— Алексей Григорьевич, расскажите же, наконец, что это за Аргент такой! Вся Москва слухами полнится. И вам, гляжу, он даже из могилы гадит. Уже в прессе склоняют ваши с братом имена — якобы вы крышевали преступный бизнес разнообразного направления. Вроде, и игорный там был, и женщины непотребные, и даже наркотики… Прямо многостаночники какие-то, герои криминального труда!

Молодой красивый брюнет с несколько женственным лицом, попивая зелёный чай с лимоном, очень дружелюбно беседовал со старшим Василенко. Третьим в их компании был функционер правящей партии, который до сих пор вставил от силы пять слов.

— Кстати, почему Кирилла Григорьевича нет?

— Он мечтал увидеться с вами, но этой ночью внезапно заболел.

Алексей и сам чувствовал себя не очень хорошо, но на столь важную встречу всё же прибыл. Нельзя было терять блистательный шанс выскочить из ямы, куда их, как ни крути, загнал Тураев.

— Я брату дословно передам весь разговор — обещаю…

Во рту у Алексея внезапно появился какой-то мерзкий металлический привкус, и он украдкой сплюнул в платок.

— Очень жаль! — Брюнет сочувственной покачал головой. — Грипп?..

— Даже не знаю. Он действительно два дня провёл в клинике на обследовании. Возможно, там и заразился. Говорит, что очень болит поясница. Жар, рвота, даже бред ночью был. Обычная простуда не помешала бы ему явиться на встречу, — заверил собеседника Алексей. — Брат действительно очень плох. Жена от него не отходит…

— Что ж, желаю ему скорейшего выздоровления! — Брюнет снова отпил зелёного чаю. — Надеюсь, на следующий раз мы соберёмся здесь в более широком кругу. Но, прежде чем сделать вам заготовленное предложение, я хочу узнать, что за злодей вас оболгал публично. Ведь даже в зарубежной прессе вашу фамилию на все лады склоняют, связывают даже с африканскими и афганскими наркоторговцами. Не удивлюсь, если всплывут Медельинский картель и «Аль-Каида!», — пошутил брюнет, с интересом разглядывая бледно-серое, но всё же красивое, мужественное лицо генерала. — Честно говоря, я просматривал эти документы со смешанным чувством ужаса и азарта. Настоящий триллер — набитые скелетами могилы, многомиллионные счета в оффшорах, дворцы в Арабских Эмиратах, даже частные субмарины! Вам, Алексей Григорьевич, и работать-то, наверное, некогда было при такой нагрузке! Тогда позвольте спросить — откуда у вас столько наград, преимущественно боевых? — Брюнет указал на планки, украшающие китель Василенко. — К тому же вы давно носите звание Героя России. Ещё с первой чеченской, если не ошибаюсь? Как вас только на всё хватает, ума не приложу!

Брюнет откинулся на спинку кресла, покачивая над мягким тёмным ковром ногой, обутой в безукоризненно новый и очень дорогой ботинок.

Они сидели в гостиной номера «люкс» «Президент-Отеля», из окон которой открывался захватывающий вид на Москву — реку, соборы, дворцы. Но мешала мартовская погода — пасмурное небо снежная круговерть не давали вдоволь налюбоваться столицей. Впрочем, собравшейся подальше от посторонних глаз троице было вовсе не до этого.

— Потому и хватает, что этих преступлений мы не совершали. А то действительно потребовалось бы бросить всю текучку…

Василенко вновь украдкой сплюнул и побоялся, что брюнет расценит это как неуважение к себе. Но тот, похоже, ничего не замечал, и партийный функционер прилежно строчил в блокноте.

— «Красные» и впрямь перешли дорогу «синим», то есть милиция здорово осложнила жизнь преступникам. А Аргент — не тот человек, который легко переживает поражения, да и по-благородному он не сражается.

Василенко не замечал, что говорит о мёртвом, как о живом — так самому ему было худо.

— Я расскажу вам ещё одну чудовищную историю — кроме случая с несчастным мальчиком из Швеции… Посудите сами, можно ли верить утверждениям такого человека? Да и человеком-то его назвать трудно… Даже бандитские понятия для Аргента — пустой звук! Для всех, даже для самых отпетых, существует что-то сакральное или, по крайней мере, запретное, но Аргент позволял себе всё. В том числе он обожал писать доносы на сотрудников милиции, чего не сделает ни один уважающий себя блатной. Таким образом, он сеял в наших рядах недоверие, подозрение, неуверенность в честности и порядочности коллег. Наши ребята начинали таиться друг от друга. Везде им мерещились «оборотни» и «предатели», в присутствии которых нельзя быть откровенными. Наши сотрудники прятали материалы, добытые улики, переставали вслух обсуждать возможные версии. Каждый считал себя единственным «честным ментом» в кольце врагов, и это здорово мешало борьбе с криминалом. Аргент сумел внушить своим врагам, то есть нам, что он силён и вездесущ; а это здорово снижает самооценку. Он не только убивал и грабил, но ещё и обвинял в этом сотрудников МВД, называл их своей «крышей» и обещал в случае опасности «слить» некий компромат. Это он и сделал в конце февраля, когда почувствовал, что на сей раз из Москвы не уедет. Он отправил досье в прессу, и оно вскоре стало достоянием высших эшелонов российской власти. Аргент обещал мне это, и обещание своё исполнил. Я ведь имел с ним контакты — иначе невозможно работать с группировкой. Разумеется, чаще всего мы общались через посредников, но, бывало, встречались и напрямую. Любая война предполагает не только бои, но и переговоры. Так вот, Князь Серебряный не раз и не два обещал мне, что я крепко пожалею о своём усердии…

— Алексей Григорьевич, в высших эшелонах, как вы выражаетесь, тоже не дураки сидят, — успокоил его хорошенький брюнет, — и уж как-нибудь сумеют отличить чёрное от белого. Приём этот не Аргентом выдуман. Он стар, как мир, как все человеческие пороки. Оклеветать своего противника, измазать его в нечистотах, заставить его оправдываться — вот главное, чего добивались интриганы, провокаторы всех времён и народов. Пользуясь тем, что несколько лет назад действительно были разоблачены так называемые «оборотни в погонах», бандиты решили клеить этот ярлык на всех, кто особенно их донимает. И уже от руководства не только вашего Министерства, но и от более высоких должностных лиц зависит, дать или не дать ход этой кляузе. Иначе говоря, поверить или не поверить. Так вот, Алексей Григорьевич, я вас прошу и брату передать, что ни одному слову из этого доноса мы не верим. Ваш брат тяжело заболел — это и их вина! Тех, кто ударил его, как говорится, ниже пояса. Насколько я знаю, Кирилл Григорьевич был дважды тяжело ранен — сначала в Афганистане, потом — работая в милиции. И такой человек, «краповый берет», будет крышевать ОПГ?! Ну, позвольте, и в клевете надо знать меру, иначе она теряет всякий смысл! «Честных ментов» всегда «мочат», — с тонкой усмешкой перешёл на «феню» брюнет. — Но до такого даже бандиты и убийцы не доходили ещё ни разу. Да, вы хотели рассказать ещё одну историю про, к счастью, уже покойного главаря разгромленной вами банды! Я жду, мне очень интересно…

Они сидели в гостиной, а в спальне, в прихожей и в ванной толпились сотрудники служб охраны, не подпускавшие случайного человека даже к входу на этаж. Переговоры глушились не только коврами и портьерами, но ещё и специальной аппаратурой. Каждый, принимающий участие в конфиденциальных переговорах, был уверен, что сказанное не попадёт в прессу, не будет подслушано, записано, выложено в Интернет. Ярко горели люстры, переливалась богатая отделка стен и дверей, а за окнами уже сгущались сумерки. Алексей заметил это и подумал, что расстался с братом уже давно.

Несмотря на неважное самочувствие, старший Василенко радовался, понимая, что, кажется, пронесло. Трудно сказать, так ли в действительности чисты братья с точки зрения руководства. Но если один из самых влиятельных чиновников уполномочен произнести именно эти слова, значит, решение принято в их пользу. Им с Кириллом удалось доказать свою преданность, поставленную в досье под сомнение, и таким образом не рухнуть с карьерной лестницы. Похоже, они даже поднялись — на одну, а то и на две ступени…

Разумеется, многоопытный служака не заблуждался относительно истинного отношения к ним с братом в Министерстве. И, самое главное, в президентской администрации, откуда и прибыл с пышным эскортом этот чернявый красавчик. Но сам факт, что братьев не просто оставили в покое, не попросили со службы, не обратив внимания на компромат, но ещё и должным образом представили обитателям политического Олимпа, говорило о многом.

Ни Аргент, ни Тураев, ни стоящие за ними люди не учли главного обстоятельства. Чем сильнее на власть давили, чем больше предоставляли ей доказательств вины того или иного лица, тем больше вероятности было получить прямо противоположный результат. Казнить или миловать, ронять в грязь или возносить до небес — эти решения принимались строго ограниченным кругом лиц. И не под нажимом прессы или общественности, а исключительно по причинам, известным лишь узкому «кругу посвящённых». Даже доносы писались исключительно «по распоряжению», и самостоятельность здесь не приветствовалась.

Поэтому сейчас братьев должны будут не наказать, а наградить — чтобы не прослыть слабаками. Прислушаться к досье — означало пойти на поводу у бандита, который последней своей выходкой шокировал наряду с простыми москвичами и столичный бомонд. Отрезать язык внуку покойного иностранного дипломата означало выставить Россию на позор. Это пятно не могло быть смыто с Серебровского даже кровью.

Такой — виноватый, опозоренный — Алексей Василенко будет нужен очень многим «небожителям», и его пока предпочтут обелить. Местным газетчикам легко заткнут рот, а западных обвинят в потворстве клеветникам. И народ в итоге узнает, что генералов-патриотов оговорили враги, подкупленные мафиозными структурами. То есть теми, по кому и был нанесён удар.

Ну, а он, Алексей Василенко, немного погодя «сыграет в обратку» с Тураевым. Пострадает и вся недобитая команда бывшего муровца. которая вычислена практически полностью. Он обязательно отомстит за себя и за Кирилла, потому что иначе поступить не может. Пусть только расслабятся, пусть решат, то опасность миновала! И в самый неожиданный момент будут повержены в прах.

Только нужно вызвать из Куршевеля или Монте-Карло сына Демида. Пока Кирилл болеет, его нужно успеть посвятить в тонкости дела. Демид — единственный наследник Алексея. И ещё вилами на воде писано, сможет ли жена Кирилла Хельви завести новых детей…

— Эта история, наверное, лучше прочих характеризует Аргента. Всё случилось три года назад, когда он был уже очень богат, имел огромное влияние в криминальном мире. В основном, оно держалось на естественном человеческом страхе перед дикой расправой…

Генерал говорил ровным голосом, стараясь не делать между словами долгих пауз, но с каждой минутой это давалось ему всё труднее. Видимо, он заразился от Кирилла, потому что вдруг заныла поясница, и нестерпимо заболела голова. Металлический вкус во рту так и не исчезал, сколько Алексей ни пил зелёный чай с лимоном и крепкий кофе. В конце концов, к горлу подступила дурнота, и захотелось облегчиться. Но он продолжал говорить, стараясь использовать благоприятный момент и окончательно настроить августейшего представителя власти против Аргента, нанести ещё один мазок на устрашающий портрет того, кто уже не может возразить.

Но против этих слов Митёк вряд ли стал бы возражать. Наоборот, он по поводу и без повода вспоминал дело, закончившееся его полной победой над Андреем Озирским. Директор питерского охранно-розыскного агентства вынужден был не только пойти на выполнение условий Серебровского и тем самым признать своё фиаско. Он передал свой бизнес людям, связанным с братьями Василенко, и вместе со своим вице-президентом Оксаной Бабенко покинул страну. Оксана осталась на Украине, где занялась тем же самым частным сыском, а Андрей отправился во Францию. Там проживали двое его детей от третьей жены, потомицы аристократического рода Франсуазы де Боньер.

Человек, который никогда и ничего не боялся, практически бежал из России, оставив старших детей на родственников. С собой он прихватил только одного, внебрачного сына Андрея, чья мать давно погибла. Была с ними и девочка Маша, которую все считали тоже дочерью Андрея. Красавец-поляк всю жизнь пользовался бешеным успехом у дам, и появление нового ребёнка мало кого удивило.

Но Алексей Василенко, один из немногих, знал тайну рождения этой девчонки. Озирскому она не приходилась даже просто родственницей, и с её матерью он не был знаком. Но не об этом хотел рассказать генерал симпатичному брюнету, а об очередной проделке Аргента.

— У него до сих пор громадная агентура, не только за Уралом, но и в Москве. Один из его людей поцапался с судьёй Барсуковой, и Аргент лично явился решать вопрос. И надо же такому случиться, что Барсукова именно в это время огребла громадное наследство! Её дочь от первого брака, элитная путана, погибла при весьма скандальных обстоятельствах, которые в данном случае значения не имеют. Она вращалась в обществе олигархов, и от одного из них родила дочь. К моменту гибели куртизанки её ребёнку было четыре месяца. Бабушка стала опекуншей и владелицей всего, что нажила доченька непосильным трудом. Добра было так много, что им заинтересовался сам Аргент. Барсукова не пожелала договориться с ним полюбовно, и наш герой перешёл к некультурным действиям. Он заявил, что из-за вынесенного Барсуковой приговора пострадала семья его лучшего друга. Там дети, их нужно кормить. И пускай новоявленная богачка поделится с несчастными малышами. Получив огромную квартиру в новом доме, две иномарки и сундучок с драгоценностями, Барсукова не сдержалась и похвасталась на службе. А найти предлог — для Аргента пара пустяков. Короче, он потребовал у судьи сначала половину, а потом и всё наследство погибшей «ночной бабочки». Ещё того не хватало — отправит верного человека в колонию, а сама будет в роскоши купаться!..

Генерал, разумеется, не уточнил, что Аргент вёл себя так нагло и уверенно именно потому, что оба брата прикрывали его с самого опасного направления. И когда перепуганная судья Барсукова, мать погибшей жрицы любви, обратилась в милицию с заявлением о вымогательстве, именно Алексей с Кириллом сделали всё для того, чтобы обращение было проигнорировано. Прекрасно зная, кто такой Аргент и на что он способен, Василенко уверял несчастную женщину, что угрозы на самом деле ничего не стоят, и не следует обращать на них внимание. Всё объяснялось просто — с требуемого имущества генералам полагался «откат», который они, как всегда, добросовестно отработали.

Но Аргент ничего не расскажет. И те, кто тогда работал с ним, тоже в земле. Остаётся только Андрей Озирский — но он далеко. К тому же навсегда заработал репутацию предателя и перебежчика. Про его фирму, кстати, давно уже ходили самые нелестные слухи. Ну, а Барсукова не сможет оспорить слова генерала, потому что ничего не помнит. Даже имя своё называет не всегда, а только в моменты просветления…

— Какой негодяй, а?! — Яркий брюнет и серый функционер обменялись возмущёнными взглядами. — Женщина потеряла дочь — уже горе! Получила наследство по закону, к тому же на внучку. Ему-то какое дело? Это ведь даже не бизнес! Сиротские деньги пожелал присвоить! Да кто он такой?!

