», не отморозку Аргенту, а законопослушному Пашке, да ещё малолетней Полине Возыховой, которая, наверное, и таракана раздавить не может.

Теперь, после встречи с Владиславом Пирожинским, Артур окончательно понял, что влез в шестерни адского механизма, где уже не один искатель правды был перемолот в фарш. Влипли они, как тот цыплёнок, увязли, запутались. Теперь придётся освобождаться, продумывая каждое движение, чтобы силки не затянулись ещё туже.

Артур, стараясь погасить неизбежную в этом случае «дорожную ярость», пытался перевести мысли в более приятное русло. На этот случай он всегда имел травяной настой и плитку горького шоколада. Сейчас он устроил себе ланч, отламывая от неё по кусочку и запивая чаем. На Каланчёвке поесть не довелось, а после лыжной прогулки по Кузьминскому парку голод властно заявил о себе.

Как там Стефан, сынок дорогой? Встретился он с «мамкой» или только пока оцениваешь обстановку? Нет, должен уже освободиться, если там ничего не произошло. Обычно передача материалов происходила быстро, почти без слов — проговаривались только пароли. Но там были приличные люди, а здесь — продажная тварь, которой даже собственного тела не жаль, не то что какого-то мальчишку. Такие особой твёрдостью убеждений никогда не отличались, и взять их на понт было легче, чем других. Эта ступенька — наиболее скользкая на лестнице, по которой они уже почти два месяца упрямо, неуклонно поднимаются к цели.

Артур давно уже привык расслабляться в пробках, даже прокрутил на дисках много классических музыкальных произведений, до которых прежде не доходили руки. Бывало, что слушал и «аудиокниги» — то ли давно позабытые, то ли никогда не читаные. В «бардачке» у него копилась целая библиотечка, но сейчас все мысли роились вокруг Стефана, и воспринимать текст было трудно.

Включил попсовую «дорожную» волну, не требующую умственных усилий, и слушал её, глядя на приборную доску. Бывало, что очередной шлягер прерывался, и передавались экстренные сообщения — о чрезвычайных происшествиях или тех же пробках. А потом снова играла бодрая музычка, чтобы водилы не дремали за рулём.

Вокруг гудели клаксоны, демонстрируя нетерпение. Артур понимал, что ему никак не выбраться из затора, и потому надо срочно звонить Ольге Васильевне, извиняться за опоздание и просить замену на несколько часов. В то же время Артур опасался, что его могут вычислить по сигналу мобильника и взять прямо здесь. Старый волк, он нюхом чуял капкан, и готов был в любой момент нырнуть под флажки, лишь только получив условленное предупреждение. И, как всегда, в минуты смертельной опасности, заболел шрам от циркулярной пилы на правом плече. От той пилы, что в зоне едва не снесла ему голову…

Пока всё было спокойно, но в сердце громче и громче звенела, натягиваясь, тонкая невидимая струна. Чувствуя её вибрации, Тураев горько усмехался. Он давно отсидел за прежние грехи, если это можно так назвать, и сейчас старался не совершать даже мелких проступков. Но, в то же время, был вынужден прятаться от настоящих преступников международного масштаба. Те в Туркмении расстреливали таможенников за отличную работу, а в России убивали дипломатов только для того, чтобы сделать у них обыск. Раздавят и их со Стефаном, а после скажут, что так и было. И, самое главное, люди поверят, как давно уже верят в любые дикие сказки…

Сегодня Артур даже не замечал разных жестов и гримас соседей по пробке, на которые давно уже привык не реагировать. Прикрыв глаза и откинувшись на спинку сидения, он думал, что пока ошибок не совершил. Перепрятывал кейс из ячейки в ячейку, оставлял «обманки». Наверное, не нужно было показывать главный жетон Стефану. Тот мог забыть номер или, что ещё хуже, назвать его заинтересованным лицам.

Стольких людей переехал этот каток, не считаясь ни с полом, ни с возрастом, ни с гражданством, что и мальчишку вряд ли пожалеют. Но не пустить Стефана на Каширку Артур не мог. Нужно было быстрее заканчивать эти встречи, чтобы размножить досье и направить по указанным Вороновичем адресам. Пусть Лёвка спит спокойно на Востряковском кладбище, но ради этого ещё многое предстоит сделать. И, главное, добраться до того дома, где можно остаться на ночлег.

Красные огни стоящих впереди машин вздрогнули и поплыли в снежную круговерть. Артур окончательно проснулся, сел прямо, радуясь возможности продвинуться ещё немного по Зацепскому валу. И вдруг услышал, даже скорее почувствовал, что его мобильник подаёт сигнал. В шуме, рёве и грохоте трудно было уловить слабое попискивание «трубы», принявшей сообщение.

Управляя одной рукой и досадуя на врезавшийся в плечо ремень безопасности, Тураев взял трубку, разблокировал клавиатуру, нажал «Показ» и вздрогнул. На голубом табло высветились чёткие чёрные буквы: «Уезжаю. Бэби». Снова остановившись и схватив сигареты с зажигалкой, Артур тут же отправил ответное послание, подтверждавшее получение сигнала тревоги. Сердце его бурно затопило чем-то тёплым, добрым, родным.

— Сынок… — пробормотал Тураев, изнемогая от желания оказаться рядом со Стефаном, обнять его, прижать к себе, заслонить своим телом от всех напастей. И в то же время он знал, что это невозможно.

«Значит, в Дорохово ни в коем случае нельзя… И к матери тоже! Пробка спасла меня — ведь я бы мог уже доехать чуть ли не до заправки. А там, конечно, ждут. У меня и пистолета паршивого нет, хоть и с оружием не спастись от такой оравы. Где же Стефан, что с ним? Если сумел передать предупреждение, значит, жив и свободен! Ему тоже домой нельзя, мы договаривались. У него вроде бы друзей много — наверное, пустят переночевать. Жаль, что Эмилия больна; она — самый надёжный человек!

Нет, за её домом тоже следят. Она ведь была курьером… Интересно, удалось забрать у Шубиной материал или нет? И, если удалось, то как теперь встретиться, если каждый надолго ляжет на дно? Меня, конечно, с заправки вышибут. Главным образом потому, что не предупредил сегодня о неявке… Ну и чёрт с ней, будем живы — не помрём!

А как Стефан теперь учиться станет? Ведь появление его в гимназии даёт «оборотням» шанс взять его там. Ладно, обмозгуем после. Сейчас надо решать, куда ехать, чтобы не нарваться по-крупному. Есть ли такой человек — верный и в то же время не охваченный слежкой? Про мать они всё знают. А про отца?..»

Артур в безумной надежде, как приговорённый к смерти узник, ухватился за эту мысль. Совсем рядом его институт, нужно только проехать Павелецкий вокзал, и у Валовой свернуть к Стремянному. Как удачно вышло, что сигнал застал его здесь! Будто специально задержали в единственном месте, где ещё можно спастись. Теперь только бы он на месте оказался — не заболел, в командировку не уехал. И ещё надо, чтобы батя один в кабинете был — не вытащили бы его на совещание, и лекции закончились…

Наконец снегопад поутих, и пробка продвинулась к Валовой улице, откуда Тураеву в результате достаточно сложных манёвров удалось попасть на Стремянный. Потом пришлось ещё некоторое время покружить, отыскивая место для парковки. Автомобили у ВУЗа стояли впритык, и в каждом Артуру мерещились чьи-то очень внимательные глаза.

Правда, в следующую минуту он смеялся над собой. Идея заехать к отцу зародилась у него только что, и никто о ней знать не может. Как и о том, что совершенно случайно джип застрял у Зацепы, и именно туда пришла эсэмэска от Стефана.

Сейчас бы посоветоваться с родным человеком, притулиться куда-то на одну ночь и выспаться. Просто выспаться, а дальше, на свежую голову, решить, что делать. И обязательно постараться узнать, что произошло со Стефаном.

Артур отстегнул ремень, выбрался из джипа, не заметив ничего подозрительного. Люди пробегали, отворачиваясь от ветра и снега, думая лишь о том, чтобы не растянуться на скользком тротуаре. Это в данном случае было на руку.