— Он — Аргент, и этим всё сказано. Бабуля-то малышкина тоже не робкого десятка была. Судья — всякое на своём веку повидала. Не восприняла всерьёз обещания Аргента осложнить ей жизнь. Дело кончилось тем, что младенца похитили. Кроме того, забрали из школы и увезли в неизвестном направлении младшего сына Барсуковой Петю. Мальчик в свои двенадцать лет был очень болен. И. самое главное, страдал диабетом в тяжёлой форме. Этот ребёнок требовал особого ухода, который никак не могли обеспечить похитители. И Барсукова сдалась. Она безвозмездно передала и подарила всё унаследованное имущество на первый взгляд совершенно разным людям, которые были связаны с Аргентом. В довершение всего, тогда же от неё сбежал второй муж, отец больного мальчика. Вообще очень сложная была семья, но в данном случае я говорю именно об Аргенте…

— Так вернул он детей или нет? — встревоженно спросил брюнет.

— Вернул. Но перед этим напоил мальчика кока-колой с сахаром, прекрасно зная, что делать этого нельзя. Семимесячную девочку подкинули в детскую больницу, а Петю оставили на автобусной остановке в Раменках. Там его обнаружили уже мёртвым. — Василенко ещё раз сплюнул в платок, сделав вид, что промокает глаза. — В результате Барсукова сошла с ума, и сейчас сидит в психиатрической.

— Немыслимо! — возмутился партийный функционер, захлопывая блокнот. — Как это чудовище столько лет земля носила?! И чего удивительного, что он составил заранее и в нужный момент распространил свою кляузу? Странно было бы, если б он этого не сделал… Да вам с братом памятники при жизни надо ставить за то, что вы избавили всех нас от этого дьявола в человечьем обличии!.. Я понимаю, он погиб в автокатастрофе, но без вашей самоотверженной работы это вряд ли произошло бы так скоро. Аргента, скорее всего, убрали свои, поняв, что он засвечен, слабеет и может быть арестован!..

— А что было дальше, Алексей Григорьевич? — с интересом спросил брюнет.

Он, наконец, допил свой чай и коснулся салфеткой губ.

— А дальше несчастная мать, которая была тогда ещё в здравом уме, обратилась в московский филиал частного сыскного агентства Андрея Озирского, в прошлом прославленного опера. В Москве по делу работала школьная подруга погибшей дочери Анны, Оксана Бабенко. Денег у Барсуковой уже не было, и в дело пошли связи. Озирский, как правило, не отказывал клиентам в деликатных бесплатных расследованиях. Барсукова просила вернуть хотя бы часть наследства, чтобы внучка ни в чём не нуждалась. Это требование было тем более справедливо, что покойная мать малютки получила львиную долю своих богатств от её же родного отца! Аргент узнал об этом очень быстро. Видимо, за судьёй следили. Дело принимало дурной оборот — у Озирского всегда была бульдожья хватка. Девочку к тому моменту сыщик уже надёжно спрятал — чтобы не похитили во второй раз. И тут Аргент, недолго думая, выстрелил дуплетом. Во-первых, организовал похищение из очень тщательно охраняемого школьного пансиона десятилетней девочки, дочери Оксаны Бабенко. Условием возвращения ребёнка было одно — отказаться от работы с Барсуковой и как можно скорее покинуть пределы России. У Оксаны не было иного выхода, и она по совету шефа выполнила эти требования. Продала прекрасную четырёхкомнатную квартиру на Пресне и здорово продешевила. Ей тогда было не до денег. Помня о судьбе Пети Барсукова, она не сопротивлялась. Бросила ещё и родные могилы на Николо-Архангельском, и богатую практику, и налаженные связи. Озирский же был атакован с тыла. Аргент нанёс визит его тогдашней супруге Генриетте Рониной. Её отец, милицейский генерал, сильно пострадал при теракте в девяносто пятом…

— Помню! — Брюнет пристукнул сжатым кулаком по столу, торопя рассказчика. — И что предпринял наш Люцифер?

— Он напрямую потребовал, чтобы Генриетта надавила на безумно любящего её супруга. И отговорила от намерений помочь Барсуковой. В противном случае, сказал он, можете пострадать лично вы и ваши дочки-двойняшки. Спасти свою семью Озирский может, только прогнав Барсукову к такой-то матери.

«Нормальный отец семейства так и сделал бы без разговоров! — заявил Аргент возмущённой его наглостью Генриетте. — Но, я слышал, что внучка клиентки, та самая девочка Маша — дочь вашего супруга. Получается, он завёл её, находясь в браке с вами. И если Озирский откажется бросить дело, значит, так оно и есть. Из-за чужого ребёнка своих дочерей никто подставлять не станет…»

— Силён! — воскликнул партийный функционер, потрясённо качая головой. — Какая женщина это выдержит? В свете сказанного, и нынешний его поступок выглядит вполне естественно. Тогда он опорочил Озирского, теперь — вас с братом. Это уж, видимо, почерк у него такой, подлый и гнусный! И, должно быть, гадость не раз сработала…

— Ход оказался беспроигрышным, — продолжал Василенко, думая лишь о том, чтобы его не вырвало в присутствии двух важных господ.

Но Фортуна в данный момент улыбалась ему так милостиво, что замолчать генерал мог, лишь испустив дух.

— Когда питерский сыщик ответил отказом на просьбу любимой жены, она обвинила его в измене и подала на развод. Как я уже говорил, Озирский имел много женщин, но Генриетту любил страстно. Она моложе на шестнадцать лет, к тому же дочь боевого товарища. Перед свадьбой он поклялся, что никогда не изменит. А тут, получается, изменил, да ещё со знаменитой путаной. По иронии судьбы, девочка оказалась похожа на Озирского. Видимо, это обстоятельство и натолкнуло Аргента на мысль. Озирский сначала пробовал оправдаться, но Генриетта была непреклонна. В конце концов, любящий муж взбесился. Да, он мог провести генетическую экспертизу, но из гордости отказался это делать. И согласился на развод, услышав от Генриетты, что она не поверит выводам врачей — их очень просто купить.

Одновременно с этим ему пришлось отбиваться в суде от желающих отобрать его процветающее агентство. Всплыли и давние его дела — связи с чеченскими сепаратистами и организация убийств на заказ. Доказать ничего не удалось, но репутация была безнадёжно испорчена. В результате Озирский потерял жену, вынужден был за копейки уступить бизнес, за ещё заимел перспективу надолго сесть за решётку. От всего этого с ним случился инфаркт, а сердце и так было ранено. В девяносто втором стрелял киллер, но не совсем удачно.

Туда же, в больницу, пришло известие о смертельной болезни бывшей тёщи Озирского Сельи Пилар де Боньер, владелицы громадного состояния. В числе прочего, она имела и остров на Средиземном море. Селья воспитывала двух других детей Андрея. Они были в ужасных отношениях, но перед переходом в Вечность бывшая тёща решила помириться и вернуть брата с сестрой родному отцу.

Это пришлось как нельзя кстати, и Озирский навсегда покинул Россию. Вернее, он просто не вернулся из командировки в Штаты. Очень торопился, потому что в любой момент ему могли запретить выезд. Этот человек никогда не жалел себя ради дела, но не сумел победить подлость. Он прихватил с собой побочного сына. Андрея-младшего, и ту самую девочку Машу, которой на родине ничем не смог помочь. Как бы в пику Генриетте, он в открытую объявил Марию свой дочерью. Так теперь и считают все, кто знает нового владельца этого острова. Перед его отъездом во Францию Ольга Барсукова подписала в качестве опекуна девочки соответствующее разрешение. Но потом, похоже, больше о внучке не вспомнила…

Василенко не оговорился только, что действовал Аргент по его наущению. Бандит не был в курсе взаимоотношений Озирского с женой. От себя он мог лишь привычно угрожать, но это вряд ли испугало бы сыщика. И разрыв с Генриеттой, и суд по поводу деятельности частного сыскного агентства, свалившие с ног непобедимого Озириса, были результатами деятельности именно Алексея Григорьевича. Того самого, что сейчас, с перекошенным от дурноты и боли лицом, то и дело потирая поясницу, добросовестно выкладывал перед двумя заинтересованными слушателями леденящие душу подробности главного дела Князя Серебряного. Генерал просто обязан был довести повествование до конца, чтобы не упустить птицу счастья.

— С тех пор Аргент считал себя победителем Озирского, которого до него никто не сумел одолеть. Сознание своего могущества так возбудило его амбиции, что тормоза слетели окончательно. Аргент надеялся на этот донос и готовил его вместе с Вороновичем, которого почему-то оставил в живых. А только потому, что делали они общее дело. Совместно сочиняли этот пасквиль, памятуя заветы доктора Геббельса. Но всё-таки они просчитались! Их пули попали «в молоко». В этом заслуга тех, кто не поддался на разводку, сохранил трезвость мысли, ясность логики. Никогда бандит не станет вредить тому, кто его крышует, ибо это не в его интересах. Выпады делаются именно против представляющих опасность — такими и были для Аргента мы с Кириллом…

— Итак, Алексей Григорьевич, вопрос ясен. Благодарю вас за подробный и интересный рассказ!

Обозначив, таким образом, скорый конец аудиенции, брюнет очень обрадовал Василенко.

— А теперь выслушайте моё предложение. Наше, если говорить точнее. — Брюнет покосился на представителя партии власти. — Вы с братом как патриоты, пострадавшие от бандитских наветов, ранее прошедшие «горячие точки», кавалеры многих наград и заклятые враги всяческого криминала, могли бы на декабрьских выборах взять протестные голоса, оттянув их у Компартии. Именно такие, как вы, убеждённые державники, делом доказавшие свою преданность России, и должны идти в политику. Хватит людям смотреть на болтунов, которые сами не знают, чего хотят, и способны только на бесплодное критиканство! Нашей партии, — брюнет кивнул в сторону прилежного невзрачного функционера, — нужны люди дела, способные увлечь за собой других. Я не тороплю с ответом — ведь выборы только в декабре. Но подготовка, сами понимаете, начинается гораздо раньше. Нужно будет, как следует организовать вашу кампанию. И потому прошу вас определиться, допустим, через неделю-две. Мне кажется, что любой человек должен время от времени менять род занятий, и никогда не удовлетворяться достигнутым…

Брюнет поднялся с кресла, и функционер, как привязанный, встал следом за ним. Василенко покачнулся, с огромным трудом выпрямил спину и чуть не закричал от пронзительной боли во всём теле. Ещё утром по-всегдашнему лёгкий и стремительный, сейчас он еле двигался. И не оставалось у него сил, чтобы порадоваться счастливому разрешению их с братом проблемы.

Такого они даже не ожидали, не дерзали и загадывать несбыточные желания. А ведь вот — не во сне, наяву — предложение в декабре пойти в Госдуму! Можно было бы и сейчас согласиться, но для солидности предстояло всё же подумать. Да и подлечиться нужно, прежде чем новое дело начинать. Пока разберёшься, что к чему, семь потов сойдёт…

— Всего доброго!

Брюнет крепко пожал руку Василенко. То же самое сделала и улыбающийся функционер.

— Желаю вам успеха на старом и новом поприщах и прошу передать брату пожелание поскорее выздоравливать. Вы пойдёте в Думу не кнопки нажимать, как говорят оппоненты. И я хочу, чтобы это было вам ясно. Вы станете служить России, как служили до сих пор, и посрамите ещё не одного врага…

Алексей Григорьевич сам удивлялся, с каким равнодушием внимает он доброжелательной речи всемогущего политтехнолога со сладкой улыбкой восточной красавицы. О его способностях к раскрутке партий и кандидатов восхищённо шептались в бомонде и злобно орали на площадях. И он прикидывал, что с помощью нынешнего скандала можно спокойно разделаться со многими неугодными и немедленно зажечь две новые звезды в лице генералов милиции. Они заменят двух других братьев — десантников по фамилии Лебедь. Русский народ обожает суровых людей в форме, обещающих навести порядок…

Василенко, еле сдерживая рвоту, прижав рот ладонью с платком, шёл за сотрудником охраны по коридору «Президент-Отеля» и пытался обрадоваться счастливой развязке. Конечно, отныне они с братом если на крючки; но ничего страшного — и так люди живут. И очень хорошо живут, кстати. Лишь бы не свалиться в постель надолго, а то дел полно!

Сопровождающий офицер что-то говорил ему, но Алексей Григорьевич почему-то не слышал. Страшно хотелось спать, и даже во время переговоров в «люксе» мысли постоянно ускользали, наплевало забытьё.

— Вы плохо себя чувствуете? — конец-то донёсся до него голос секьюрити. — Может, пригласим врача?

— Нет-нет, я дойду до машины… Дома отлежусь. Ничего, бывает. Брат вот заболел… Вчера весь вечер у камина просидели… Горничная наша тоже жалуется…

Василенко шатнуло, и офицер подхватил его под руку. Другой сопровождающий помог генералу надеть шинель, а перед тем встретил его у дверей лифта и незаметно подстраховал на пути к гардеробу.

Проходя мимо огромного сверкающего зеркала, Василенко отметил, что его фуражка впервые в жизни надета косо. Он всё же поправил головной убор, хоть уже почти терял сознание. Нет, это не грипп! Это какая-то отрава… Кто добрался до них? Люди Аргента? Тураев? И, самое главное, как? На кухне персонал давно проверен, туда мышь с улицы не проскочит. Вся почта изучается, в том числе и на наличие ядов. В графин или в стакан подсыпали? Тогда это должна была сделать горничная Вера, а она заболела сама. Может, это хитрая игра того же политтехнолога, с которым он сейчас встречался? Чтобы не было скандала, виновных нужно простить, предложить кресла в парламенте, а потом потихоньку убрать? Сразу видно, что работают профессионалы, а не сявки какие-то. Только кто именно? А вдруг это Сибилла Силинг?..

Они с Кириллом предупреждали весь персонал вплоть до посудомойки. Лично инструктировали охрану. Потребовали привезти из Питера дворницкий жилет и платок, чтобы сторожевые псы запомнили запах. Но ничего, похоже, не помогло, и страшное свершилось…

Если только удастся доехать живым и до того времени не потерять сознание, нужно поговорить с Верой… И с другими тоже. Чужой человек не мог проделать всё это, никому не попавшись на глаза, не угодив под объективы камер. Но вопрос, удастся ли дотянуть с Большой Якиманки до Рублёвки, а потом ещё спрашивать о чём-то прислугу… А о чём? Он сам не знает, но спросит…

— Алексей Григорьевич, вам невестка уже раз десять звонила!

Пожилой, давно работающий с генералом водитель, как всегда, терпеливо дожидался его в служебной машине.

— Говорит, связь у вас обрублена, не прорваться.

— Очень важная встреча была. Там всё глушили, Василь Василич, — вяло отозвался Алексей. — Ты спросил, в чём дело?

— Спрашивал, а она не отвечает, только плачет. Я так думаю, что с Кириллом Григорьевичем плохо — он ведь сильно заболел. Она обещала ещё раз позвонить… А, вот, слышите?..

Чёрный сверкающий «мерин» с включённой мигалкой, подмаргивая фарами и крякая, мчался по Крымскому валу. Василенко холодной, липкой рукой взял трубку, заметив на определителе номер Хельви.

— Да, слушаю!

Алексей между делом нашёл в «бардачке» полиэтиленовый пакет, оставшийся тут после посещения в больнице жены Натальи. Теперь он пригодится в качестве гигиенического пакета.

— Алёша… — Хельви говорила еле слышно и, похоже, с трудом подбирала русские слова. — Алёша, ты слышишь меня? Кирилл… умер.

— Что-о?! — Василенко мотнуло сначала в одну сторону, потом — в другую. В глазах у него потемнело. — Это точно?.. Когда? Где? Да говори же!..

— В Жуковке, где ты его оставил. Я хотела отправить его в ЦКБ, но не успела. Всё произошло очень быстро, и врач прибыл уже к трупу. Как хорошо, что мы успели сделать всё, что нужно, и у нас теперь могут быть дети… Где ты, Алёша?!

Василенко казалось, что Хельви кричит, но он еле слышал её голос.

— У Кирилла начались судороги, и кровь пошла горлом. И сейчас лицо сине-серое, глаза открыты… Алёша, приезжай скорее, а то я не выдержу! Сначала дочь, потом — сын, теперь — муж! За что мне это, скажи! Или сбывается то, давнее проклятье, о котором я почти забыла? Моя семья очень не хотела брака с Кириллом, но я против их воли осталась в России…

По стёклам метались голубоватые отсветы «мигалки», выла сирена. «Мерс» будто сдувал со своего пути чужие автомобили. Но большинство заранее прижималось вправо, давая дорогу сановному транспорту.

— Хельви, успокойся, я сейчас буду. Мы на Смоленском…

Генерал вдруг почувствовал, что ему сильно полегчало. И пакет, наверное, уже не пригодится. Только что овдовевшая невестка ждала его в Жуковке, и он не имел права умереть, не утешив её. Кроме того, нужно срочно вызвать в Москву сына Демида, которому и суждено выполнить их общую последнюю волю.

— Раньше освободиться не мог — была очень важная встреча. Эх, Кирюша, такую радостную новость вёз я тебе!

Алексей не сдержался и вслух упрекнул брата. Хельви ничего не поняла и вновь зарыдала.

— Ну, всё, всё, крепись! Что ж поделаешь — воля Божья! Ладно, что Наталья в больнице, а то и ей бы прошлось «скорую» вызывать. Хельви! — Василенко уже хотел выключить связь, но вдруг вспомнил: — Ты уж возьми себя в руки — это очень важно. Скажи на проходной, чтобы из дома никого не выпускали. Особенно Веру — она мне позарез нужна! И с камер данные снять — за последнюю неделю. Передашь? Ну, умница. Мобилизуйся как-нибудь до моего возвращения — плакать потом будешь…

Улучшение было кратковременным. Проезжая по Кутузовскому, Алексей поспешно достал из «бардачка» пакет и низко склонился над ним. Но Василий Васильевич краем глаза увидел, что генерала рвёт кровью. И тотчас же увеличил скорость, больше всего на свете боясь доставить в Жуковку ещё один труп.

— Демид Алексеевич, я во всём виновата! Прокляни меня, дуру, да чего уж теперь?!

Горничная Вера — худая, с растрёпанными волосами и землистым лицом — валялась в ногах у молодого стройного мужчины, очень похожего на двух братьев. Их портреты в траурных рамках висели за его спиной. Алексей пережил Кирилла на целую неделю, но их обоих ещё не похоронили ввиду наличия всех признаков отравления.

Устав ждать, пока эксперты разродятся, Демид решил провести собственное расследование. Он просмотрел кадры с камер видеонаблюдения и очень быстро понял, что за два дня до того, как заболели отец с дядей, горничная провела в дом постороннего мужчину, которого никто из местной обслуги не знал.

Молодой хозяин затребовал Веру из больницы, где она находилась с симптомами, похожими на симптомы генералов, и сейчас объяснял ей ситуацию. Похоже, гадине удалось отблеваться, но жить она всё равно не будет после того, что совершила. Ей нужно теперь заслужить для себя лёгкую смерть, а предварительно — покаяться…

Они вдвоём находились в кабинете Алексея Григорьевича, где на стене в числе прочих висела икона покровителя политиков и правоохранителей Архангела Михаила. Святой со щитом и огненным мечом пристально смотрел на них из оклада.

— Расскажи, как было, — тусклым, усталым голосом приказал Демид, боком присаживаясь на отцовский стол.

Он плохо представлял, что теперь должен делать с этой бабой, да и со всем хозяйством, неожиданно свалившимся на голову. Отец и дядя были ещё достаточно молодыми, спортивными, здоровыми, обласканными Судьбой. И Демиду в страшном сне не могло присниться, что они один за другим уйдут в мир иной. Даже с сильного перепоя не мог представить Демид Василенко, что его умирающая от рака мать проводит в последний путь отца и дядю, которым, казалось, суждено было жить до ста лет. Но это случилось, и своим глазам приходилось верить.

— Я с очень приятным мужчиной познакомилась, когда домой на выходные уезжала. Солидный такой, порядочный, культурный — ну слова грубого не скажет! Толя его зовут, а фамилия Соловьёв. Я одинокая, дома тоска. Ну, и стала я с ним встречаться…

— Сомневаюсь, что это его настоящее имя. Ну, ладно, не суть… Долго встречались? Когда познакомились?

— Ой, недолго! Пару раз всего, а потом он уехал. Было это на Восьмое марта. Я ещё порадовалась — как подарок мне Бог послал…

— Чёрт его тебе послал, а не Бог!

Демид изнемогал от желания дать оплеуху этой старой дуре. И ещё этакой уродине мужик надобен!

Вера стояла перед иконами на коленях, обливаясь слезами, и тем усиливала бешенство молодого хозяина. Похоже, что рыдала она искренне и смерти генералам не желала. Но какой же надо быть фанерой, чтобы угодить в старую, как мир, ловушку!

— Давай дальше телись, мне некогда. И смотри, не скрывай ничего — на камерах всё осталось!

Демид хотел поскорее разобраться с Верой, а после обдумать последние слова отца, произнесённые уже полузабытьи. Почему-то Демиду казалось, что Алексей Григорьевич стоит рядом и ждёт, когда о нём вспомнят.

— Толя спросил, где я работаю. Не верил, что на Рублёвке. Сам-то он художник, не очень богато живёт. Раньше, говорил, в НИИ работал — распределили после института. Специальность на нравилась — хотелось рисовать. Когда я сказала, что служу в горничных у генерала, он весь загорелся. Покажи да покажи, как они живут?

— Судя по тому, как он ловко прячет фейс от камер, рисовать он может только фальшивые купюры. И Институт вряд ли кончал, зато сидел уже несколько раз. Ты что блатного от фраера отличить не в состоянии? Да если бы он и ангелом был — всё равно не имела права вести его в дом! Для тебя общие правила не писаны? Думала, что он от счастья женится на тебе? Экая партия — горничная генерала! Никогда, ни при каких обстоятельствах в этом доме не должен был появиться посторонний! Да ещё в тот момент, когда отец и дядя уехали на охоту. Хоть пол провались, а они должны были первыми узнать, кто шлялся по дому. Он, козёл, грамотно от камер уворачивался, да и мы не дурные. Поставили ещё несколько штук — в картины, в люстры, в каминные часы. Когда он здесь был? С точностью до минуты!

— Десятого марта вечером. Часов в семь, в восьмом… Точно не помню. Это был последний день праздников. Алексей Григорьевич с братом в Завидово на вертолёте улетели — днём ещё. Я одна здесь была — только охрана на проходной. А он так просил — у меня аж сердце зашлось! Ну, думаю, чего плохого, если Толик одним глазком глянет на гостиную? Я же следила за ним! Он не взял там ничего и не подложил. Прошёлся, полюбовался люстрами и шторами. Похвалил лепку на потолке. Изразцы ему очень понравились… Гладил их, восхищался!

— И как только через охрану привела его?

Демид то и дело смотрел на часы, непонятно куда торопясь. Ведь всё уже кончено, и отцу не поможешь. Впрочем, нужно подумать, как выполнить его последнюю волю, чтобы с чистой совестью вернуться в Куршевель.

— Всю смену вышвырну без разговоров! И пусть ещё радуются, что так отделались!

— Сказала, что сантехник… Что в ванной труба потекла…

— Они что, сантехника штатного не знают? — взвился Демид, представляя, как здорово сейчас на горной лыжной трассе или в уютном ресторанчике при свечах. — И ничего не заподозрили? На слово поверили? А что он рожу шарфом обмотал, отворачивался, не насторожило?

— Так сантехник, Валера, ногу сломал. Он выпивши был Восьмого марта. Они и решили, что новенький пришёл. А что шарфом закрывался — так на улице метель была. — Вера, не вставая с колен, молитвенно сложила руки. — Не гоните мальчиков — они не виноваты! Одна я отвечу. Но Толик никак не мог отравить. Пищи там никакой не было, посуды тоже. Он очень быстро ушёл из гостиной, и я следила за ним, не отрываясь. Боялась, не взял бы чего ценного. А потом стыдно перед ним стало за такие мысли. Он только руки немного погрел, и всё. Но, видно, всё заметил и обиделся, потому что пропал. Я звоню, а у него телефон отключён. И как он смог это сделать, ума не приложу!

— Нет у тебя никакого ума.

Демид включил компьютер, и на мониторе возникло изображение с камер.

— Смотри сюда! Глянь, как он руки грел! Между пальцами у него две какие-то маленькие штуковины были зажаты, и он швырнул их в камин. Видишь, животное?

— Да, действительно… — Вера покачала головой, касаясь кончиками пальцев экрана. — А я, дурёха, и не заметила ничего. Толик спиной всё заслонил…

— Жаль, что я раньше не приехал, не привёл в порядок здешнюю службу безопасности. Каждый день нужно показания с камер снимать! Каждый день! Со всех камер! А они только «бабки» грести даром хотят. Ну, да мало им не покажется, обещаю!

Демид переменил кадры, некоторое время всматривался в лицо «Толи Соловьёва», соображая, можно ли наверняка установить его личность. Потом пнул ногой Веру.

— А для тебя, мразь, сообщаю, что есть такая отрава, которая только в огне действует. По признакам похоже на то, что в основе препарата — ртуть. Больше ничего и не надо — только подбросить в печку. А батя с дядей любили у огонька вечером посидеть…

Демид совсем недавно узнал про такой яд от врача, наблюдавшего братьев Василенко в последние дни их жизни. Но изобразил, будто додумался сам, и особых трудов ему это не стоило. Показания камеры наблюдения с блеском подтвердило догадку медика. Раньше тот работал в криминалистической лаборатории, кроме медицинского, имел и химическое образование. И потому заключениям специалиста приходилось верить.

— Ох, ну что же мне делать теперь?.. — тоненько завыла Вера, раскачиваясь, как змея в корзинке факира.

Потом, уже на четвереньках, она подползла к столу, за которым сидел Демид. И снизу, по-собачьи, заглянула ему в глаза.

— Век Бога буду молить… Хоть в монастырь пойду! Дайте грех искупить, Демид Алексеич, сокол мой ясный! Ну, пощади меня, неразумную! Хочешь — смертным боем бей, только дай пожить ещё… Бесплатно работать стану, рабыней твоей сделаюсь! На карачках сзади буду ползать, раз осиротила тебя, не знаючи!..

Демиду хотелось поскорее отделаться от этой стареющей бабы, которую батя непонятно зачем взял в горничные. Видимо, думал, что красивая девка плохо работать станет, гулять начнёт. А получилось, что именно эта мымра оказалась лёгкой добычей киллера. Ну, да ладно, здесь разобраться не трудно, а вот батину последнюю волю выполнить куда сложнее. Демиду не хотелось надолго задерживаться в Москве, но он не мог пренебречь словами Алексея Григорьевича, опасаясь родительского проклятья и тех напастей, которые могли за ним последовать.

Целых три дня после прибытия из Куршевеля, где находился в составе службы безопасностей одного из олигархов, Демид провёл около постели отца, которого ни за что не узнал бы при случайной встрече. Пятидесятилетний красавец-генерал лежал перед ним на широкой постели с поднятым изголовьем — постаревший до дряхлости, с синевато-свинцовым лицом, бурой каймой на губах, почти без волос. От его великолепной шевелюры остались одни воспоминания. Всё тело Алексея Григорьевича было облеплено датчиками, опутано тонкими разноцветными проводами, тянущимися к мониторам. Приборы ничем не могли помочь — они лишь фиксировали, что пациент ещё жив. Демид, оправившись от первого потрясения, низко склонился над ним.

— Что, хорош? — прохрипел генерал, заметив ужас на лице единственного сына, и попытался усмехнуться. — А вот Кирюха не успел облысеть. Умер буквально на вторые сутки… Стало быть, я покрепче оказался, сынок… Тем вечером он простудился — мы в Завидово летали на праздники. Как вернулись, он сразу присел к камину. А Хельви будто чувствовала — всё в постель его звала, ноги попарить. Может, тогда бы жив остался… А я часто выходил в другую комнату — раз пять или шесть. То охранников инструктировал, то из Министерства заехал мужик знакомый… У нас неприятности были, ты же знаешь. Я его попросил узнать и сообщить, будут ли сделаны какие-нибудь оргвыводы. Он обрадовал — сказал, что велено нас оставить в покое. Даже, вроде, хотели к награде представлять за Аргента. Потом мой сосед заглянул, Валентин. Ты его знаешь… И я, наверное, меньше надышался, чем Кирюша. Видишь, неделю борюсь! Но всё равно один конец, сынок…

— Бать, а кто вас?.. Я хочу знать!

Демид сжимал в своих сильных горячих руках вялую ладонь генерала. Между делом проверил пульс — неровный, слабый, частый, он в любой момент мог пропасть.

— Если бы так просто было вычислить… Много врагов у нас было, Дёмка. Очень много… Не берусь судить, кто исполнитель. Это уж ты Верку поспрашивай. А я, когда к телу Кирюшки прибыл, сам еле живой был. Кровью начало рвать ещё в машине, а потом здесь. Теперь это твоя задача — найти их. Без Верки чужой человек в дом не вошёл бы, и в камин ничего не бросил. Вот только почему она с ним связалась? Действительно сдуру или за плату? Врач сказал, что говорил с тобой про эту отраву… что ты всё знаешь…

— Да, батя, говорил! Это без вопросов.

Демид всё ещё не мог привыкнуть к ужасному, совсем мёртвому лицу отца, которого от рождения видел красивым, сильным, весёлым. Представлял, каково будет матери, в её-то состоянии, узнать о неожиданном своём вдовстве, и гнев на несколько секунд остановил его дыхание.

Захотелось сейчас же приволочь сюда за волосы горничную, месить её кулаками, каблуками до тех пор, пока она не признается в измене. Святоша проклятая с постной рожей! Такая тихая, покорная, глаз не поднимала… Давно служила у отца, и вроде бы раньше никаких нареканий… Он, Демид, даже сына своего крохотного с ней оставлял. Доверял ей, как родители, как дядя Кирилл!..

— Ты скажи, кто заказать-то вас мог! Этого от Верки не узнаешь, а рассчитаться нужно непременно. Ты хотя бы приблизительно должен знать, кому помешал!

— Должен, да не могу наверняка сказать, Дёмка. Мы ведь крупно попались… Про «досье Вороновича» слыхал?

— Естественно! В Куршевеле только о нём и треплются. Западные газеты публикуют отрывки. В Сети я видел — правда, не всё. Но это же лабуда какая-то, я ни слову не поверил! Воронович — известно, аргентовский прихвостень. Без него ни написать не мог, ни опубликовать. Пришлось французским друзьями объяснить, — Демид ухмыльнулся, глядя на осциллограф, по которому быстро бежала тонкая волнистая линия. — Мол, мафия у нас так с милицией борется — ложными доносами. Не знаю, поверили ли, но больше не интересовались. Значит, ты думаешь… Это за Аргента мстят? Вполне может быть — ведь досье не достигло цели…

— Может, за него… Не исключено. А, может, и с другой стороны. — Алексей полежал немного, отдыхая, и на лбу у него мелкими каплями выступил холодный пот — совсем как у Натальи. Перед глазами густела белая пелена, и генерал уже почти не видел встревоженное, злое лицо сына.