Охранник знал Артура и пропустил, стрельнув две сигареты. Тураев чуть ли не бегом бросился к лестнице, и через ступеньку — вверх, чтобы поменьше мелькать в коридорах.

На нужном этаже остановился, выровнял дыхание, причесался перед маленьким зеркальцем. И подумал, что после всех приключений постарел ещё лет на десять. «Стефан, Стефан, Стефан!» — бухало в груди сердце, и Артур едва не зажал уши руками, чтобы избавиться от этого кошмара. А в следующий миг замер, услышав, что дверь отцовского кабинета осторожно открывается, и шагнул за угол, в тень.

Из-за двери, оглядываясь, выбралась очень симпатичная длинноногая блондинка. И, привстав на цыпочки, чтобы не стучать каблуками, побежала прочь по коридору. Похоже, студентка, — ей не больше двадцати.

Всё оставалось по-прежнему — в том числе и вот эти нимфы, каждый год разные и в то же время такие похожие. Значит, батя там, и, скорее всего, один. Везёт сегодня, хоть в этом везёт, не сглазить бы… Ну, ещё немного, и сообразим что-нибудь!..

Решившись окончательно и бесповоротно, Тураев подошёл к двери, торопливо постучавшись, толкнул её внутрь. Как он и предполагал, отец был один в этом кабинете, кажется, навечно пропахшем дорогим табаком и крепким кофе. Сейчас он писал, не поднимая глаз на вошедшего. Наверное, принял за очередного студента и решил немного помучить его в воспитательных целях.

«Отец!» — опять услышал Тураев голос Стефана и вздрогнул. Он не может помочь, наоборот, ищет защиты у своего родителя. А вот Стефану сейчас пойти некуда — Сибилла, его мать, всё ещё не вернулась.

— Здравствуй, батя! — хриплым, совсем не своим голосом произнёс Артур.

Говорил он негромко, но отец вздрогнул, удивлённо взглянул на него, прищурился и снял очки.

— О-о, кого я вижу! — Отец теперь улыбался, как и сам Артур, сильно наморщив щёку. — Проходи, садись! Сейчас кофе выпьем.

— Спасибо. — У Артура даже защипало в носу.

Спрятав лицо в носовой платок, он высморкался, промокнул лоб, щёки, шею, где дотаивал снег. Потом тяжело опустился на стул. Там до него сидела студентка, и сильно пахло её духами.

— Светло у тебя тут… спокойно!

Отец внимательно смотрел на Артура, и взгляд его словно прилипал к щеке, касался зрачков, проникал в мозг. Два человека, разительно похожие друг на друга, казались частями одного целого; и голоса их различить было тоже очень трудно. Один из них выглядел зеркальным отражением другого. И Артур видел сейчас, каким станет через двадцать шесть лет — если доживёт. Он тоже умел смотреть так, и только теперь понял, как это может нервировать.

— Давненько не навещал старика… Что случилось? Вижу, не просто так завернул!

Отец спрятал свои бумаги в папку и запер в сейф. Потом вернулся за стол и приготовился слушать.

— Да вот, батя, опять меня убить хотят, — грустно усмехнулся Артур.

— Ну-у, это нормально! — На отца его слова, похоже, впечатления не произвели. — Мужчина этим гордиться должен. Если тебя никто убить не хочет, значит, зря на свете живёшь! А что ещё скажешь?

— Бать, я серьёзно! — Артура такая манера уже начала раздражать. — Если бы меня в Дорохово киллер ждал, я не стал бы тебя беспокоить. Но дело обстоит куда хуже. Я тебе объясню немного погодя, только с мыслями соберусь. Даже с чего начать, не знаю…

— Ой, что же это за жизнь такая?! — всплеснул руками отец и едва не опрокинул ноутбук. — В кои веки сын завернул в гости — и нет других тем для разговоров! Как мать поживает?

— Нормально. Извини, если веду себя некорректно, но мне сейчас очень хреново. Только ты и можешь помочь.

— Да помогу, помогу! — ворчливо пообещал отец, разливая кипящий кофе в чисто вымытые чашечки голубоватого, с золотыми прожилками, фарфора. — Неужели допущу, чтобы с тобой беда случилась? Ты только объясни хотя бы вкратце, какая проблема. Я ведь должен решение принимать, а вслепую это делать сложно. — Отец быстро подошёл к двери и запер её на ключ. — Вот, теперь нам не помешают. У меня ещё полчаса свободных есть, а после надо к декану идти. Какие-то у него ко мне вопросы возникли, на ночь глядя…

Заметив, то Артур застыл с дымящейся чашкой в руке, как изваяние, и мучительно пытается что-то вспомнить, отец поторопил его:

— Сынок, мне очень некогда! Кто тебя убить хочет? За что на сей раз? Вот хотя бы это скажи, если знаешь…

Тураев то и дело вздрагивал, потому что из коридора дёргали дверь — студенты видели, что в кабинете горит свет. Убедившись, что им не открывают, визитёры удалялись с руганью или со смехом. Артур прекрасно понимал, какие опять пойдут сплетни, и ругал себя за то, что поставил отца в неловкое положение. Он вспомнил длинноногую блондинку, убежавшую отсюда совсем недавно, и подумал, что предок, как всегда, прибедняется. Называет себя стариком, а сам вон каких барышень гламурных кадрит — молоденькие позавидуют!

Так случается часто — трусы строят из себя героев, а сильные люди пытаются выглядеть более мягкими. Бедные стараются произвести впечатление богатых, а те, в свою очередь, упоённо жалуются на нужду.

С горем пополам обозначив суть своих злоключений, Артур наконец выпил кофе. Потом они оба закурили, и каждый ждал, что другой заговорит первым. Дверь опять затряслась; потом в коридоре заржали так, что зазвякали ложечки в кофейных чашках. Несколько пар молодых ног мощно протопали к лестнице.

— Ну вот, сынок, видишь, каково мне тут служится? Не дают старому профессору кофе выпить, с сыном пообщаться. Сразу же всякие пошлости в голову лезут! Да ты глянь — из меня ж песок сыплется!..

— Да хватит тебе, бать, Лазаря петь! Какой же ты старый? Такие девочки от тебя выскакивают — я чуть вдогонку не бросился. Как её зовут?

— Яна. — Отец махнул рукой, сверкнув золотой запонкой. — Да какие там девочки! Всё в прошлом! Я уже не тот, что прежде, и Яне в дедушки гожусь. Остаётся только ныть и ворчать — седины ко многому обязывают. Ну, ладно, давай с тобой решать!

Отец пожевал нижнюю губу, глядя то на Артура, то на свою дублёнку, висящую у дверей. В конце концов, вылез из-за стола и снял её с плечиков.

— Надень. Шапку и шарф сейчас тебе дам. Уже темно, так что сядешь в мою машину. Тебя отвезут сначала ко мне домой, а позже отправлю тебя в Долгопрудный. Потом одежду отдашь водителю, и я в ней вернусь. Твои вещи нужно в пакет сложить и с собой взять. Я водителю их передам, а ты налегке будешь. Когда по коридору пойдёшь, ни с кем не разговаривай. Маши рукой — спешу, мол, некогда. Всё понял?

— В целом понял. — Артур про себя решил, что план достаточно разумный, и нужно только уточнить детали. — А джип мой куда денем?

— Он далеко отсюда стоит? — Отец положил шарф и шапку на стол.

— Достаточно далеко — здесь не припаркуешься. В соседнем дворе место нашёл, через Стремянный.

— И пусть себе стоит. Потом его заберём. Ценного там ничего не оставил?

— Нет, всё с собой.

— Ну, и не будем твой джип трогать — меньше риска. Побудь тут немного. Я большой пакет поищу под твои вещи. Жаль, что брюки на тебе спортивные. Понадеемся, что не заметят. Я сейчас вернусь.