— Всё ж таки не поверили нам… Решили на всякий случай избавиться. В досье был прозрачный намёк на то, что мы опасны для власти. Якобы не одобряем политику государства, хотим вернуть сталинские времена. Чтобы подозрение от себя отвести, пригласили в «Президент-Отель», обласкали, кресла в Думе посулили… А потом тихонечко убрали. Кому заговорщики нужны, пусть даже потенциальные? Да и вообще… по понятиям… раз попались — отвечайте. Нужно хвост себе отгрызть, чтобы из капкана вырваться. Я понимаю, Дёмка, что тебе с ними связываться опасно. Всё равно проиграешь… А ты — единственный у нас с Кириллом наследник-мужик. Неизвестно, сумеет ли Хельви заиметь детей от суррогатной матери. И даже если получится у неё, пока ещё вырастут! А ты хозяин готовый. Тебе внука моего, Лёшку-маленького, поднимать нужно. Всё наше с матерью имущество твоё будет. За Кирюхой, естественно, наследует Хельви. Ей теперь много денег потребуется. Но я невестке успеха желаю. Это же мои племянники будут… твоя родня, Дёмка… Только ты уж постарайся одного гада раздавить. Если на земле его оставишь, прокляну тебя с того света. Артур Тураев зовут моего врага, и он вполне тебе по силам. Без него не было бы этого скандала, и не пришлось бы меры против нас принимать. Он прятал «слив», он дополнял «досье Вороновича» новыми подробностями… Посылал связников к нужным людям, организовывал встречи, инструктировал их всех. Он же мент бывший, коллега мой. Знал, как мы работаем, и пользовался этим. Я ничего плохого ему не делал — ни сейчас, ни раньше. А он жизнь мою взял, и Кирюхину тоже. В любом случае, Тураев виновен, Дёмка… От него человек с ядом пришёл, или из-за скандала мы неугодны стали… Друг Тураева погиб, дипломат Райников. Он досье с Филиппин привёз, от Вороновича, и передал Тураеву. Мои ребята промахнулись, не успели изъять. Провели операцию уже после того, как «слив» ушёл к Тураеву. И он… «чёрный» ведь… они за друзей обязательно мстят. Да ещё мальчишке, пасынку Райникова, Аргент, сука, язык отрезал, после того, как в клочья разорвал всего… На смертном одре клянусь, что не хотел этого. Не должны мы платить по чужим векселям. А ты заплати по моим — как наследник. Мне в земле спокойнее будет лежать, если Тураев в крови захлебнётся…

— Понял, бать… Постараюсь тебя утешить.

Демид всё ниже наклонялся над отцовской постелью, потому что голос генерала слабел, и речь становилась нечёткой. Несколько раз заглядывал перепуганный врач, и Демид делал ему знаки, умоляя не мешать; ведь следующего разговора могло уже и не быть. Врач поспешно кивал и скрывался, чтобы через десять минут появиться снова.

— Значит, Артур Тураев? А кто ещё?

— Остальные — пешки, Дёмка. Главное — Тураев, сучара. Наша кровь на его руках. Жаль, что тогда на зоне ему башку не спилили! Знал бы — лично проследил… Так откуда ж знать-то? Живучий он, как гадюка. И взгляд змеиный у него. Сколько ни били, никак добить не смогли. У нас с Кирюхой не вышло тоже. Добрые мы люди, ещё советские… с душой… А ты уже другой, Дёмка. Тебе повезёт — вот увидишь. За отца, за родного дядю мстить — святое дело. Я из-за него месяца до «полтинника» не дотягиваю. Не думал, что так мало мне отмерено. Собирался пожить ещё, поработать, Лёшку-маленького понянчить. Но не судьба…

Генерал начал задыхаться, но всё-таки говорил, стараясь ещё на несколько минут удержать сознание.

— Мамо всё говорила нам с Кирюхой: «Та куды ж вам стильки грошей?» Грозила, что Бог накажет за жадность. Но мы не жадные, нет… При Союзе воевали за идеи и уважаемы были. А сейчас, если ты не пилишь, не тащищь — значит, лузер, лох. А мы не хотели быть такими, Дёмка. Не нами эти правила установлены, но жить по ним нам довелось. А мы привыкли везде первыми быть. Так уж тату нас воспитал, Григорий Никифорович…

Генерал приподнялся, натягивая провода. Сын подхватил его под поясницу, обнял за плечи и получше укрепил изголовье кровати. Врач опять сунул голову в дверь, постучал пальцем по своим наручным часам. Потом провёл по горлу ребром ладони.

— Осторожненько… как по минному полю… иди… Дёмка. Устал я… отдохнуть хочу… Ты или пока, сынок… Может, ещё разок свидимся!..

Но больше им поговорить не довелось. Как чувствовал это Демид, когда знаками умолял доктора не прогонять его от отцовского смертного одра. Той же мартовской ночью, холодной, влажной, но уже по-весеннему ароматной, Демид вышел из длинного чёрного лимузина за воротами Центральной клинической больницы, и вскоре увидел того самого врача.

Это был настоящий «яйцеголовый» — лысый, полный, невысокий, в очках. Увидев его впервые, Демид поверил, что такой спасёт отца. Но ошибся — помочь человеку в этом случае не мог и господь Бог.

— Демид Алексеевич, вы просили позвать, когда…

— Он умер? — почему-то шёпотом спросил сын генерала.

— Нет ещё. Но, к сожалению, конец близок. Вы — мужчина. Сможете выдержать это без истерик, надеюсь…

Доктор неожиданно взял его за руку, и Демид не вырвался, не возмутился.

— Пойдёмте скорее, и вы увидите, как это происходит. Заранее прошу прощения, если чем-то оскорбляю ваши сыновние чувства, но для науки это важно. Только не подумайте, что я провожу какие-то опыты! Нет, это просто наблюдение с помощью современной аппаратуры…

Они поднялись на лифте, прошли по ночным больничным коридорам. Там горели синеватые лампы, не яркие, как днём. И через несколько минут Демид уже сидел перед компьютером, находящимся в смежной с отцовской палате.

Он смотрел на дисплей, нервно вращая на безымянном пальце правой руки «тройное» обручальное кольцо от Картье — из белого, розового и жёлтого золота. Доктор стоял за его спиной, объясняя смысл появившейся на экране картины.

— Вот это его фигура… Первое изображение. Снимок сделан вчера вечером. Синим цветом выделена живая область, а более тёплыми оттенками, вплоть до красного — умершая часть. Видите, пока вся фигура почти сплошь синяя. Далее её цвет будет меняться, постепенно переходя в красный…

— Даниил Захарович!

Демид ощутил запредельный ужас, но старался не показать этого.

— А долго мне придётся здесь быть? Может, лучше пойти туда, к нему? Посидеть рядом, за руку взять… Ну, воды подать, что ли. Как обычно это бывает… Наверное, ваши исследования очень интересные, но я всё равно ничего не пойму…

— Милый мой, ваш батюшка давно уже без сознания! С тех пор, как вы уехали днём. И пить он не хочет, как не хотят все умирающие. Пресловутый стакан воды им совершенно не нужен. Он не увидит вас, не услышит. Так зачем терять время? Лучше понаблюдайте, как от тела будет отделяться незримая субстанция, которую ещё с древности называют душой. И тогда вам будет не так больно ощущать потерю — ведь ваш отец не прекращает своё существование. Он просто переходит в другую фазу бытия, и всё. Я ещё никому не демонстрировал такие кадры. Я имею в виду запись ухода других людей — их близким родственникам. Но вчера днём, когда я наблюдал за вашим с папой разговором, понял, что должен приоткрыть завесу тайны. Почему-то её тупо прячут от людей вместо того, чтобы сделать их достоянием…

И до утра, как заворожённый, смотрел Демид Василенко на мерцающий дисплей, где синяя фигура постепенно меняла свой цвет. За стеной бегали врачи и медсёстры, зычно распоряжался только что шептавший над его ухом Даниил Захарович. Там что-то звенело, плескалось, шуршало, пищало. Там горел яркий свет, а здесь, в полумраке, лишь выделялся дисплей.

И Демид наблюдал, как сначала зеленеет, потом желтеет, и постепенно, через оранжевый, краснеет область живота. Потом то же самое произошло с головой. Через некоторое время синие отсветы остались лишь в области паха и сердца. И только когда зеленоватое свечение ушло из паха, и фигура окончательно покраснела, Демид встал с вертящегося кресла, перекрестился и заплакал. Он даже не пытался вытирать слёзы, и всхлипывал, как ребёнок. Часы показывали без десяти пять утра вторника двадцатого марта.

— Батя, ты слышишь меня? Ты должен меня слышать! Я отомщу, я обязательно доберусь до него… Но дай мне время, не проклинай сразу, батя! Мне надо подготовиться. Я всё объясню шефу. Маму успокоить нужно… Я ей обязательно передам, что видел здесь. Пусть знает, что смерти нет, и не боится будущего. И бабушке Лизе тоже скажу…

Даниил Захарович вошёл неслышно, но Демид всё равно почувствовал, что он не один. Обернулся, вытер носовым платком лицо и молча пожал доктору руку. Тот всё понял и ласково, как сына, погладил Демида по голове. Потом взял за рукав и повёл в соседнюю палату.

Там, на той же кровати, что и вчера, но с опущенным изголовьем, прямо, вытянув руки по швам, лежал генерал Алексей Василенко — как будто стоял в строю. Все приборы уже отключили. Лицо покойного не было серо-свинцовым — цветом оно скорее напоминало гипс. С губ исчезла ужасная бурая кайма. Генерал лежал весь в белом, тихий и строгий. Челюсти его были даже без повязки плотно сжаты. Но один глаз вдруг начал медленно открываться, и Демид в смятении остановился.

— Неспокойна душа… — прошелестел сзади женский голос. Скорее всего, это была медсестра или санитарка. — Врага выглядает. Оно и понятно — отравитель по земле ходит. Теперь сыну сниться будет, пока не утешится…

— Да помолчи ты, Ивановна, и так жутко! — отозвался другой, девичий голосок. — Пойду я, пожалуй. Пусть сын побудет с отцом на прощанье.

— Демид Алексеевич, я вас пока оставлю здесь, чтобы попрощаться, помолчать… Ну, как обычно. — Даниил Захарович придвинул стул поближе к кровати. — Только, умоляю, не целуйте его! Ни в лоб, ни в губы — никуда! Понимаю, что так положено, но я ядом не шутят. Поскольку действие препарата ещё до конца не изучено, и мы можем только предполагать, а не утверждать, воздержитесь от прикосновений, любых контактов. Мы работали в перчатках, а я всё равно опасаюсь… Слышите меня, Демид Алексеевич?

— Слышу…

Сын буквально рухнул на подставленный стул. Если бы не предупреждения врача, он обязательно склонил бы голову на неподвижную отцовскую грудь.

— Я сделаю всё, как вы говорите. Оставьте меня с ним, если можно, на час. После того, что я видел там, — Демид указал на дверь в палату, где стоял компьютер, — мне нужно заново осмыслить мир. Это не делается быстро, Даниил Захарович…

— Понимаю. Всё понимаю! — заторопился толстенький доктор. — Через час его увезут. Выражаю вам самые искренние соболезнования. Мы сделали всё, что могли. Но, увы!..

— Я не сомневаюсь. Спасибо вам.

Демид ещё раз обменялся с доктором рукопожатием. А потом, повернувшись к постели покойного, сын едва не вскрикнул от испуга и изумления. Генерал смотрел на него открытыми глазами. И почти не расширившиеся зрачки желали этот взгляд осмысленным, живым…

…— Ему так и не смогли закрыть глаза, — пробормотал Демид, отводя ладонь от лица.

Он сидел за письменным столом отца, а горничная продолжала стоять на коленях, низко опустив голову.

— Не один враг у него, не один… Ты — его враг! — вдруг заорал Демид, вскакивая и опрокидывая кресло.

Вера, уже было успокоившаяся за время его молчания, вновь зарыдала.

— Сука! Встать!

И Демид одним рывком поднял горничную на ноги. Ткань её платья треснула, и где-то лопнул шов.

— Это ты всё устроила! Убила их, не помня добра… Искупить вину хочешь? Искупишь!

Демид схватил со стола мобильник, набрал номер. Быстро сказал несколько слов и опять откинулся на спинку кресла, запустил сведённые пальцы в волосы. Вера, поняв, что сейчас произойдёт непоправимое, снова упала на колени, поползла по ковру к Демиду. Схватила его за ноги, начала целовать брюки, полуботинки. И сквозь слёзы просила вспомнить прошлое, когда они с Дёмочкой так дружили…

Она каждый день просасывала ковры моющим пылесосом, потому что хозяева были чистюлями, любили порядок. И горничная переживала за каждую пылинку и соринку. Не спала ночами, если не удавалось сразу же прихлопнуть залетевшую в окно муху. Тщательно вытирала зеркальные стёкла окон, чтобы солнечные лучи по утрам радовали Алексея Григорьевича. И всегда ставила на журнальный столик вазу с его любимыми тюльпанами. Теперь ваза пуста, а Дёмушка смотрит на неё белыми от бешенства глазами, и в уголках его рта кипит пена.

А генеральский сын вспоминал, как прошлой осенью на именины, подарил горничной драгоценный крестик, который теперь болтается у его ноги. Это было в сентябре, а в августе Демиду исполнилось двадцать шесть лет. Вера послала ему поздравление в Монте-Карло, где тогда развлекался его богатенький босс…

Горничная перехватила потеплевший взгляд Демида, поймала крестик и показала ему, словно взывая к всепрощению и милосердию. На жёлтом золоте блеснула алмазная нарезка, и тонкий луч больно кольнул Демида в зрачки.

В дверь энергично постучали, и Демид встал с кресла, перешагнул через Веру, открыл дверь. Вошёл смуглый высокий парень в камуфляже, который приехал из-за границы вместе с молодым Василенко. Звали его Саид.

Демид предпочитал иметь дело с кавказцами, семьям которых он оказывал важные услуги и тем самым делал их своими должниками. Дети гор, в отличие от славян, никогда не забывали своих обещаний, и для этого их не требовалось кошмарить. Культ кровной мести и благодарности за помощь был частью их жизни. Поступать иначе эти ребята просто не могли, как не могли не дышать.

Демид стоял спиной к окну, и весеннее солнце, с каждым днём все выше поднимавшееся над горизонтом, золотило его волосы цвета спелой ржи, делая их похожими на нимб. Так показалось обезумевшей от страха Вере, которая опять елозила по ковру на коленях, простирая к Демиду руки. Растрёпанная, совсем постаревшая, она была похожа на средневековую ведьму, которую сейчас потащат на костёр.

Глаза Демида и Саида встретились; молодые люди поняли друг друга без слов. Вопрос был только в том, как представить дело, и поэтому Саид ждал указаний. Он знал, что горничная повинна в гибели отца и дяди Демида, и этого было достаточно для смертного приговора.

Когда-то смуглый парень служил срочную на Кунашире. И там вспыхнул бунт, зачинщиками которого объявили кавказцев. На несколько часов они захватили власть в части, били офицеров и прапорщиков, кричали «Аллах акбар!» и группами разгуливали по шоссе. Вооружение их, правда, состояло всего лишь из ножек от стульев и кроватей.

Но каждую минуту взбешённые солдаты могли ворваться в оружейные комнаты, завладеть автоматами, что повлекло бы за собой катастрофическую развязку. Сто сорок горячих юношей с «шинковками» могли захватить весь остров, причём очень быстро. И потому часть обложили по периметру, понадеявшись взять джигитов измором. Их земляки-офицеры умоляли начальство не штурмовать забаррикадировавшихся в казармах бунтовщиков. Знание горской психологии сработали — после четырёх суток непрерывных переговоров ворота казармы открылись. И первым сдаваться вышел Саид Рахимов — зачинщик неудавшегося восстания.

Их полк в Лагунке формировали по принципу «На тебе, убоже, что нам негоже!». И восемнадцатилетний амбал с трёхклассным образованием был там как раз кстати. Его боялись офицеры и прапорщики, уважали солдаты-земляки, боготворили местные пацаны, которых он приобщал к радостям жизни. И даже за подстрекательство к бунту Рахимова не наказали, радуясь, что всё обошлось без большой крови и трупов.

Напротив, дагестанцев пытались задобрить, разрешали им жить по своим законам. Это означало право делать пятикратный намаз, справлять мусульманские праздники, не мыть посуду и не драить полы. Но однажды случилось так, что схватился Саид не с российскими пентюхами, а с проживавшими на Кунашире чеченцами. Вот тогда Рахимов и получил одну пулю в лёгкое, а другую — в сердце.

На островах спасти его не было возможности, а на дорогу в Москву и на лечение у многодетной семьи не нашлось средств. Демид Василенко услышал об этом от одного из охранников олигарха, приходившегося Саиду двоюродным братом. И тут же смекнул, что удача сама идёт в руки.

Благодаря отцу и дяде Демид уже давно не нуждался в деньгах, и потому откликнулся на слёзную просьбу Касума спасти его братишку. Условие было одно — потом отслужить. Вот теперь они и служили, и вовсе не так, как тогда на Курилах. Понимали, кому и за что отдают долги.

Демид с Саидом ещё раз вспомнили, кто кому чем обязан. И лишь после этого хозяин заговорил. Он указал на валявшуюся ничком Веру, и Саид, повинуясь этому жесту, легко поднял женщину на ноги. Вера смотрела на Демида с мольбой, ужасом, отчаянием; но тот видел перед собой другие глаза. Те, открытые, в тихой белой палате.

Она провела киллера в дом. Без неё он не смог бы выполнить задание. Значит, она тоже убийца…

— Саид, Вера очень переживает.

Демид говорил тихо, но отчётливо, как бы откусывая каждое слово. Дагестанец понял, что ему отдают приказ.

— Боюсь, как бы она ненароком суицид не устроила. Вы пока приглядывайте за ней, чтобы глупостей не натворила. Работать она в таком состоянии всё равно не сможет, и я уже другую девушку взял. Пусть отдохнёт немного, успокоится. Ты понял?

Демид прищурил серые, как свинец, глаза. Саид распахнул свои, похожие на мокрый чернослив, Голубоватые белки его сверкнули.

— Всё понял, Демид! Сделаем. Ну, пошли!

Двухметровый громила в камуфляже не вывел даже, а вынес потерявшую от ужаса сознание горничную. Она уже не плакала и не кричала, понимая, что это бесполезно, и её никогда не простят…

Демид старался не смотреть на закрывшуюся дверь, не вспоминать, как чаёвничали они с Верой в саду среди цветов. И горничная, нежно улыбаясь, ставила перед Демидом фарфоровый чайник. А он, боясь, что хрупкая женщина надорвётся, вскакивал и тащил огромный старинный самовар.

Над столом порхали бабочки и жужжали шмели. Лучи заходящего за виллу солнца пронизывали кроны яблонь. С восторженным визгом носился по дорожкам сада двухлетний Алёшка-маленький. И с улыбкой смотрели на него взрослые, смакуя чай с мёдом и топлёным молоком. Алексей, Кирилл, Наталья, Хельви, сам Демид, его жена Руслана — и горничная Вера…

Он вышел из кабинета, запер его на ключ и решил, наконец-то, немного отдохнуть, переключиться на что-то приятное — иначе можно было сойти с ума. Быстро, словно за ним гнались, Демид спустился в гараж, вывел оттуда чёрный «Мерседес». Нетерпеливо просигналил у шлагбаума и рванул к Москве — подальше от того места, где Вера вот-вот расстанется с жизнью. Таким образом, памятуя опыт булгаковского Понтия Пилата, они отдавали и получали приказы. Своё желание Демид Василенко всегда высказывал в форме опасения, а потому доказать злой умысел было очень и очень трудно.

«Мерс» затормозил у японского ресторана, где Демиду, как частому и желанному гостю, предложили поднос с композицией, символизирующей весну. Присев боком к столу, Демид долго созерцал багрового цвета блюдо, где вместе с рисом, морепродуктами, яйцами, фруктами и овощами лежали маленькие гранитные осколки; тут же было и чучело соловья. Демиду подали нагретую чашечку сакэ. И он, попивая, думал, что не может разрушить гармоничное сооружение на подносе. Поэтому попросил принести морской гребешок, запечённый суши, ролл с авокадо и салат «Цезарь», а также куриный якитори — что-то вроде шашлыка.

Демид с аппетитом ел и смотрел на лесенку, застеленную красным бархатом, на каждой ступеньке которой сидели куклы в народных костюмах. И они почему-то показались Демиду живыми. Он вспоминал, как в Куршевеле один из очень уж богатых гостей хозяина, случайно узнав, что у Русланы день рождения, сделал ей презент.

Это была микроскопическая мышеловка из золота и бриллиантов, которая крепилась на лацкане пиджака. Счастливая жена до сих пор заставлял Демида то и дело в неё «попадаться». Наверное, толстосум сделал брошку по спецзаказу для своей «тёлки», но почему-то не вручил.

А тут подвернулась вечно голодная до роскоши, алчная, как тощий клоп, жена охранника. И даритель сделал широкий жест, в душе презирая и именинницу, и её мужа, и всю прочую «перхоть», гордую своей близостью к таинственному и сверкающему обществу сильных мира сего…

Демид вышел из зеркальных дверей, над которыми висели японские фонарики. В лицо ему ударили лучи заходящего солнца — точно с запада. Оранжево-огненный, немного остывший к вечеру шар плавно снижался. Чистое, прозрачное небо вокруг него играло изумительно-красивыми, но быстро исчезающими красками. Вокруг пахло мокрой землёй и соком проснувшихся после зимы деревьев.

Услышав сигнал своего мобильника, Демид не стал спешить. Усевшись за руль и наплевав на то, что в ресторане пил сакэ, он пристегнулся ремнём и только тогда ответил обиженно скулящему телефону, который въедливо фиксировал второй пропущенный звонок.

— Да, слушаю!

Демид уже знал, что звонит Саид. И примерно предполагал, что тот ему скажет.

— Как дела у вас? Стережёте?

— Устережёшь её, как же! Безумная женщина! — картинно посетовал Саид. — Оставили её в ванне, так она бритвой по горлу себя резанула! Так постаралась, что от уха до уха… Накажешь, Демид?

Саид говорил весело, совершенно не стесняясь содеянного.

— Бритву отца твоего схватила. Опасную, старую, видно. Ну, вот только мы отвернулись!.. Нельзя в ванне с женщиной быть…

— Что вам, вечно её караулить? — усмехнулся Демид, про себя думая, что этот вопрос решён.

А завтра придётся переходить к другому, и это немного напрягало.

— Вера искупить вину хотела. Решила, что лучше всего это сделать так. Подожди, пока я вернусь. Медиков вместе вызовем. Проследи, чтобы никто из обслуги её не увидел.

— Прослежу, Демид! — заверил дагестанец. — Ты домой сейчас?

— Да, минут через сорок буду. Ну, с учётом пробок, считай, через час полтора. Время терпит.

И Демид, отключив связь, вновь зажмурился, воображая открытые мёртвые глаза отца. Но, на сей раз, веки немного опустились, и лицо стало спокойнее. Генералу понравилось, как сын поступил с горничной.

На сегодня оставалось ещё не так мало дел. Нужно было оформить кончину Веры как самоубийство, совершённое в состоянии аффекта из-за смерти любимого хозяина и его брата. Демид не сомневался, что здесь заминок не будет.

Куда больше времени придётся затратить на то, чтобы выведать в Дорохово интересующие подробности. А после встретиться с Арсением Райниковым, которого вроде бы очень сильно оскорбил Тураев. И, хоть отец об этом не просил, Демид решил установить личность непосредственного исполнителя убийства. Сделать это казалось не так уж трудно — в банке данных МВД его протокольная рожа должна была числиться…

Артур и Сибилла стояли перед постелью Стефана, как перед алтарём. А чуть поодаль застыла Нора Мансуровна — заплаканная, недоумевающая, растерянная. Ей страшно было смотреть на этого несчастного мальчика, который до сих пор шевелил только правой рукой и, разумеется, не мог произнести ни слова.

Но ничуть не менее её потрясло то обстоятельство, сто старший сын решил жениться не на Ирине Валитовой, матери своего ребёнка — порядочной, образованной, верной и преданной женщине. Нет, он пожелал взять в супруги особу с сомнительной репутацией, которая уже вряд ли сможет подарить Артуру младенца. Но даже если и сможет, всё равно она, Нора, будет постоянно сомневаться в своём родстве с этим ребёнком. Ведь даже историю появления Стефана Лёва Райников так и не выяснил.

Трудно смириться с таким выбором Артура. Но Сибилла околдовала его, как всем других мужчин, и теперь вряд ли можно что-то сделать. Пусть живёт, как хочет, но их пути отныне разойдутся. У Норы есть младшенький, Арнольд, который, как всегда, утешит старую мать…

— Я уезжаю, Стеф, — говорила Сибилла сыну по-русски, чтобы понимали Артур с Норой. — Прямо сейчас отправляюсь в аэропорт, а оттуда — в Шанхай. Вернуться планирую нескоро. Должно быть, потребуется несколько месяцев, чтобы уладить формальности. Берта и Агата будут часто тебя навещать. И сейчас они передают горячий привет! — Сибилла наклонилась и крепко поцеловала сына в щёку. — У сестрёнок твоих, не сглазить бы, всё хорошо. И с тобой будет порядок! Я позаботилась о том, чтобы ты спал спокойно!

Сибилла произнесла последнюю фразу резко изменившимся тоном, и Артур всё понял. Стефан смотрел на мать с удивлением, плохо соображая, почему самые обычные слова прозвучали в её устах так зловеще.

— Тех, кто мучил тебя, больше нет на свете, — шёпотом сказала Сибилла, не желая, чтобы будущая свекровь оказалась в курсе их тайных дел. — Один стал жертвой чудовищной автокатастрофы, и его останки соскребали с металла. Двое других скончались в мучениях. У них было время вспомнить свои грехи и покаяться. Особенно у старшего, который был в этой банде главарём…

Потом Сибилла разогнулась и сказала своим обычным, усталым и чуть хрипловатым голосом:

— Ты сделал всё, что мог, сынок. И я тоже сделала, что могла. Мы с Артуром очень любим тебя и обязательно к тебе вернёмся. Как ты, наверное, уже догадался, мы решили быть вместе. Я отойду от дел, и у нас начнётся совсем другая, счастливая жизнь, от которой мы так долго мечтали. Следующую весну, двадцать пятого марта, мы встретим все вместе. Так заведено в Швеции, и так мы делали всегда…

И Артур, и Нора периодически ловили себя на мысли, что Стефан молчит, не одобряя новый брак матери. А потом вспоминали, что он никогда не сможет произнести ни слова, и цепенели от каких-то дурных предчувствий. Счастливая семейная жизнь не начинается так. И вряд ли можно стараться выстроить замок любви и мира на костях загубленных тобой людей, пусть даже они — последние негодяи.

Перед Стефаном на столике стоял небольшой ноутбук, с помощью которого он общался с персоналом клиники. И сейчас, впервые за то время, что гости провели у него, потянулся к клавиатуре. Сибилла поддержала ноутбук, с жадностью вчитываясь в появляющиеся на экране слова.

«Ты была у Лёвы на могиле?» — спросил Стефан, требовательно глядя матери в глаза.

Артур тоже прочёл вопрос, заданный по-русски, и закусил губу. Он вспомнил, что с января не посещал Востряковское кладбище, а сейчас уже конец марта. Получается, что они совсем забыли о погибшем, а вот Стефан помнит…

— Да, я была недавно, — дрогнувшим голосом ответила Сибилла. — Прости, Артур, что я тебе ничего не сказала. Мы были должны остаться с ним вдвоём. Только вдвоём — в последний раз. Далее мы будем посещать эту могилу все вместе. Я приехала туда утром — кладбище только что открылось. Не хотела, чтобы меня видели люди, среди которых далеко не все доброжелательно ко мне относятся. Верхушка группировки уничтожена, но осталось много причастных к деятельности ныне покойных боссов. Поэтому я и прошу вас, — Сибилла посмотрела на Артура, потом — на его молчаливую мать, — никому не рассказывать о том, что появлялась в Москве. А Стефан пусть знает, что я всегда слежу за ним и всё знаю о нём. Ещё раз прошу прощения за то, что так долго не могла приехать, как-то помешать свершиться злу. Но кое-что мне всё-таки удалось. Очень важно знать, что твоя кровь пролилась не напрасно…

Сибилла говорила сухо, даже сурово, а сама с невыразимой нежностью смотрела на исхудавшее, но всё равно красивое, страдальчески-скорбное лицо сына. Она не могла оторвать взгляда от его по-мальчишески пухлых, но плотно сжатых губ с заживающими шрамами в углах. От спеленатой бинтами груди под льняной курткой, от вытянутых под одеялом ног, которые лишь чудом удалось сохранить. Но ещё много времени должно пройти, прежде чем Стефан сделает первый шаг.

— Не скрою, мне было лестно слушать то, что говорил о тебе Артур. И я горжусь тобой, сынок. Счастлива, что ты вырос таким, и очень рано сумел понять, чего стоишь. Да не сочтут меня безумной или жестокой будущий муж и его мать, но именно такой подход исповедовала я всю жизнь; не отказываюсь от него и теперь. Мужчина должен быть мужчиной! И, значит, с ним может случиться беда. Редко удаётся выиграть, ничем не пожертвовав. Знай только одно, сынок, — Сибилла уже не впервые обращалась к Стефану вот так, очень по-русски, — что тебя теперь будут слышать гораздо лучше, чем если бы ты кричал во весь голос! Каждое слово, исходящее от тебя, будет цениться на вес золота, будет оно набрано на компьютере или выцарапано на песке. Мало людей в наше время способны на подвиг, а ты оказался способен. Молодчина!

Сибилла взъерошила волосы сына, а тот в ответ поймал её руку и поцеловал.

— Я говорю так, потому что знаю — ты не возгордишься. Ты ведь у меня умный парень, верно? Лечение твоё оплачено, об этом не беспокойся. Об экзаменах в этом году не может быть и речи. Сдашь в следующем, когда окрепнешь и сможешь заниматься. Навещать тебя здесь будут Райниковы и родители Эмилии. Кстати, она вчера выписалась из больницы. Поэтому тоже, скорее всего, будет кончать гимназию годом позже. Отец хочет увезти её для лечения за границу, но пока твоя подруга ещё в Москве…

Стефан улыбнулся ещё раз, несмотря на боль в разорванных и зашитых губах. И на то, что спереди у него были выбиты зубы — ведь он не отдал язык без борьбы. Потом снова взял ноутбук, и Сибилла прочитала новый вопрос: «Она вспоминает меня?»