И отец, выйдя из кабинета, запер дверь теперь уже снаружи. Артур, похвалив себя за то, что надел сегодня лыжный костюм, который займёт мало места, облачился в отцовскую дублёнку, надел его шапку и шарф. Потом подошёл к зеркалу и подумал, что даже постарел не напрасно. Теперь он и сам бы не мог определить точно, чьё отражение видит в раме.

Несмотря на то, что жалюзи были опущены, Артур сквозь щели видел — на улице давно стемнело. Нужно только без помех пройти по коридорам, а там — ищи ветра в поле! Если бы ещё знать, где Стефан! Сумел ли он уйти от «хвоста» или попался в западню? И что случилось у Каширской, раз Стефан послал сигнал? Ладно, об этом потом — пока нужно прорываться.

— Ну, ты подумай, что я сейчас услышал!

Отец вернулся, опять заперся изнутри, взял вещи Артура и забросил их в большой фирменный пакет, благоухающий женским парфюмом. Конечно, сотрудницы не могли отказать шефу и очень быстро нашли то, что ему требовалось.

— В соседней аудитории у нас телевизор есть. Прямо при мне передали — у Каширки пятнадцатилетний оболтус женщину ножом насмерть пырнул! А потом убежал, прицепившись к троллейбусной лесенке. Теперь вот ищут его, просят население посодействовать. Вроде бы, парень этот иностранец — швед, кажется… Убийцу упустили, а за тобой гоняются из-за какого-то дурацкого компромата! Будто сейчас это кого-то волнует… Да хоть тонну таких дискет выложи — никакого эффекта не будет, если нет на то высшей воли. А высшей воли нет… Ну, что ты застыл соляным столбом? Оделся, так иди. Я водителя предупредил — он тебя в машине ждёт. Дашь ему ключи от своего джипа. Вечерком поздно вернусь, разберёмся, как в Долгопрудный тебя переправить. Дело твоё правое, а потому, надеюсь, всё сложится удачно.

Отец лично застегнул крючки на дублёнке, потому что Артур так и стоял, тупо глядя в пустоту.

— Давай-давай, я опаздываю уже! Мне сюда не звони, вообще никому не набирай, чтобы не засекли. Ты сам в милиции работал — знаешь, как они ищут, если хотят.

— Долгопрудный — так Долгопрудный, лишь бы отсидеться!

Тураев старался не думать об услышанном только что — о Каширке и парне, убившем женщину. О Стефане он отцу ничего не говорил, и тот не связал два эпизода в единое целое.

— Сейчас бы не влипнуть и не завалить дело. Когда выполню клятву, будет уже всё равно. Хуже всего, когда твоя адская работа пропадает даром…

— Да, сынок, хуже этого ничего не бывает, — уже не насмешливо, а серьёзно, даже горестно согласился отец. — Тут главное — чтобы твоя совесть чиста была. И если ты сделал всё, что мог, пусть даже и напрасно, стыдиться уже не будешь. Ну, всё, пока! Я побежал.

Они сентиментально расцеловались, и каждый поспешил в свою сторону. Создавалось впечатление, что волшебным образом разделился один человек. Правда, Артур был выше ростом, но отец носил каблуки, и сейчас разница не бросалась в глаза.

Тураев шёл по коридорам, спускался по лестницам, и действительно не помнил, видел кого-нибудь или нет, и пытался ли кто-то заговорить с ним. Он почти бежал к выходу, замотавшись в шарф и приподняв воротник дублёнки. А сам видел какие-то жуткие, инфернальные картины, будто наплывшие из горячечного бредового сна.

Вспыхивали перед полуприкрытыми глазами электрические огни, летел с чёрного неба бесконечный белый снег, сочилась кровью буква «М» у входа на Каширскую. И тут же, окружённый зеваками, лежал труп полной женщины в длинной шубе и сапожках на высоких тонких каблуках.

Артур видел и Стефана, сначала бегущего за троллейбусом, потом карабкающегося по лесенке кверху. И его преследователей, в бессильной злобе матерившихся далеко позади. Он никого не убивал, этот чудесный мальчишка! Никогда не поднял бы руку на женщину, пусть даже блядскую «мадам». А теперь по московским каналам идёт информация о том, что преступник — Стефан Силинг. Почти ребёнок, который совсем недавно называл Тураева отцом и прятал у него на груди счастливое, сияющее лицо!..

Он подлежит немедленному задержанию и аресту. Скорее всего, именно тогда, ускользнув от погони, и направил Стефан предупреждение Артуру. Но куда он подевался потом, вряд ли удастся скоро узнать. Только в одном случае ждать не придётся — если парня вскорости арестуют. Он ведь не умеет прятаться, по молодости ещё верит людям. Такого рода опыт приходит вместе с прожитыми годами. Он часто бывает слишком горьким на вкус, и потому люди не желают пробовать его, выплёвывают, обманывают самих себя.

Тураев побыстрее протиснулся мимо охранника, болтавшего с кем-то по мобиле, поскользнулся на крыльце, но всё-таки удержал равновесие. Снег летел в лицо, таял на бровях и ресницах, ручейками сбегал по щекам, и Артуру хотелось рыдать в голос. Так было в жизни только раз — в день свадьбы Льва Райникова и Сибиллы Силинг. Тогда начинался его скорбный путь, который продолжается до сих пор. И неизвестно, закончится ли он вообще когда-нибудь.

Артуру тогда было двадцать четыре, а Стефану пришлось расстаться с беззаботной юностью гораздо раньше, в пятнадцать. И сейчас он, как Артур Тураев той страшной осенью, бредёт по Москве один-одинёшенек, еще не отрешившись от шумного, яркого, светлого, но навсегда ушедшего прошлого. Тураеву долго пришлось бродить в потёмках, под дождём и ветром, сквозь листопад и туман, пока он не нащупал пусть зыбкую, но всё же верную дорогу. Сколько времени уйдёт на это у Стефана, сейчас никто не знал. Мальчишка мог надеяться только на себя, да ещё на Бога. Кажется, он верующий…

Темноволосый парень, похожий одновременно на Артура и на его отца, открыл дверцу «Мерседеса» и тут же дал газ. Они выезжали на Валовую тем же путём, каким Артур недавно добрался до Академии. Судьба джипа его почти не интересовала, как и всё прочее, не касающееся Стефана Силинга и кейса в камере хранения на Курском вокзале…

На Житной их обогнали несколько чёрных автомобилей со спецсигналами. Прижимая попутный транспорт к правой обочине, они пронеслись, сверкая и покрякивая, к Крымскому мосту и растворились в метели. А в следующую минуту, растерянно наблюдая, как «дворники» сгоняют с лобового стекла то красные, то жёлтые, то зелёные потоки воды, Артур услышал по магнитоле, что в Кузьминском парке найдено тело лыжника с признаками насильственной смерти. У убитого выстрелом в затылок человека обнаружены документы на имя сорокатрёхлетнего Владислава Пирожинского, уроженца Ашхабада, который проживал в Москве без регистрации и перебивался случайными заработками.

Далее комментатор сообщил, что за час до Пирожинского в Одинцовском районе под колёсами автомобиля погиб Александр Голуб, заводчик декоративных кур и гусей. Этот бедолага не дожил до «сороковника» всего несколько дней. Похоже, в пурге и темноте водитель не заметил лежащего под колёсами человека и проехал прямо по нему.

Вчера, подсказала какая-то девушка на той же волне, был день самоубийств. В подмосковной Щербинке повесилась приезжая с Камчатки пятидесятишестилетняя Елена Карих. На Кудринской площади выпал из «высотки» пенсионер Василий Путилов, который позже был опознан как бывший банковский служащий Юрий Ярцев.