— Ещё бы! Только о тебе и говорит. Передавала огромный привет и обещала навестить, как только сумеет. Она тоже настрадалась, бедняжка, — они пункции чего стоят. Но всегда помнила, что тебе ещё тяжелее…

Сибилла увидела, как сын опять забегал пальцами по клавиатуре и прочла: «Она знает, какой я теперь?»

— Знает, всё знает! Не бойся, она не отвернётся от тебя. Ведь настоящее чувство сильнее предрассудков. А её чувство — настоящее, ты уж мне поверь…

Сибилла взглянула на свои часики, потом — на Артура, и заторопилась.

— Мне так трудно покидать тебя, Стефан, но самолёт ждать не будет. А теперь, Артур, скажи, что собирался…

— Твоя мать улетает в Шанхай, а мы едем в Дорохово, за моими вещами, — бодро начал Тураев, оглядываясь на Нору, которая так и стояла безмолвной статуей.

Несмотря на свалившиеся напасти и почтенный возраст, она была очень элегантна и стройна в чёрном, с серебристым кантом, костюме. Артур смотрел на двух необыкновенных женщин, над которыми, казалось, не было властно время. И думал, что обе они принадлежат ему — маленькому, седому, некрасивому.

— С нами ещё Паша Бушуев будет — ты его знаешь. Он вернулся в Москву, снял комнату в коммуналке. Короче, у него всё нормально. Поможет мне вещи собрать, а моя мама присмотрит, чтобы мы ничего не забыли. С заправки меня уволили, хозяйка очень сердита, но деньги обещала отдать — за вычетом штрафов. Я же много сверхурочных смен отстоял. Могла бы и зажать, но, видно, ещё совесть не потеряла…

— Хватит тебе бензином травиться, — наконец заговорила Нора, которой не терпелось поскорее отсюда уехать.

Без слёз смотреть на измученного ребёнка она не могла, и каждая минута, проведённая в этой палате, добавляла Норе седых волос.

— Поживёшь пока на нашей даче в Петрово-Дальнем, воздухом подышишь. Авось, с голоду не помрём без твоей зарплаты!

— Надеюсь, выкарабкаемся, — подхватил Тураев, но на сердце у него всё равно было неспокойно.

Вещей в дороховской общаге оставалось немного, вся мебель была казённая. По уму, надо бы подарить барахло соседям, а не тащить обратно с город. Но всё равно, без ведома и присутствия Тураева комендант общежития не мог прикоснуться к его имуществу. В любом случае, нужно ехать туда, чтобы подписать акт — во избежание недоразумений.

— Когда вернусь, забегу к тебе. Завтра, например, или послезавтра. И расскажу очень интересную историю. — Артур быстро переглянулся с Сибиллой. — Ту, которую ты очень хотел услышать. И только если ты вновь захочешь называть меня отцом, я с радостью продолжу считать тебя своим сыном…

Нора слушала и недоумевала. Артур не поделился новостью с ней, памятуя просьбу Сибиллы, но она поняла главное — её старшенький сумел разузнать что-то об отце мальчика. И про себя твёрдо решила выудить у него правду, которую так и не смогли извлечь на свет Райниковы. Но теперь пришёл её черёд быть бабушкой Стефана, и уж она своего не упустит!..

Стефан, похоже, тоже всё понял, потому что глаза его ярко вспыхнули тем самым янтарным, звериным огнём. Кровь прилила к щекам, к шрамам на губах. Не будь на нём гипса и бинтов, Стефан выглядел бы, как прежде. На краткое время к нему вернулась сила, и он крепко стиснул руку Тураева.

Тот смотрел на парня по-новому, с любопытством и затаённым страхом; что не укрылось от Норы. Мать поняла — сын узнал Сибилле и её ребёнке что-то очень важное и даже пугающее, потому что вёл себя скованно и одновременно нарочито бодро.

Стефан же радовался, что его мечта, наконец, сбылась. Мать открыла Артуру давнюю тайну, которую хранила шестнадцать лет. Его новый отец выполнил обещание, казавшееся Стефану пустым. И теперь, что бы там ни выяснилось, они с Артуром породнятся.

Не выпуская руки Тураева, Стефан сделал матери знак. Сибилла подала свою руку, и Стефан соединил их. Сомнений быть не могло — сын благословил брак матери с Артуром, и сделал это сам, без просьб и намёков. У будущей невесты не было родителей, и одобрить её союз должен был старший мужчина в семье.

— Спасибо тебе, мой мальчик! — Сибилла встала перед постелью сына на колени, обняла его. — У меня камень с сердца свалился… Или с души? Как правильно, Артур?

— Можно и так, и этак, — блаженно улыбнулся Тураев, пожимая Стефану руку и стараясь при этом не причинить ему боль.

Потом повернулся к Норе и выжидательно взглянул на неё.

— Мам, а ты как? Одобряешь?

— Будто тебе это важно! — в сердцах ответила Нора Мансуровна, но всё-таки постаралась взять себя в руки, чтобы не устраивать сцену при Стефане. — Тебе икону, что ли, вынести? Так я родилась в мусульманской семье, но при том в мечети не была ни разу…

— Ну, зачем сразу икону? — опешил Тураев. — Просто скажи, что не возражаешь, что принимаешь мой выбор… Или ты против?

Нора поджала губы, вспомнив Ирину и Симочку, которых надеялась когда-нибудь принять в своём доме. Потом выразительно взглянула на крошечные, в бриллиантах, часики.

— Кажется, Сибилла говорила, что самолёт не будет ждать. Сколько остаётся до начала регистрации? Ей же погранконтроль ещё проходить!

— Я исчезаю! — неожиданно кротко успокоила Нору Сибилла. Она не желала, чтобы больной сын стал свидетелем скандала. — Артур, не стоит торопиться. Ещё неизвестно, удастся ли мне стать свободной. Ты понимаешь, о чём я говорю…

Сибилла намекала на свои обязательства перед «конторой», но Нора скептически усмехнулась. Её уж, конечно, «молодые» в свои секреты не посвятят, но ей это и не нужно. Она обменяет благословение на рассказ об отце Стефана. Если эта потаскуха хочет войти в их семью, она должна быть откровенной с новыми родственниками.

То, что позволяла ей деликатная Дора Райникова, никогда не допустит властная Нора Тураева. Как ни крути, а в восточных семьях невестка должна уважать свекровь. С Ириной Валитовой проблем не было бы. Но Артур сам себе устроил ловушку — такую, что врагу не пожелаешь. Ему предстояла жениться на вдове своего друга, не нарвавшись при этом на материнское проклятие.

— По-моему, ты достаточно свободна. Уже скоро три месяца как! — с вызовом ответила Нора. — А траур по мужу у вас длится целый год? Только после этого можно говорить о новой свадьбе?

— Если вы желаете, я подожду год, — тихо, но твёрдо отозвалась Сибилла. — Пусть потребуется хоть десять лет, но Артур всё равно будет моим. Я постараюсь доказать вам, что достойна вашего сына. Без этого мы к венцу не пойдём. Вы знаете, что я выросла без матери, и потому очень хочу назвать мамой женщину, родившую Артура. В России, он сказал, свекровь часто называют мамой. И я мечтаю о такой чести. Значит, сделаю всё, чтобы её заслужить. Ну, всё, Стеф, я побежала!..

Сын сделал знак, и Сибилла наклонилась к нему. Стефан перекрестил мать, потом прижался губами к её щеке, обнял здоровой рукой. Нора, несмотря на воинственное настроение, достала кружевной платочек и утёрла слезу.

Артур, до хруста сжав зубы, думал об упрямом, часто вздорном характере матери. И понимал, что на год ему работы хватит. Что касается родного отца, он одобрит любой выбор сына, потому что давно считает его взрослым. Другое дело, что вкус у них одинаковый, и высокая стройная блондинка может заинтересовать родителя не только как сноха.

— Пока, Стефан, до завтра!

Артур потрепал его по плечу и вышел следом за Сибиллой, чтобы проводить её до такси. Машину вызвали к клинике по «трубе». За то время, что останется у них до прощального поцелуя, он постарается всё объяснить Сибилле и хоть немного успокоить её. Увидеть сына изуродованным на всю жизнь, а потом услышать звенящий от ненависти голос будущей свекрови не сможет без ущерба для здоровья и рассудка даже Сибилла Силинг.

— Ты хочешь, чтобы к тебе пришли сестрёнки? — Нора, поняв, что хватила лишку, решила задобрить Стефана. — Я могу попросить их приехать сюда…

Стефан отрицательно покачал головой, прижимая правую руку к сердцу в знак благодарности за визит и предложение помощи. Потом сделал знак нагнуться к ноутбуку, и Нора, надев очки, исполнила его просьбу.

«Позвольте им обвенчаться!» — набрал Стефан на клавиатуре.

И Нора заметила, как трудно ещё недавно сильному, тренированному парню совершать эти еле заметные движения.

Она внимательно посмотрела в светлые, влажные от слёз глаза Стефана и удивилась, потому что всегда считала их карими. Сын с Сибиллой ушли, и у них не было времени, чтобы попросить парня обратиться к Норе с такими словами. Они, все трое, увидели сегодня мальчика впервые после того кошмара, что случился в феврале. Значит, нынешняя сцена не могла быть отрепетирована заранее. Стефан действительно хочет, чтобы Артур заменил ему отца. Кроме того, он принял чудовищные страдания ради спасения её, Норы, сына!

Ведь если бы не вовремя посланный на мобильник сигнал тревоги, Артура уничтожили бы эти могущественные генералы. Он, жалкая моська, посмел перейти им дорогу!.. Но случилось так, что сын жив, а в небытие ушли они. И помогла расправиться с ними именно Сибилла, чтобы она, Нора, про неё ни думала…

Мать Артура не позволила бы никому распоряжаться собой, давить на себя, кроме этого вот мальчишки, который один во всём мире имел на это право. Сейчас он плачет, а там, у бандитов, не плакал! Она оказалась сильнее, чем все его палачи. Но не возгордилась, а устыдилась этого.

— Ну, что ты, мой сладкий, разве же я не разрешаю? Да и не имею я права на такое. Артур уже давно вырос, и брак этот у него не первый. У него сын и дочка, о которых тоже нельзя забывать…

«Они не любят его, а я люблю!» — ответил Стефан и, откинувшись на подушку, закрыл глаза.

Нора осторожно, на цыпочках, прокралась к дверям. Там она встретилась с медсестрой, толкающей перед собой накрытую чистейшей белой салфеткой тележку. Больничное утро вступало в свои права, и пришла пора сделать пациенту уколы.

«Да, ты любишь Артура! Ты доказал это, мой милый мальчик, расписавшись собственной кровью…»

Нора спешно, чтобы не заругали, пробежала по коридору до просторного холла, где сейчас никого не было, и присела на диван. Артур обязательно зайдёт за ней, один в Дорохово не уедет. К тому же с ним будет парень — кажется, его Павлом зовут. Пока он ещё не подъехал. Ладно, пусть побудут вдвоём, наворкуются перед разлукой. Нора, наверное, и так надоела им хуже горькой редьки, да ещё и увязалась за сыном в Дорохово.

Нет, двух мужиков отправлять нельзя — забудут, зачем и поехали. Ещё из-за денег придётся поругаться с хозяйкой, а Артуру стыдно будет копейки считать. Зато Нора не даст ей, стерве, даже в малом нажиться. Фиг с маком ей зажать деньги сына, заработанные в жуткой бензиновой вони, с ущербом для здоровья! Лопнуть ей, что ли, жирной свинье? И так вся золотом увешана. Ещё и дочери, и внуку хватит, а в гробу карманов нет…

Нора сидела на диване, тонкая и прямая, в чёрном костюме, с высокой причёской и девичьей густой чёлкой. Только изумрудно-голубые большие глаза с поднятыми к вискам уголками говорили о том, что это — живой человек, а не искусно сделанный манекен. И сверкали в её ушах чёрные бриллиантовые клипсы; светилось гладкое, чистого золота, обручальное кольцо на левой руке.

Вдова думала о покойном муже, который завтра отпраздновал бы свой день рождения. Ему исполнилось бы шестьдесят. Всего шестьдесят — даже до пенсии не дожил! А говорили, что он там, в мэрии, только дурью мается и «бабки» пилит. Наверное, сказались детские потрясения, когда во время венгерских событий его отца повстанцы повесили вниз головой…

Альберт — единственный человек, который любил её и жалел. Он до сих пор часто снился, звал жить к себе в уютный, увитый виноградом домик. Но Нора почему-то никак не могла перейти мостик через прозрачный, как слеза, ручей; и ей было очень стыдно.

Теперь она осталась одна, никому не нужная, но зато мешающая Артуру поселиться в роскошной квартире на Таганке. Нора унаследовала хоромы Говешева, который ради неё отказал всем своим родственникам. Она же собиралась поделить квартиру между двумя сыновьями. Но в ней ещё так много жизни, даже страсти, и потому рано думать о собственном завещании — ещё успеется.

Кто знает, а вдруг ей тоже придётся свадьбу играть? Пройдёт год со дня кончины Альберта, ну, может, несколько лет. А вдруг возьмёт да и попадёт в сердце стрела Амура? Не сидеть же ей с бабками на скамейке и не смотреть целыми днями дебильные сериалы! Немного неудобно, конечно, что Артур теперь всё время будет жить у неё, а не у Ирины, как планировалось. Но со временем и это рассосётся. Самое лучше было бы для них с Сибиллой остаться в Швеции, где у будущей невестки родовая усадьба. Но чего ради сын будет терять площадь в Москве? Вдруг не уживутся, так будет, где голову приклонить.

Правда, Артур — бывший зэк, с непогашенной судимостью. Придётся ещё побегать по инстанциям, чтобы его зарегистрировали у матери. С женой это всегда легче, и Ирина моментально устроила бы все его дела. Но ведь старшенький всегда делает максимум для того, чтобы осложнить свою жизнь. И если бы только свою, а то ведь не жалеет ни родных, ни друзей, ни собственных детей.

Квартиру на Пресне, подаренную родным отцом ещё в девяносто втором году, он уже потерял. Жильё продали на торгах для оплаты компенсаций семьям убитых на яхте бандитов. Особенно настойчивой оказалась вдова охранника Миненкова, уже после гибели мужа родившая четвёртого ребёнка. Да и раненых пришлось лечить за счёт осуждённого. Ладно, что джип удалось отстоять, а то и на него уже покушались судебные приставы.

Младший, Нолик, отдал им свою машину, подешевле, а эту сберёг до возвращения брата из колонии. Только всё, вроде, наладилось, и немного отпустила боль после смерти мужа, а Артур опять вляпался в прескверную историю. Теперь, чего доброго, ему не разрешат поселиться у матери — предлог всегда найдётся. Арнольд против не будет — он брата просто обожает. Нора бы взятку дала, но Артур принципиально запрещал её это делать, чтобы не поощрять коррупцию и не множить зло.

Нора засмотрелась на очень красивый фикус с красными стеблями и двухцветными узорчатыми листьями, стоящий в углу холла. Она уже хотела потихоньку отломить листочек-другой и попробовать прорастить корни. Но вспомнила, что за время долгого пути до Дорохова и обратно, да ещё пока там выяснишь отношения, листочки засохнут.

— Ничего, в следующий раз… Кажется, Артур сюда собирался заехать. Невелика важность — два листочка! Не забыть бы только сказать ему, а то голова становится дырявая!..

Две медсестры устроились наискосок от Норы, на диванчике, и продолжили начатый ранее разговор. Судя по всему, они обсуждали телепередачу, просмотренную накануне.

— Видала вчера, как бандита в Сибири хоронили? Ну, который у нас на Кутузовском разбился? Я вообще… Ну чуть не описалась, честно! Гроб видела какой? Весь в золоте, с подсветкой, со стразами и стереосистемой!

— А система-то зачем? — удивилась другая девушка. — В земле музыку слушать? Пускай ему черти на кочергах в аду сыграют!

— Положение обязывает! Главарям мафии гробы с лифтами полагаются! — тарахтела первая медсестра — рыженькая, в веснушках. — Чтобы приподнимать тело, когда «братва» подойдёт прощаться. Но у этого гроб закрытый был, и там ещё цинк внутри. Труп размозжённый, страшный, да ещё хоронить долго не давали. А вокруг всё переливается, как в ювелирном! Любимый мобильник его, тоже золотой и в «брюликах», в гроб положили. И процессия, которая на несколько километров растянулась, всю дорогу шла по цветам и еловым веткам. Вот так, Сонечка, бандитом нужно было становиться твоему дедушке, а не доктором наук! Ты говорила — еле на крематорий наскребли и на место в колумбарии!

— Это уж точно, — усмехнулась более взрослая сестричка — пухленькая, с мальчишеской стрижкой. — У деда моего два маленьких венка было и три букета по четыре гвоздики. Это у известного-то учёного, физика-ядерщика! А у этого… как его… Аргента, что ли… триста венков несли, а то и больше. Журналисты под конец со счёта сбились. Вот так, Люсенька, жить-то надо!

Нора, тяжело вздохнув, поднялась с диванчика и уже собиралась спуститься вниз, на пандус, потому что Сибилла давно должна была уехать. Сделав несколько шагов по коридору и лестнице, она остановилась, как вкопанная, потому что увидела сына в обществе Арсения Райникова, кузена Лёвы. Странно, ведь они никогда по-хорошему и не общались, а в последнее время расплевались окончательно.

Ничего не понимающая Нора быстро подошла к ним.

— А я сижу, жду, как дура! Здравствуйте, Арсений! Какими судьбами?

— Добрый день, Нора Мансуровна. Дора Львовна сказала, что вы должны быть тут, и я по-быстрому прибыл. Вы же в Дорохово собираетесь?

Арсений стоял перед Норой в распахнутом медицинском халате и в шапочке, в бахилах, надетых на уличные ботинки. Он был очень похож на Лёву, только выше и шире в плечах. Карие, широко расставленные его глаза смотрели испуганно, и правая щека заметно дрожала. Из-за этого Арсений выглядел старше своих лет. Руки его, сжимавшие чехол с мобильником, тоже мелко тряслись, и Нора не на шутку встревожилась.

— Что случилось-то? Почему вы нас искали? И, самое главное, на вас лица нет!.. Всегда такой выдержанный, спокойный, а тут… — Нора осуждающе покачала головой.

— А тут такие дела, что лучше вам в Дорохово не ехать! — выпалил Арсений, уводя Нору и Артура к лифту. — Так ли уж важно забирать эти вещи? Да и деньги пускай на заправке в сейфе полежат. Тут тобой, — Арсений повернулся к Артуру, — бывшие коллеги, менты то есть, очень интересуются. Спрашивают, известно ли мне что-нибудь о твоих планах на сегодня. Это — не праздное любопытство, между прочим!

— Менты? Мной?!

Артур постарался немедленно позабыть о Сибилле, мчавшейся сейчас в аэропорт. И подумать, от чего так щемит сердце, и с утра тоскливо на душе. Даже не потому, что Сибилла покинула его на несколько месяцев, не из-за капризов матери, к которым он уже давно привык.

Тураеву почему-то казалось, что со смертью генералов его злоключения не кончились. Даже останься они в живых, опасности было бы меньше. А ведь наверняка имеются наследники, подельники, друзья, родственники. И среди них вполне может обнаружиться серьёзный мститель.

— А почему, собственно, они обо мне спрашивали?

— Дело в том, что в Питере арестовали вора-рецидивиста, который якобы был знаком с тобой уже давно. И он же оказался причастен к отравлению генералов Василенко. Похоже, там всё очень зыбко, и твёрдых доказательств нет. Но пообщаться с тобой хотят. Ну, ты ведь тоже сидел, ещё под надзором находишься…

— А ты откуда про всё это знаешь?

Тураев старался не думать о Модернисте, о том, сдаст тот его или будет молчать. Конечно, вору придётся несладко. Прикончить двух ментовских генералов — это не двадцать компьютеров спереть. Даже пара убитых охранников склада не идёт ни в какое сравнение. Ну, а если Модернист «поплывёт», от второго срока не отвертишься. Тут на пожизненное недолго наработать, и потому лучше при матери об этом помолчать…

— Следователь сказал. Мы ведь некоторое время общались, — пожал плечами Арсений. — Сразу после Лёвкиной гибели, когда я прилетел на похороны, меня допросили на Петровке. Я пообещал содействие в расследовании. А на каком основании я должен был отказать? Ксивы у них настоящие, милицейские. И интерес к Лёвке вполне оправдан. Откуда я тогда знал, что огни связаны с бандой? Это же окончательно разъяснилось, когда они Стефана передали «браткам». А в начале января, после обысков, я особенно и кочевряжиться-то не мог. Про меня могли плохо подумать — родственники-то всякие бывают. А потом отец сказал, какого ты обо мне мнения…

Райников галантно подал пальто Норе, помог ей снять бахилы. Они втроём вышли на пандус, и Нора увидела рядом с «Гелендвагеном» Артура, на котором они приехали, другой джип — «Мерседес». Тот самый, на котором после Нового года Лёва Райников приехал к Артуру. Сейчас там, внутри, сидели два человека.

— Кто это с вами, Арсений?

Нора хорошо видела вдаль, правда, сейчас она сильно щурилась — солнце светило ей в лицо.

— Двух охранников с собой прихватил на всякий случай. Зовут их Макс и Артём, — пояснил Райников. — Если вы всё-таки поедете в Дорохово, с ними будет надёжнее. Они вооружены легально, имеют лицензии. Артур, у тебя есть ствол?

— Конечно, нет, — скривил губы Тураев, с тревогой глядя на мать, которая от волнения побледнела и осунулась. — Кто мне его даст? Я же по УДО вышел, а так должен был сидеть ещё три года. Слушай, Сеня, проблема-то в чём? Ну, назвал я тебя подкаблучником, так разве ж это неправда? Тебе же и повезло, что не оказался на месте Стефана. Благодарить меня должен…

— Вот и хочу тебя отблагодарить, — негромко, но горячо заговорил Арсений. Они втроём вышли через проходную. — Не скрою — я обиделся, вспылил. А Катерина вообще на дыбы встала. Не буду передавать подробности, но суть такова. Как ты знаешь, она владеет несколькими SPA-салонами в Москве и области. Ей позвонили от имени очень высокого милицейского начальства и обещали всяческое содействие в бизнесе. Иначе говоря, «крышу», понимаешь? Красную! И всего лишь за то, что я буду без комплексов, время от времени, делиться сведениями о тебе и о Сибилле. Сведения самые невинные, не то чтобы там… В Москве ли вы, какие у вас планы, есть ли версии убийства Лёвки. Мне-то в милиции сказали, что может быть и Сибилла причастна. Она ведь, как бы это поаккуратнее выразиться, на спецслужбы западные работает…

— Понял! Давай дальше!

Артур заледенел от ужаса. Всё это говорилось в присутствии Норы, которая и без того ненавидит будущую невестку лютой ненавистью. А тут ещё работа на западные спецслужбы! Мать — человек советского воспитания; для неё такие слова убийственны. Как они до Модерниста-то докопались? И чего хотят? Арестовать чего там, в Дорохово, что ли? Но почему? Что мешает сделать это в Москве? Вот тебе и новая счастливая жизнь, о которой говорила Сибилла…

— Значит, ты докладывал им, где мы, что делаем, что думаем о гибели Лёвки. Ради «красной крыши» для SPA-салонов любимой супруги можно и не то совершить. У меня к тебе претензий нет, благо зла ты нам не причинил, а Стефана взяли по другому доносу. Но и от общества своего уволь нас, пожалуйста. Кто знает, может, ты и сейчас по их инструкциям действуешь? И охранники твои — тоже непростые ребята. Второй ключ от каланчёвской квартиры отец тебе оставил?

— Да, потому что окончательно тебе не доверял. Это ты себя святым считаешь, а со стороны всё видится более мутно. Ты ведь сидел, причём по тяжким статьям. Все мы боялись, что ты Стефана вовлечёшь в какую-нибудь авантюру. Он и так слишком активным был — даже зацеперством занимался. Удивляюсь, что он уцелел до сих пор — при своих-то замашках. Кстати, ведь так и вышло, не находишь? Ты в порядке, жениться собираешься, а он… Погоди, отношения потом выясним! — Арсений увидел, что Артур хочет избавиться от него и увезти мать. — Сейчас доверять никому нельзя, даже если судимости не было. Многие люди меняются, и не всегда в лучшую сторону. Мой отец диву даётся, как «телец златой» ломает человеческую психику — ну, будто бы все тут с голоду умирают! Нет, надо всё больше, больше, и нет предела жадности. А, значит, и подлости, предательству. И чем ты там занят, на своей заправке, какие дружки у тебя завелись, мы не в курсе. Вот, уже какой-то вор промелькнул… Нет, ты дослушай до конца! Лёвка убит после встречи с тобой — факт. Да ещё неизвестно, кем и почему. Поневоле голова кругом пойдёт — мы ведь с криминалом никогда не соприкасались. И потому, когда в милиции просят ключи от каланчёвской квартиры, мы передаём. Предлагают поделиться своими соображениями, вспомнить историю взаимоотношений с Лёвкой и Сибиллой — вспоминаем. Мы ж тебе не обещали не делать этого, верно? Ну и всё, успокойся. Катерина, по-моему, влюбилась в младшего генерала. Такой милый, любезный, красивый! Если бы не умер, я ревновал бы сильно…

Арсений говорил без передышки, стараясь успеть выложить как можно больше, прежде чем Артур задохнётся от бешенства, а Нора расплачется со страху.

— Когда Стефана обвинили в убийстве женщины у «Каширской», мы, каюсь, сначала вздрогнули. Вроде, о том нас и предупреждали, да что-то показалось нелогичным. Вряд ли ты, даже если бы тебе потребовалось с кем-то разобраться, пошлёшь вместо себя мальчишку. Пусть он малолетний, к тому же иностранец, но всё равно не тот ты человек, чтобы других подставлять. И сам Стефан не станет убивать, несмотря на свой сложный характер. Потом «мокруху» на какого-то наркомана повесили, Оказалось, Стефан вовсе не при делах. Их экономка Амалия сейчас с инфарктом в больнице лежит, причём в тяжёлом состоянии. Сам понимаешь, каково ей пришлось! Сначала про убийство услышала, потом на неделю парня из виду потеряла, а после узнала жуткую правду… Пока Стефан в плену у Аргента был, мне из милиции каждый день звонили и спрашивали, не нашлась ли его мама. И я постепенно изменил своё мнение — и о тебе, и о правоохранительных органах…

Слушая эти речи, Нора каменела, постепенно утрачивая способность что-либо понимать в происходящем. Артур смотрел то на часы, то на аллею, по которой от автобусной остановки должен был подойти Паша Бушуев. Тот, лишившись своей «красной девицы», теперь вынужден был давиться в общественном транспорте. Сам Арсений тоже понимал, что зря он откровенничает при женщине, но попросить её отойти или, наоборот, удалиться с Артуром считал тем более неприличным.

— Ладно, это ясно. — Тураев поспешно обдумывал сложившееся положение. — Сейчас-то тебе чего надо? В Дорохово мы поедем, потому что комендант без меня не сможет открыть комнату, а, значит, поселить там кого-то другого. Я бы на вещи, может, и наплевал бы, но нужно кое-какие бумаги подписать. А раз всё равно туда еду, заверну за получкой на заправку. Это ты у нас в средствах не стеснён от рождения, а я сейчас вообще на нуле оказался. Ещё и долги отдавать придётся, потому что сидеть на шее у матери я не хочу, и за всё плачу сам. Вот такие мои резоны, Арсений Яковлевич. Понятно, что дикая история со Стефаном вернула тебе разум. Ты понял, что эти менты сотрудничают с бандитами. Но, надеюсь, ты не раскрыл им душу?

— А что я, задолбанный совсем? Всё же МГИМО окончил с отличием, и после постоянно повышал квалификацию. Выгоднее быть у них в доверии, чтобы иметь больше возможностей. И Катерина истерику закатила бы, а мне зачем? Большая политика шума не любит, — продолжал Арсений, заметив, что в чём-то убедил Артура и несколько успокоил Нору. — После того, как Стефана обнаружили в мусоровозке, звонки прекратились. Не было их буквально до сих пор. Уже возвратилась Сибилла, умерли оба генерала, а обо мне не вспоминали. И вдруг позавчера позвонил следователь, рассказал про этого вора… Другой, не тот, что убийство Лёвки вёл. Сказал, что хочет побеседовать с тобой, да вот не знает, где тебя найти. В Дорохово ты не живёшь, с заправки уволился, у матери на квартире тебя тоже нет. Мобильный якобы не отвечает. Очень просил стукнуть, если ты мелькнёшь поблизости. Я ему говорю: «Может, передать, чтобы он вам позвонил и явился?» А следователь: «Нет, вы только скажите, какие у него планы, а мы сами подъедем. Надо ему лично повестку вручить, под расписку…» Что-то мне во всей этой истории не понравилось, хотя внешне всё выглядело пристойно. Я на службу уехал, а Катерина тем временем от Норы Мансуровны узнала, что вы сегодня собрались в Дорохово. Вы ведь были у нас вчера?

Арсений покосился на мать Артура и перехватил её виноватый взгляд.

— Да, я к Доре приезжала днём. И Катюша там была. Мы девичник устроили. Я даже не знала, что существует французская чайная церемония. Думала, что только японская и английская. Кроме нашей, конечно. Катюша всё это очень мило устроила. Да, я упоминала о поездке в Дорохово…

— Ну, вот, она всё и передала следователю, когда он ранним вечером перезвонил. У неё же только одна мысль — бизнес не угробить! А то не угодишь силовикам, они нашлют и пожарных, и санэпидстанцию, как обычно бывает. И от налоговиков не открутишься, всё на свете проклянёшь. Но когда следователь ещё раз набрал мне, чтобы уточнить, я начал крутить хвостом. Мол, это ещё неточно. Да, собирались ехать, но Нора Мансуровна заболела гриппом. Тогда он попросил уточнить и связаться с прокуратурой тотчас же. Ты, конечно, можешь послать меня лесом и поехать мне назло, но всё-таки помни, о чём я говорил. Твоя поездка в Дорохово кого-то очень интересует. Могли бы повестку под расписку и в другом месте вручить. Даже арестовать — и то не проблема. Так что решил — берёшь нас с ребятами или нет?

— Трудно решить, потому что ситуация действительно странная. Мам, может, вернёшься домой?

Артур, принимая доводы Арсения, как можно нежнее взял Нору под локоток.