— Видно, непогода так подействовала на людей, что они ударились в суицид и в агрессию! — не упустил возможности «постебаться» ведущий новостной программы. — С резнёй у Каширки, получается, что пострадали пятеро совершенно не знакомых между собой людей. Всё-таки надо попить успокоительного на ночь, господа, и не предаваться унынию. Ведь на дворе уже февраль, и совсем скоро наступит весна…

И мало было людей в Москве, которые, подобно Артуру Тураеву, знали, что жертвы эти не случайны. И связаны они одной цепью, которая между тем утащила в могилу ещё несколько человек, включая Лёвку Райникова. Их выследили, им отомстили демонстративно, в течение двух дней, дав таким образом почувствовать свою силу. Возможно, уже тикают зловещие часы для тех, кому пока удавалось обмануть смерть. Остаются Веста Гацкевич и Сергей Алпатов — из той же «семёрки». Ну, ещё они со Стефаном должны сейчас постараться и ускользнуть от костлявой…

Молодой водитель, похоже, не заинтересовался жутким списком. После окончания сводки он задрыгался под разухабистый мотивчик, и из четырёх углов салона залихватски гремели динамики. Парень был рад, что везёт сегодня не почтенного профессора, а всего лишь его сына, который, скорее всего, не будет возражать против такого «расслабона».

Они мчались в общем потоке по просторным бульварам Садового кольца. Артур уже был готов ко всему, даже к смерти, потому что вечно везти не может. И очень удивился, когда они с Садовой-Кудринской повернули в узкие переулки, затормозили у шлагбаума, спокойно вышли из чёрного «мерина», поднялись на высокое крыльцо дома из жёлтого кирпича и скрылись за его стеклянными дверями.

Не так часто приезжал он в этот дом, но каждый раз почему-то в ужасном состоянии. В июле девяносто третьего молодой, подтянутый, лёгкий, в пунцовой футболке, со спортивной сумкой через плечо, он вошёл в выкрашенную зелёным калитку, проклиная тот день и час, когда появился на свет. Артур вернулся из Латвии, где они отдыхали втроём — но не с женой и ребёнком.

С Артуром тогда были Сибилла и Лёвка, объявившие о своей помолвке. Бесстыжие, кричаще счастливые, они занимались любовью едва ли не на улице, и Артур был их личным фотографом. Он, который тоже жил с Сибиллой и знал, что не безразличен ей. На пляжах, на площади у Домского собора, на широкой постели в номере «люкс» — везде сияли их белозубые улыбки, увековеченные японским аппаратом Артура.

Он с мазохистской радостью фиксировал для вечности свой позор, своё поражение, крах всех надежд. А вот сейчас Лёвки нет в живых, от Сибиллы до сих пор никаких вестей, а сын её Стефан публично обвинён в убийстве. И спасти его может лишь тот самый неудачливый любовник в пунцовой футболке, который когда-то ловил в объектив счастливую пару на фоне голубых шёлковых волн Балтики и узких рижских улочек.

Тогда он привёз в подарок отцу рижский бальзам Абрахама Курца — как и полагается, в керамических бутылках. Им обоим тогда было так хреново, что хотелось нажраться в хлам. Но они сдержались — выпили только по две рюмки. И с тех пор Артур ни когда не бывал в столице Латвии. Просто потому, что тот чудесный бальзам из двадцати пяти ингредиентов, собор Святого Петра на Ратушной площади с петушком-флюгером на шпиле, узенькая улочка Розена — всё напоминало о Лёвкином счастье и о горе самого Тураева.

С виду сё было чинно и благородно. Маленькая компания проводила дни с размахом и вкусом. В кафе «13 стульев» они смаковали знаменитый кофе с тем самым бальзамом, а потом шли в ресторан «Розен Гралс». Сибилле непременно потребовалось попробовать блюда средневековой кухни — без картофеля и помидоров. Лёвка, конечно, назвал ресторан китчевым, да и Артур не очень-то жаловал. Но воля Сибиллы была для обоих законом.

Друзьям гораздо больше хотелось побывать на улице Яуниела, где в советские времена всегда снимали «заграницу». Профессор Плейшнер, д'Артаньян, Шерлок Холмс — все в своё время отметились здесь, прославив улицу на весь Союз. Но Сибилла этих фильмов не видела, и потому тащила своих мужчин то к Ратуше, то к Домскому собору, который на самом деле назывался церковью Святой Марии. Таким же было и второе имя новобрачной.

… Лифт ещё поднимался на шестой этаж, а Артур уже стаскивал с себя отцовскую дублёнку; потом отдал водителю шапку и шарф. Он не знал, что скажет сейчас домашним отца, и сколько придётся здесь ждать отъезда в Долгопрудный. Артур мысленно говорил со Стефаном и умолял его держаться, несмотря ни на что. В то же время он понимал, что держаться будет безумно трудно — ведь ТЕ за два дня угробили пятерых.

— Я посижу здесь, — глухо сказал Артур, опускаясь в кресло, стоящее в холле наискосок от лифта и закрывая глаза.

Он очень боялся, что водитель станет о чём-то спрашивать, но тот просто кивнул и шагнул обратно в лифт, держа в охапке отцовскую одежду.

… О задержании Стефана Силинга Артур Тураев узнал рано утром из выпуска новостей на той же радиостанции, где вчера передавали сообщения об убийствах и суицидах. А в конце вчерашний юношеский голос сообщил, что парень оказался невиновным и в связи с этим был отпущен на свободу. Артур не знал, как реагировать на неожиданное освобождение связного. Почему-то оно даже скорее испугало его, чем обрадовало.

На блестящем, кремового цвета «Ситроене», в обществе трёх родственников Артур как раз подъезжал к Долгопрудному. Там он прилип к телевизору, но ни разу так и не услышал ни о дальнейшей судьбе Стефана, ни о том, что сам находится в розыске. Тем не менее, его ждали в дороховской общаге, у матери, даже у Ирины Валитовой и родственников Льва Райникова. Не искали только там, где он нашёл убежище, — в красном кирпичном особняке, неподалёку от канала имени Москвы.

Наконец-то устав слушать радио и смотреть телевизор, Артур забылся беспокойным сном в зашторенной комнате. Он ворочался с боку на бок и больше всего на свете боялся проснуться — чтобы ни о чём не вспоминать, не тревожиться, не думать…

— Ты благодарить меня должен, а не рыпаться тут! — раздражённо бросил Кирилл Василенко Стефану Силингу, которого полчаса назад охранник привёл в кабинет из спортзала.

Там пленник генерала провёл ночь, немного поспал на матах, но от завтрака отказался и потребовал немедленно его отпустить. Раз ему самому заявили, что настоящий убийца несчастной женщины найден, и даже передали это в эфир, на каком основании его задерживают не в милиции даже, а в частном коттедже?

Если есть вопросы, то пусть их побыстрее зададут, после вернут его в Москву, к экономке, о здоровье которой он беспокоится. Несовершеннолетних вообще нельзя надолго задерживать, не извещая родителей или опекунов. Знает ли господин генерал, что он в очередной раз нарушает закон?

Кирилл Григорьевич вздрогнул, услышав последнюю фразу, потому что звания своего он Стефану не называл, и говорил с ним как обыкновенный следователь. Отлично, молокосос прокололся, показав, что знает в лицо обоих братьев. А это могло быть только при том условии, что он читал или видел досье Вороновича.

Братья, очень похожие внешне, оба были генералами, и за кого принимал его Стефан, Кирилл не знал. Да и не важно это было сейчас, когда до вожделенной цели оставался всего один шаг. Сам того не желая, Стефан здорово помог ему. И оставалось лишь убедить мальчишку сообщить всё, что он знал о досье.

На крайний случай Василенко оставил допрос «под химией». Он приготовил диктофон и договорился с гебешним переводчиком. Скорее всего, «в отключке» парень заговорит по-шведски, и его откровения потом расшифрует очень опытный в этих делах специалист.

Но сначала нужно попробовать уговорить его добром или взять на понт. И лишь потом, если пацан упрётся рогом, сперва припугнуть его «коктейлем правды». А уже потом применить «сыворотку», потому что поганец действительно малолетний, хоть уже кучу девок и даже одну бабу оттрахал. Да ещё иностранец с двойным гражданством, с хорошими связями у дипломатов. И обижать его нежелательно — это не какие-то там Люба Жестерова или Егор Зимин. Скандал может выйти громоподобный. Цунами прокатится по страницам иностранной прессы, и тогда никакими презентами не откупишься. Лучше пока тишком да ладком. А если уж совсем невмоготу окажется, то под рукой всегда есть Аргент…

— Я не очень понимаю, за что мне вас благодарить!

Стефан тряхнул головой, и длинная, сейчас не уложенная феном прядь тёмных волос упала ему на плечо.

— Если меня продолжают в чём-то подозревать, тогда должны оформить это по закону, вызвать родителей и адвоката. Если же никаких претензий нет, немедленно отпустить. Я обещаю в этом случае претензий не предъявлять и компенсации не требовать. Но если вы продолжите меня удерживать, я буду жаловаться. По счастью, я не бесправный российский гражданин, и милиции не боюсь. Вы сами боитесь, потому и привезли меня сюда, не оставили в камере, не оформили документы. У вас нет надо мной полной власти, и вам пришлось снять с меня обвинения в убийстве. Вы не хотите оставлять следов. Значит, у вас два выхода. Вы должны или уничтожить меня, или немедленно освободить.

— И чего бы тебе больше хотелось? — осведомился Кирилл. — Я мгу поступить и так, и этак.

— В ваших интересах выпустить меня, господин генерал, — настойчиво гнул своё Стефан, выделяя голосом обращение к собеседнику.

Он как бы показывал этим, что не оговорился по глупости и наивности, а намеренно шёл на обострение. И прекрасно понимал, насколько это опасно.

— Так-так-так… Молодец! Уроки юриста Тураева усвоил на пять с плюсом. Куда поступать-то собираешься, Стефан? Не на юридический? Из тебя бы неплохой законник вышел. Вроде, и с адвокатом ещё не встречался, а жаришь очень грамотно…

— Я ещё окончательно не решил. Но о юридическом речи не было. Надо подумать на досуге, — дерзко, с вызовом ответил Стефан. — Я и не знал, что это так интересно, даже прикольно — выпутываться из ловушек и охотиться самому. Так я ещё раз прошу вас определиться со мной, и как можно скорее. Моей матери ещё нет в России, но она обещала быть в ближайшее время. Тогда же в Москве появится и наш адвокат. До тех пор я согласен посидеть в камере, но только не в вашем подвале. Потом, конечно, придётся платить мне компенсацию, но за государственный счёт. Жаль, что не за ваш, тогда бы вы были осторожнее.

Стефан, даже не причёсанный, в не до конца высохшей грязной одежде, всё равно был прекрасен. И даже довольно длинная щетина на смуглом лице придавала ему дополнительный шарм. Глаза его блестели, на щеках играл румянец, и Кирилл невольно залюбовался этим поганцем, из-за которого вчера было потрачено столько нервов.

— Скажите же, наконец, что вам от меня нужно. Может быть, я пойду вам навстречу.

Кирилл Григорьевич отошёл к окну, долго смотрел на серое февральское утро. Его стройная фигура на фоне блёклого неба казалась вырезанной из чёрной бумаги. Генерал сменил форму на траурный костюм, чтобы сохранить инкогнито, но этого не получилось. И теперь он вспоминал своих непутёвых детей, которых уже не было на свете, и думал о вопиющей несправедливости Судьбы.

Ему — смелому, красивому, успешному, да ещё женившемуся на скромной невинной Хельви — ниспослали двух подонков, даже не оценивших своего счастья. А шлюхе-шпионке, которая, вероятно, и сама не знала, кто наградил её младенцем, подарили такого сына! Ей вон плевать, что мужа пристрелили, что трое детей без неё страдают. И никакого наказания за непотребный образ жизни…

А Стефан, в свою очередь, вспоминал, что говорил ему о тюремных нравах Артур Тураев. На всякий случай, он сообщил связному основные правила поведения в неволе, потому что изначально допускал такое развитие событий. Теперь, похоже, день настал, и нужно выбираться из этой виллы хоть в забитую до отказа камеру, потому что иначе его никто никогда не найдёт. Стефан понимал это прекрасно и всячески провоцировал генерала.

Если его замысел реализуется, и придётся коротать время в душной дыре рядом с многочисленными соседями, нужно помнить главное. В камерах всегда много доносчиков, и потому нельзя болтать о своих делах. Особенно о тех, что привели тебя на нары. «Не верь, не бойся, не проси!» — вертелось в голове у Стефана. И ещё: «Фильтруй базар!» То есть отвечай за каждое своё слово, даже если тема пустяковая, — тогда будешь цел.

«В кино показывают всякую хрень, — говорил Тураев на Каланчёвке, когда находилась у них свободная минута, и наплывали невесёлые воспоминания. — В моей камере не дрались, не матерились и уж точно не отнимали еду. Все делились сами, когда получали передачу, зная, что точно так же поделятся и с ними. Спрашивают как раз с беспредельщиков, и спрашивают жестоко. Если в тех условиях давать волю эмоциям, заключённые быстро друг другу глотки перегрызут. Условия нечеловеческие, и мужики всё время на взводе. А там ещё и охрана от души добавит, когда начнёт наводить порядок. Так что провокаторов «гасят» сразу, чтобы другим неповадно было…»

— Очень хочется в камеру? — будто бы прочитал его мысли Кирилл Григорьевич, возвращаясь за свой стол. — Думаешь, тебя там мармеладом угощать будут, раз малолетка и иностранец? Это ты, мальчик, ошибаешься, потому что в нашей стране не любят таких, элитных да высокомерных. Другой бы на моём месте давно бы затолкал тебя к таким ребятам, которые «машку» в момент бы сделали. И никакие единоборства не помогли бы отбиться, дурилочка. Но я, хотя бы в память своего сына, не стану обижать чужого. И в изолятор не отправлю тебя хотя бы потому, что там тебе угрожает не меньшая опасность, чем на воле. Не отвези я тебя вчера вечером в свой спортзал, твой растерзанный труп валялся бы сейчас на подмосковной свалке. Вот за это ты и должен благодарить меня, Стефан! Или ты считаешь, что спасение твоей жизни не достойно благодарности?

— Тогда я хотел бы знать, кто и за что решил со мной расправиться, — не моргнув глазом, подхватил Стефан.

Он сидел напротив генерала в расслабленной, вольной позе, и с трудом удерживался, чтобы не закинуть ногу на ногу. Кирилла одновременно и восхищала, и раздражала такая смелость; и он не мог определить, какое же чувство сильнее.

— Охотно отвечу! — в том же тоне пообещал Василенко. — Вот скажи на милость, почему ты называешь меня «господин генерал»? Я разве называл себя так?..

— Вы не называли. Но ведь это правда?

Глаза Стефана вдруг сделались такими большими, что Кириллу стало не по себе. Они словно выступили из орбит, сделав лицо не похожим на обычное, человеческое.

— Или не так? Вы с братом очень похожи, и она генералы…

— Это так, малыш, — грустно вздохнул Кирилл, втайне торжествуя близкую победу. — В отличие от тебя, я человек вежливый, и всегда умею вовремя сказать «спасибо». Так вот, спасибо тебе за то, что мне теперь не придётся доказывать очевидное. То, что ты знаком с Артуром Тураевым, будешь отрицать? Лично я не советую, потому что расшифровка ваших с ним переговоров лежит у меня в сейфе…

— Я не буду этого отрицать, — пожал плечами Стефан. — Он был другом моего покойного отчима. Потом судьба свела нас…

— До кучи — он был ещё и любовником твоей матери, но это сейчас неважно…

Кирилл встал и заметил, как изменилось лицо парня; из благодушного и насмешливого оно стало злым. «Получай, щенок!» — удовлетворённо подумал генерал и продолжал: — А теперь припомни-ка старательно. Говорил ли он тебе между делом, где прячет «досье Вороновича», полученное именно от твоего отчима? То, что ты был связным, забирал части этого досье у тех людей, на которых указывал Тураев, сомнению не подлежит. Всё это зафиксировано, причём совершенно легально, и при случае может быть тебе предъявлено…

— Извините, господин генерал, но брать у людей дискеты законом не запрещено. Это же не оружие и не наркотики, и содержание вполне пристойное. Я ни за что не стал бы выполнять сомнительные поручения! Действительно, Артур говорил мне о каких-то дисках, полученных от Лёвы, но в подробности не вдавался. Мне это ни к чему. Я был просто «шестёркой». Раз или два съездил по адресам — ну и что? Какие ко мне могут быть претензии с точки зрения закона?

— С точки зрения закона, собственно, никаких. Но вот с точки зрения очень авторитетного и влиятельного бандита прослеживается сильный интерес к этому материалу. Это один из самых крутых беспредельщиков в России. В смысле, он ни перед чем не останавливается для достижения цели. А цель у него одна — завладеть этими материалами раньше нас. Содержанием досье ты, вполне возможно, и не интересовался, но мой портрет видел, и фотку моего брата тоже. Откуда-то знаешь, что содержание дискеты пристойное. Но это ладно, лирика. Важно другое. На самом деле это не просто информация. Это — атомная бомба. И «авторитет» любой ценой хочет заполучить её. В ней — его жизнь и смерть, а в таких случаях и нормальные люди летят с катушек. Наш же бандит не совсем нормальный — я тебя сразу предупреждаю. Любит он человеческие кишки на пол выпускать. И, в отличие от нас, он не связан никакими должностными инструкциями. Попадёшься к нему — держись за воздух! Живым от него редко кто вырывается, да и те потом маму родную не узнают. Поэтому, малыш, тебе со всем сторон выгоднее досье передать нам, чтобы «авторитет» потерял к тебе интерес. Останься ты вчера вечером без присмотра — и сегодня вряд ли сидел бы так нагло, уверенный в своей неприкосновенности. Бандиту до фонаря все твои доводы насчёт малолетства и иностранного подданства. Причём даже если ты выдашь ему досье, а ты определённо сделаешь это под пытками, то живым тебя всё равно никто не отпустит. Адвокатов он тоже не вызывает, когда применяет свои не очень-то гуманные методы дознания. В тюрьме от него тоже не спрячешься, — продолжал Кирилл, внимательно наблюдая за Стефаном.

Тот уже не был ни ироничным, ни свирепым — просто равнодушным. Но в такой ситуации безразличие к собственной судьбе было настолько неуместно, что генерал заподозрил притворство и усилил нажим.

— Сейчас за деньги можно многое, если не всё. За ночь в камере можно очень сильно пострадать. До такой степени, что придётся отправлять тебя в тюремную больницу. А там вполне уместны всяческие уколы, один из которых может оказаться особенным. Понимаешь, о чём я говорю? Введут тебе «сыворотку правды», и сдашь досье к едрене фене! Не устоишь ни за что — самоконтроль отключается начисто. А потом, через какое-то время, просто помрёшь от остановки сердца. И никто не узнает, где могилка твоя. Вернее, тело-то выдадут матери, если она найдётся к тому времени, но поди докажи какой-то умысел! Покалечили мальчика в камере, и он умер. Всякое бывает. Так вот, малыш, не лучше ли сразу, законной отдать сомнительные материалы в руки генерала милиции, чем ходить под угрозой убийства и пыток? Если тебе не хватает острых ощущений, получи их более безопасным способом. Я предупреждаю тебя как отец двух погибших детей — не рискуй, не искушай судьбу! И не думай, что совершаешь какой-то неблаговидный поступок, сдавая диски под давлением непреодолимых обстоятельств. Твой Тураев где-то сидит сейчас, в безопасности. Что-то не является тебя спасать, а требует от мальчишки глупого самопожертвования. Для тебя выгоднее сейчас выйти из-под удара, чтобы наш бандит перестал за тобой гоняться. Тогда у него исчезнут все основания для этого, понимаешь? А больше тебя ничего не должно интересовать. Ты своё дело сделал — на встречи сходил, дискеты принёс. Всё, адью! Ты своей эсэмэской помог Тураеву скрыться от того же самого бандита, и за одно это он должен был тебе признателен до самой смерти. Отдав мне сейчас координаты досье, ты спасёшь не только себя, но и Артура, потому что к нему у нашего бандюгана тоже куча вопросов. Позволь нам «обкашлять» это дело самим. Выйди из смертельно опасной игры, выведи Артура, который уже не подросток и должен понимать, чем это пахнет. Итак? — Кирилл достал портсигар, зажигалку. Закурил и спросил: — Хочешь?

— Я не курю, — солгал Стефан, боясь, что ему в табак подмешают какой-нибудь препарат.

А он не должен ни словом, ни жестом обозначить ту самую камеру хранения на Курском вокзале, номер которой словно раскалённым железом выжжен в его памяти. Именно этот тайник интересует «оборотней», и плевать им на безопасность Стефана Силинга. Им не нужен скандал, и поэтому они уничтожат связника руками того же Аргента. На фиг им такой неудобный свидетель, до которого потом будет не добраться!

Счастье, что Артур сумел скрыться, и теперь «оборотни» лязгают зубами от бешенства. Но сколько пробудет Артур в подполье? Ведь придётся же ему выйти, и тогда он может сильно пострадать. Чего доброго, и мать притянут сюда же, хоть она, похоже, ни о чём не знает. Понятно, что пока и Аргент, и генералы имеют такую возможность, они будут гоняться за досье. Но от Стефана они его не получат. Он обещал Артуру хранить тайну, клялся памятью Лёвы. И он будет её хранить…

— Малыш, мы теряем время! — напомнил Кирилл.

Он курил сигарету с сухим медовым ароматом и одновременно мелкими глотками пил минеральную воду.

— Тураев должен был продублировать координаты тайника на тот случай, если он погибнет, будет арестован или по другой причине не сможет сам указать это место. И, кроме тебя, ему некому было доверить тайну. Конечно, я могу ошибаться, и у него ещё есть верные люди. Но в любом случае я хочу избавить тебя от опасности. — Кирилл погасил сигарету и отодвинул пепельницу. — Смотри мне в глаза, Стефан! — велел он, и парень уставился прямо в зрачки. — Ты знаешь, где Артур Тураев оставил «досье Вороновича»?

— Не знаю. Он мне ничего такого не говорил, — спокойно ответил Стефан. — Я действительно забирал для него дискеты. Немного посмотрел их на своём ноутбуке, отсюда и узнал про вас с братом. В суть я не вникал, да мне это и не интересно. Мне в России не жить. Я не присягал ей на верность. Мне всё равно, какие тут орудуют бандиты. А оставить досье Артур мог человеку куда более близкому, чем я. Мы познакомились совсем недавно. Я ничем не могу вам помочь.

— Ты не мне, ты себе в первую очередь помочь не хочешь, — укоризненно сказал Кирилл Григорьевич. — Не меня на решётке жарить будут! Я не шучу — это чистая правда. Хоть на полиграфе проверяй — не вру. Потом вспомнишь мои предупреждения, да поздно будет. В тюрьму ты отсюда не поедешь. Ты выйдешь на свободу и очень скоро попадёшь в лапы настоящих зверей. Впрочем, зверей я напрасно обидел — они не столь жестоки…

Генералу Василенко казалось, что мальчишка не верит в его угрозы, но Стефан верил. И принимал самое важное в своей недолгой жизни решение, потому что времени уже совсем не оставалось. Артур говорил, что «оборотни» и Аргент борются за то, чтобы первыми добраться до досье. Но в любом случае обнаружение дискет будет провалом, и все жертвы окажутся напрасными.

Стефан вспомнил Лёву Райникова, тех людей, у которых забирал материалы; потом — мать и сестёр. И Артура, названного отца своего, к которому чувствовал неодолимую тягу, и сам не мог её объяснить. Тураев был для Стефана даже роднее матери, не говоря уже о Лёве. И религиозное сознание Стефана воспринимало это как волю Господа, которой он должен безоговорочно подчиниться. За Артура Тураева он готов был умереть, а вот предать его не мог ни при каких обстоятельствах…

Конечно, жаль погибать так рано, оставлять Эмилию, мать, сестёр. Артур, конечно, себя винить станет, хоть он-то тут совершенно не виноват. Райниковы только обрадуются. Они и так все эти годы упрекали Лёву в том, что взял шлюху с бастардом. Нынешние его проблемы — водопад на их мельницу; и можно представить, что услышит мать, когда вернётся.

Гимназические друзья поговорят и забудут. Они вообще не склонны к сильным чувствам, кроме ревности и зависти. Эмка, Эмили! Знают ли её предки о случившемся тогда на Рублёвке? Отец, если докопается, здорово ей жизнь попортит. А Стефан уже не сможет вступиться за Эмилию, сделать ей предложение… Нет, лучше про неё вообще не вспоминать, а то «оборотни» додумаются в растлении девственницы его обвинить. Тогда действительно в такую камеру запрут, откуда только изнасилованным и выйдешь.

Артур говорил, что в России в изоляторах годами без суда держат; а после оказывается, что человек невиновен. Стефану такое вряд ли грозит, конечно. А вот насилие… Поставят на хор, а там хоть вены режь. Никакие приёмчики не помогут, когда целая толпа здоровых мужиков налетает. Это ведь не пацаны из гимназии, которые только во дворе Чаку Норрису подражали. Будет тяжело, даже невыносимо, и придётся кончать самоубийством. «Опущенным» он жить не сможет…

Тогда лучше закончить всё по-быстрому, приняв раннюю гибель как данность. Возможно, в этом и есть его предназначение — сохранить досье, чтобы Большое Зло было наконец-то наказано?

А потом Стефан вспомнил экономку, которая, конечно, слышала и видела новости. Она достаточно хорошо знала русский язык, чтобы понять суть страшного обвинения, предъявленного её дорогому мальчику. Именно перед Амалией стало стыдно до такой степени, чтобы прямо сейчас захотелось упасть на колени и просить прощения.

Именно так всегда представлял Стефан свою бабушку; вернее, хотел бы её видеть. Голубоглазая, с седыми, уложенными в высокую причёску волосами, всегда скромно и опрятно одетая, Амалия старела красиво, принимая это как данность. Она не кичилась своим возрастом и не стеснялась его. Овдовев уже очень давно, оставшись не по своей вине бездетной, экономка всю свою нерастраченную нежность перенесла сначала на Харальда Юхансона и его дочку Сибиллу-Марию. А потом и на Стефана, для того стала самым близким человеком.

Наверное, одну Амалию совершенно не интересовала, от кого Сибилла родила своего первенца. Ей было достаточно, что этот ребёнок — внук обожаемого Харальда, каждое желание которого Амалия исполняла с радостной готовностью. И когда вдовец пожелал взять её в любовницы, женщина не раздумывала ни секунды. Но для окружающих она оставалась исключительно экономкой и никогда не претендовала на большее.

— Как, надумал? — прервал нежные воспоминания Стефана Кирилл Василенко. — Может, пойдём на компромисс? Ты же видишь, что зла я тебе не желаю, иначе не упрашивал бы так долго. По-моему, неплохая сделка, учитывая то обстоятельство, что тайник ты всё равно покажешь. Может, всё-таки не надо уродоваться понапрасну? Лови удачу за хвост, пока это ещё можно сделать. Никто ведь не узнает, что ты сдал. Всегда можно придумать приемлемое объяснение. Нашли случайно, выследили, вычислили, указал кто-то другой. А с тебя, малыш, спроса совсем никакого…

Кирилл говорил и думал, что для него такой вариант очень даже подходит. Неизвестность вымотала его вконец, а брат Алексей уже крепко подсел на алкоголь. Каждый час он звонил младшенькому, интересовался, обнаружил ли тот досье, а если нет, то нехай поторопится. Требуется срочно выяснить, что именно нарыто на них, потому что иначе не выстроить полноценную линию обороны.

Артур Тураев вчера вечером на заправке не появился. Не возник он ни у матери, ни у любовницы Ирины Валитовой, ни у своих немногочисленных знакомых. Его причастность к делу — факт установленный. Но вот за Тураевым — кто?..

— Не может это быть частным расследованием рабочего бензоколонки! — мучился Алексей, прямо на службе поглощая бутылку коньяка, зажёвывая его лимоном и орехами. — А, впрочем, почему не может? У него соответствующее образование и опыт работы в органах. Райников был другом Тураева. А эти абреки к дружбе относятся трепетно, на многое ради неё готовы. Подтвердил это и Петруничев, как ты знаешь. Тураев в двухтысячном пристрелил на яхте трёх детоторговцев, главным образом, потому, что из-за них покончила с собой его тогдашняя краля. И Артур уже не мог не отомстить. А тут — с первого класса дружили!.. Потом, правда, долго не встречались, но, похоже, тряхнули стариной. Так что, Кирюш, ты особенно долго не тяни. Если пацан не захочет добром тайник сдать, сажай его на «химию». Хрен потом чего докажешь. Время-то, нужное для экспертизы, уйдёт…

— Мне нечего вам сказать, господин генерал, — глядя прямо в глаза Кириллу, ответил Стефан. — Мне Артур об этом ничего не говорил. Я был у него всего лишь курьером, и этого не скрываю.

— Может быть…

Кирилл под столом снял одно обручальное кольцо, а вместо него надел другое, с секретом. Проверил, как действует механизм. Внешне самое обычное, ещё советских времён колечко ничем не отличалось от оригинала, но с помощью вмонтированного в него миниатюрного шприца можно было ввести другому человеку нужную дозу любого препарата.

Пожать руку, похлопать по открытой части тела, сконтактировать иным образом никогда не составляло труда. И люди потом не понимали, почему потеряли сознание. Они не пили и не ели у Василенко; им, вроде бы, не делали никаких уколов. А голова закружиться может у любого, в том числе и у Стефана Силинга, самого бы терминатора он из себя не изображал.

— Ладно, ты тут посиди пока, а я пойду, посоветуюсь…

Генерал дружески похлопал своего пленника по плечу, зацепив кольцом шею. Это было надёжнее, чем рукопожатие, и действие препарата ускорялось. Кирилл положил на это минут пять, от силы десять, а за это время решил в очередной раз поговорить с Алексеем.

Генерал думал, что парень ничего не заметил. Но Стефан ощутил слабый, еле заметный укол рядом с сонной артерией, и понял всё. Этот вылощенный господин в чёрном костюме пошёл на очередную подлость, надеясь на молодость и неопытность противника; на то, что он лишится рассудка быстро, молча, покорно.

Стальные глаза генерала под изогнутыми девичьими ресницами, его старомодные усики и безукоризненная выправка были сейчас ненавистны Стефану, потому что в этом случае и красота становилась злом. От Кирилла пахло туалетной водой с бергамотом и жасмином. Стефан даже узнал запах «Шанели» для мужчин, но для него это был запах тлена.

А уж когда начали слабеть всегда сильные, как сжатые пружины, ноги, и захотелось прилечь на стоящий в углу кабинета кожаный диван, Стефан понял, что времени совсем не остаётся, и нужно действовать быстро. Наверное, что-то подобное сотворили и с Любой Жестеровой, и с Егором Зиминым. Только они либо ничего не поняли, либо не имели возможности действовать…

Разумеется, Кирилл не оставил Стефана одного в кабинете — у двери уже несколько минут топтался охранник. Но это был не свирепый кавказец, так напугавший Любу, а молодой парнишка в камуфляже. Генерал уже не ждал от Стефана никаких особых сюрпризов. Сбежать из дома тот ни при каких условиях не мог; да ещё после того, как начал действовать препарат. Охранник оставался при пленнике чисто на всякий случай, и впоследствии Кирилл много раз похвалил себя за предусмотрительность. Впрочем, охранник помог и Стефану, сам того не желая, и был за это уволен без выходного пособия.

— Можно окно открыть? — слабым голосом спросил Стефан. Охранник, наморщив лоб, уставился на него. — Мне душно… Плохо!

Немного подумав и решив, что никуда с третьего этажа, да ещё с огороженной территории, парень не денется, тем более что ему плохо, охранник не спеша подошёл к окну и отворил одну раму.

В следующий момент еле державшийся на стуле Стефан тигром прыгнул вперёд, отшвырнув охранника с такой силой, что тот ударился затылком о стену. Вскочил на подоконник, перемахнул на крышу пристройки, где размещалась кухня. Пробежав по хрустящему снегу, Стефан оказался у высокого кирпичного забора, над которым тихо гудели затянутые в несколько рядов провода.

Разумеется, Стефан не надеялся сбежать отсюда, потому что нужно было преодолеть слишком много препятствий. Одних шлагбаумов несколько штук, и около каждого охрана — он это знал. К тому же в распоряжении не было ни автомобиля, ни мотоцикла, ни дельтаплана. Кроме того, генерал отрядит в погоню лучшие силы, находящиеся у него в подчинении, и долго пробегать на воле всё равно не получится.

Но не на это рассчитывал Стефан Силинг. Ему нужно было всего лишь добраться до проводов и упасть на них, тем самым навсегда замкнув свои уста. Перед глазами уже всё плыло, ноги и руки немели. Даже при самых благоприятных обстоятельствах совершить побег Стефан не мог.

Пронзительный женский крик раздался за его спиной, и Стефан невольно обернулся. В другом, тоже приоткрытом окне он увидел полную белокурую даму в трауре, с перекошенным от ужаса лицом. Она махала Стефану руками, до половины высунувшись из окна, и по её лицу текли слёзы.

Одного шага не хватило беглецу для того, чтобы осуществить свой план, а через секунду было уже поздно. Этим своим поступком Стефан расписался в том, что знает тайник, и потому боится «отключки». Теперь ему уже не приходилось ждать милости.

— Вас убьёт! Слезайте немедленно! — кричала высоким звонким голосом дама, и Стефан уловил приятный акцент. Как у матери, когда та говорила по-русски…

Дама не знала, что того и добивается высокий красивый мальчик, хотела его спасти.

— Там же ток, провода! Как вы туда попали? Неужели вас не предупредили? Надо отключить электричество!..

А дальше произошло то, чего менее всего ожидала супруга генерала Хельви Кууперсепп. Из окна своего кабинета высунулся её муж с пистолетом «Глок» в руке и один раз выстрелил в симпатичного юношу. Кирилл целился в коленную чашечку, и Стефан, резко согнувшись, схватился за правую ногу. Постоял немного, ещё надеясь добраться до проводов. Но всё же не сумел это сделать и упал с забора в сугроб, только сейчас лишившись сознания. Впрочем, провода всё равно уже обесточили и подняли тревогу — пока что только в доме.

— Что происходит, Кирилл?! Почему ты стрелял в него? — Хельви с ужасом смотрела на мужа — бледного, осунувшегося, с пистолетом в руке; и не узнавала его. — Ты мальчика сильно ранил?..

— Мальчика… Да уркаганы последние такого не откалывают! Не бойся, не подохнет. Сейчас «скорую» ему вызову. По-доброму хотел договориться, а он, гад, в окно сиганул!.. Несите его сюда! — приказал Кирилл другим охранникам, которые высыпали во двор и выстроились в ожидании приказа.

Теперь не было ни времени, ни возможности, ни желания допрашивать Стефана «под химией», и Кирилл решил воплотить свои угрозы в реальность. Пусть щенок пожалеет, что не захотел уступить по-доброму, попробует с Аргентом пообщаться. Вот потеха будет! Изнеженный сосунок взбесился с жиру в дипломатической семье, пресытился, заскучал, захотел острых ощущений. Будет тебе скоро весело, сявка! У Аргента матёрые сибирские мужики в ногах ползали, чтобы пощадил. Те, что бестрепетно на медведей ходили… Ты скажешь ему всё, что знаешь про тайник, и ещё будешь счастлив, если живым отпустят.

Привык, что все на цырлах перед тобой бегают, так понюхай-ка другой жизни, горькой и грязной!..

— Хельви, закрой окно — простудишься. И не кричи — соседи услышат. Я тебе потом всё объясню. Ты же знаешь, какая у меня работа…

— Кирилл, только не делай глупостей! Не вздумай как-то мстить ребёнку. Он просто не подумал! Испугался тебя и захотел убежать. Что бы он ни совершил, умоляю, будь милосердным!..

— Я-то буду, — проворчал генерал, засовывая пистолет в карман пиджака, предварительно отвинтив глушитель. — Домилосердствовался вконец! Если бы не моя афганская выучка, он бы смылся у тебя, фанера! — заорал Кирилл на понурого молодого охранника, у которого и без того от сильного удара болела голова. — Ты почему меня не позвал, когда он окно захотел открыть?! Почему самовольничать начал? Говорил — смотри в оба… А-а, что теперь! Инсар! — позвал он начальника охраны, и тот немедленно вытянулся перед генералом. — «Скорую» вызывай сейчас же! Нашу… — тихим шёпотом уточнил Кирилл, и Инсар понятливо кивнул. — Проследи, чтобы мужики ни с кем не трепались об этом под страхом увольнения. Хельви я беру на себя. Выполняй!

Зная, что Инсар всегда и всё выполнит в лучшем виде, и подчинённые охранники боятся его, как огня, Кирилл достал свою «трубу», ушёл в спортзал, запер дверь изнутри на кодовый замок и включил музыку. Даже в собственной крепости от не расслаблялся — особенно после того, что случилось недавно.

Решив пока не беспокоить Алексея, тем более что тот сейчас должен был находиться на брифинге в ГУВД, Кирилл набрал номер Аргента, на которого теперь надеялся, как на спасителя.

— Да, слушаю! — совершенно спокойно, как обычный человек, отозвался Князь Серебряный. — Это вы, Кирилл Григорьевич?

— Мить, подъезжай по-быстрому! Ты близко от меня сейчас?

— Да почти рядом, как раз в Москву возвращаюсь. А в чём проблема?

— Мигом поворачивай ко мне, всё объясню. Полный форс-мажор, сам понимаешь. Главное дело горит, как свечка…

— Понял. Поспешаю.

Аргенту не приходилось долго втолковывать и разжёвывать. Хорошо, что он не в Сибири, а в Москве, и может оперативно приступить к делу.

— Жду. Бросай всё — и пулей! Остальное при встрече.

Отключив связь и немного успокоившись, генерал, запер пистолет в сейф, предварительно приложив его к губам. Сегодня верная «волына» в очередной раз спасла своего хозяина. Это был не тот пистолет, из которого застрелился Мирон…

Поднявшись к своему кабинету, Кирилл обрадовался, что Хельви не ждёт его для дальнейших объяснений, и толкнул дверь. Теперь Стефана караулил сам Инсар, что, впрочем, было лишним.

Раненый лежал на кожаном диване, и сквозь повязку на колене уже проступила кровь. Стефан бормотал что-то, действительно по-шведски, но записывать его слова на диктофон Кирилл уже не мог, да и не хотел. На лбу Стефана проступила испарина, и пересохшие губы запеклись.

— Всё сделал, как вы сказали, — вполголоса доложил Инсар. — «Скорая» будет через десять минут. Мужиков предупредил — будут молчать.

— Ну, и отлично. Побудь тут пока до их приезда, а я своего гостя встречу, — устало сказал Кирилл, чувствуя, что теперь и ему, как Алексею, очень хочется напиться.

А Стефан никак не мог выбраться из наркозной одури, хоть и понимал, где находится и что его теперь ждёт. И видел около себя Льва Райникова — загорелого, обветренного, в тельняшке и весело мерцающих очках. А потом — его же, мёртвого, в дорогом полированном гробу. И руки, которые когда-то легко управляли моторной лодкой и удерживали рвущегося в небо китайского воздушного змея, теперь неподвижно лежали на атласном белом покрывале.

Даже сейчас, в забытьи, Стефан вспоминал крохотную ссадину на правом указательном пальце отчима и думал, что ей так и не суждено было зажить…