— Мы с Павлом прекрасно управимся. Вещей там немного, и с комендантом всё утрясём. Хватит меня за ручку водить — я давно уже большой мальчик. Хочешь, для твоего успокоения Арсения с охранниками прихвачу? Сейчас тебе такси вызовем, и поедешь домой, ладно? Честно говоря, мне тоже не нравится интерес следователя к нашей поездке, тем более что кончать меня уже смысла нет. Я не скрываюсь от них, и по поводу питерских заморочек явился бы на допрос…

— Нет, ни за что! — Нора вырвала свой рукав из цепких пальцев сына. — Или мы возвращаемся все вместе, или я еду с вами! Не отпущу тебя одного, тем более если грозит опасность… Я что, последняя стерва — родного сына в беде бросать?! Мы должны быть вместе…

Нора вдруг вспомнила всю их жизнь. Перед глазами возник чернявый мальчик в ясельном манеже; потом он же, чуть подросший, — в круглосуточном детском саду. Вечно зарёванный карапуз был тогда для неё не столько радостью, сколько обузой. И с Альбертом они не ладили, разрывали сердце Норы своими скандалами. Видно, вся жизнь Артура горемычная так сложилась потому, что не долюблен был он матерью. А, значит, и с женщинами у него потом всё вышло плохо…

— Сопровождение ни во что вам не обойдётся! — поспешил успокоить Арсений, потому что Тураев мог сопротивляться и по этой причине. — Пусть ни тебя, ни Нору Мансуровну денежный вопрос не волнует.

— Ладно, едем все вместе! — решил Тураев. — Я не круглый идиот, и мерами безопасности не пренебрегаю…

Он вдруг заметил выходящего из аллеи Пашку Бушуева — в джинсах, короткой кожаной куртке, без шапки. Свежий ветер взметнул торчком пепельную шевелюру парня, а вот лицо у него было напряжённое, даже испуганное.

— Ну, вот, наконец-то все в сборе! — облегчённо вздохнул Артур. — Твои хлопцы с оружием? Отлично! Едем на двух джипах — вас трое и нас трое. Для вещей места хватит — у меня их там немного. Но только прежде чем мы отсюда вырулим, Арсений должен позвонить следователю и сказать, что, по его сведениям, мы от визита в Дорохово отказались. По дороге, конечно, будем проверять «хвост» — как без этого? А детализация покажет, что ты звонил из Кунцева, и расшифровка никаких вопросов не вызовет. Но только в пути и до тех пор, порка мы не вернёмся в Москву, никто из нас не должен пользоваться мобильниками, иначе засекут. Паштет, подойди сюда! — позвал Артур деликатно стоящего в стороне Бушуева.

Тот не раз говорил, что так его частенько называли в фирме.

— Познакомься! Это Арсений Райников, двоюродный брат моего покойного друга. Он с двумя вооружёнными охранниками будет сопровождать нас в сегодняшней поездке. Не волнуйся — чисто на всякий случай…

— Артур, беда случилась! — Бушуев, пожав руку Арсению и дождавшись, когда тот уйдёт к своему джипу, зашептал, даже не обращая внимания на Нору. — Ко мне ночью из Питера маруха Модерниста приехала, Кира…

— И что? — Тураев почувствовал, как по его щекам поползли колкие мурашки.

— «Вскрылся» он в камере, вены взрезал. Я так понимаю, что колоть начали насчёт известного дела, а он не хотел рисковать. Понял, что за так не выскочишь. Придрался к какой-то пустяковине, вроде как адвоката к нему поздно допустили — и психанул. Нашли его утром уже — холодного…

— Умеют же работать, когда хотят! — бешено и тихо произнёс Тураев. Он имел в виду своих бывших коллег.

Ни сказав более ни слова Бушуеву, взяв мать под руку, он пошёл к «Гелендвагену». Старался не вспоминать встречу с Модернистом на Кушелевке. Ещё одна жертва на его грешную душу, ещё одна. Вор — не вор, а всё равно человек…

— Вы о ком сейчас говорили, сынок? — обеспокоенно спросила Нора.

— Наш общий знакомый с собой покончил, — неохотно ответил Артур. — Давай, мам, не будем об этом. Тяжело до невозможности, а силы мне нужны для другого…

Они уже возвращались в Москву, и заходящее точно на западе солнце светило им в спины. Из-за кое-как размещённых в багажнике и в салоне вещей Артура Норе неудобно было жаться на заднем сидении. А место рядом с сыном занял Паша Бушуев, который здорово поработал сегодня грузчиком.

Нора, уже успокоившаяся, активная, уверенная, про себя ругала Арсения за не к месту поднятый переполох. Но потом, как всегда, быстро остыв и перестроившись, она воздала должное предусмотрительности и бескорыстию Лёвиного кузена. Ведь если бы Арсений не позвонил сегодня следователю от проходной клиники и не сказал, что путешествие отменяется, всё могло сложиться и по-другому. Нора удобнее устроила на коленях коробку с небольшим телевизором и снова задумалась.

Артур с Павлом всю дорогу шёпотом говорили про какого-то уголовника, которого вчера нашли мёртвым в «Крестах», но из-за собственной безопасности Нора особенно не волновались. Она верила в профессиональную состоятельность сына и целиком полагалась на него. Артур и Павел преспокойно курили, стряхивая пепел в окна, потому что дорога была чистой от подозрительного транспорта.

Но никто из них даже не подозревал о том, что сразу после отъезда двух джипов из Дорохова комендант общежития поднял трубку и набрал номер того самого следователя, что связывался с Арсением Райниковым. Именно по его распоряжению комендант настаивал на срочном визите Артура в Дорохово, и сейчас с облегчением отчитался о выполнении задания.

Этот суровый и немногословный дядька старой закалки свято верил в самые лучшие намерения органов внутренних дел. И ничуть не удивился тому, что они интересуются вышедшим по УДО убийцей трёх человек. К Артуру комендант никогда не испытывал тёплых чувств и очень радовался, что сомнительный жилец выехал. Комнату уже выговорили для себя четыре гастарбайтера-таджика, не забывшие «поблагодарить» доброго начальника.

Автомагнитола пела очень красивую, лиричную песню из «Гардемаринов», и Норе почему-то стало грустно. Она родилась зимой, в январе, но особенно любила весну. Вот такую, как нынешняя — с осевшим снегом на полях, с мокрыми, дымящимися проталинами, с кое-где пробивающейся травкой. С высоким чистым небом, с птичьим чириканьем в голых ветках деревьев, с предчувствием какой-то новой, хорошей жизни, которая будет наградой за перенесённые страдания.

Наверное, весна так дорога была ей и из-за дня рождения Альберта, который впервые пройдёт без него. Нора поедет на кладбище в своей машине, потому что Артур вряд ли захочет почтить память отчима. А ведь мог бы вспомнить про Альберта и доброе — не может один человек делать другому только зло. И если Артур не вспомнит по-хорошему мужа своей матери, то поступит очень непорядочно.

Норе вспоминался Казанский кремль, такая же весна на улочках её родного города. Ледоход на Волге, заросший тиной Булак и речка Казанка были для татарской девочки чем-то неотъемлемым, вечным. Она легко шла по улицам, мечтая только о любви и счастье, а вокруг ярко светило сердце, отражаясь в куполах церквей; и блистал полумесяц на куполе мечети Марджани. Бабушка Фатима рассказывала ей о том, как когда-то в день своей свадьбы, выходя из возка, что доставил её в дом мужа, ступала правой ногой на подушку, брошенную под ноги свекровью. И Нора мечтала, что у неё будет всё точно так же…

Сын Фатимы, Мансур Тураев, обладатель великолепного «бархатного» баритона, окончил Московскую консерваторию и стажировался в Италии. Но по возвращении не мог занять достойное место на сцене, потому что не имел нужных связей. Кроме того, папа отличался независимым характером, не желал угодничать, и потому прозябал в драматическом театре, а летом давал концерты на эстраде под открытым небом. У него был шанс продвинуться, женившись на некрасивой и уже не молодой дочери партийного начальника, но он взял в жёны любимую девушку Наиду, которая стала матерью трёх его дочерей.

Мансур непревзойдённо играл на гитаре, на мандолине, даже на балалайке и гармошке. А вот к фортепьяно относился с трепетом и не решался прилюдно взять хотя бы несколько аккордов. Нора, Амина и Зульфия по очереди аккомпанировали ему — повинуясь желанию отца, все они окончили музыкальную школу. Но только одна Нора без колебаний отправилась в Москву, чтобы потом вернуться профессиональной пианисткой. Тогда, думала она, папины концерты станут ещё более популярными среди местной публики.

Но Нора не возвратилась в Казань, потому что в столице очень быстро вышла замуж, родила Артура, развелась. Никто не бросал ей под ноги шёлковых подушек — напротив, свекровь с первого взгляда забраковала невестку. Нора мыкалась с ребёнком несколько лет, бегая по урокам и кривляясь перед ноющими детишками в садике, куда ходил Артур, и где она числилась музыкальным руководителем.

После Консерватории Нора не сделала никакой карьеры; просто перебивалась случайными заработками. И загубила бы свою жизнь, как отец, если бы на одном из таких концертов не встретила Альберта Говешева, сына венгерского коммуниста. Он влюбился в красавицу-татарку и на много лет закрыл от невзгод своей широкой спиной.

Год за годом Нора блистала в свете, поднимая бокалы шампанского за здоровье мужа; но прошлой осенью волшебная сказка кончилась. Осталась только гора цветов на могиле Альберта. Его большой портрет в чёрной рамке под стеклом был всегда влажным, как будто заплаканным…

Своего отца Нора в последний раз видела очень весёлым, помолодевшим. Она приехала как раз на Сабантуй, привезла с собой обоих сыновей. Мальчишки радостно уплетали плов, манты и шашлыки, а собравшиеся вокруг родственники и соседи откровенно разглядывали их и соображали, кто в какую пошёл породу.

Потом все вместе, не отрываясь, следили за борьбой на поясах «Курэш», за боем мешками на бревне. Смотрели, как ловкие батыры карабкаются на гладкий столб и вслепую, завязав глаза, разбивают шестами горшки. Далее все пели и плясали. Мальчишкам подарили тюбетейки, впоследствии сношенные до дыр. Сабантуй всегда был добрым праздником, где встречали всякого гостя, кормили его до отвала, не спрашивая о вере и национальности.

Но этот стал особенно радостным для Норы, которая наконец-то устроила свою жизнь в Москве и могла не стыдиться перед родными, не прятаться от злоязыких соседей. Её любимая весна дарила заслуженные милости, а сам праздник символизировал, как в старину, бракосочетание с природой. Обычай одаривать всякого, кто пришёл на Сабантуй, заменил обряд жертвоприношения языческим богам.

Нора с матерью и сёстрами вышивали полотенца, платки и рубашки. Ей нравился обычай награждать не только победителей состязаний, но и тех, кто получил травму. Пришедшего последним тоже не забывали, отмечали каким-нибудь призом. И не оставалось обиженных на этом торжестве, откуда в тот год увёл своего барана «батыр Сабантуя» — племянник Норы Ислям.

А через две недели отец утонул в Волге, когда рыбачил с лодки. Огромный теплоход поутру поднял волну, и задремавший Мансур оказался в воде. Бортом лодки его ударило по голове, и он не сумел выплыть. Тогда, на Сабантуе, Артур видел своего дела в первый и последний раз.

Телеграмма догнала Нору уже в Москве, и ей пришлось срочно возвращаться в Казань. Старшая дочь покойного рыдала, укоряя себя за то, что предала отца, не оправдала его надежд, не вернулась домой. Лишь одно пожелание Нора исполнила в точности — дала сыновьям свою фамилию. Мать Альберта отнеслась к этому равнодушно, а вот первая свекровь запротестовала. Но Нора проявила твёрдость, чем ускорила развод с многообещающим комсомольским активистом, который впоследствии сделал блестящую карьеру.

И сейчас, глядя, как за окнами джипа проносятся подмосковные леса и поля, Нора вспоминала, как переживала в начале девяностых. Для тщеславной, к ному же красивой и неглупой женщины сложившееся положение оказалось невыносимым.

Видеть бывшего мужа каждый день по телевизору, знать, что другая баба появляется вместе с ним в свете, было мучительно. Нора просто сбегала во время выпуска новостей в другую комнату, и там яростно грызла подушку, надрывно плакала, хотела умереть. Ведь не её Артур, а двое чужих детей пользуются привилегиями, передвигаются под охраной, имеют блестящие перспективы. А сын винит во всём именно её — не удержавшую перспективного отца, поставившую свои глупые женские амбиции выше его интересов.

Артур упрекал её, а Альберт, напротив, утешал.

— Не волнуйся, это ненадолго. Важно не только достигнуть вершины, но ещё и удержаться на ней. Помяни моё слово — он не удержится.

— Почему ты так думаешь? — сквозь слёзы лепетала Нора, понимая, что своими истериками больно ранит Альберта.

Но она была не в силах сдержаться и, сколько ни кусала носовой платок, слёзы фонтанами били из её очаровательных глаз.

— Потому что он не умеет ценить Божий дар. — Альберт обнимал жену и нежно гладил по спине. — Чего может стоить человек, который посмел бросить тебя, дорогая? И, самое главное, на какой кулёме он потом женился!..

— Зато она его маме в рот смотрит! — всхлипывала Нора и крепко обнимала мужа.

Как всегда, Альберт оказался прав, но Норе не стало от этого легче. Просыпаясь тихими, очень тёмными ночами в своей спальне на Таганке, она вспоминала, как спала с первым мужем на продавленном диване в красном уголке общежития. Они поначалу не имели своей комнаты, а заниматься любовью где-то было нужно. Вспоминала и знала, что, будь это возможно, вскочила бы со своего широченного ложа и босиком по снегу побежала бы к нему, не вспоминая ни о каких обидах. Бывший муж тогда сидел в тюрьме, и из-за этого Нора любила его ещё сильнее. Её сердце рвалось от несовместимых, казалось бы, взаимоисключающих эмоций. Как мужа она любила Альберта, но как мужчину предпочитала того, первого…

…— Ну, вот и заправка!

Артур, лихо завернув с шоссе, остановился в стороне от колонок. У ближней стоял высокий плечистый парень в фирменном комбинезоне. Увидев «Гелендваген», он пригладил бесцветные волосы и радостно улыбнулся.

— Альгис, привет! А вот и я — за расчётом…

Нора, очнувшись от воспоминаний, выглянула в окно и заметила, что «Мерседес МL» на заправку не завернул и встал неподалёку. Оттуда охранники могли в подробностях видеть всё, что происходило у колонок. Но пока ничего особенного не было. Все «пистолеты» были заняты. Один из водителей ругался с мойщиком и с оператором Викой, но такие сцены происходили здесь ежедневно.

— Я тоже скоро увольняюсь — жениться пора. На свадьбу приедешь к нам с Данутой? Ты её как-то видел мельком, — всё так же неторопливо, нараспев, говорил Альгис. — Скучно без тебя. Вот я и заторопился. В Вильнюсе будем венчаться, где-то через месяц. Данута на ресторатора-ательера учится в Штатах. Ты же в Вильнюсе не был, наверное?

— Нет, только в Таллинне и в Риге, — вздохнул Тураев, оглядывая освещённую вечерним солнцем заправку.

— Вот и покажем тебе всё — и площадь Гедиминаса, и Замковую гору, и Кафедральный собор. Костёлы бернардинцев и Святой Анны, наша река Вилия — это же так красиво! Свезу тебя в университет, который сдуру бросил. Не пожалеешь, одним словом!

— Постараюсь, конечно, воспользоваться приглашением. — Артур радовался, что мать сейчас его не слышит. — Между прочим, я тоже… Только не знаю точно, когда сумеем расписаться.

— Долго ты собираешься! Вашей дочке седьмой год уже! — Альгис по старой памяти решил, что Артур собирается наконец-то осчастливить Ирину. — Уговорили наконец-то Симу?

— Я не на Ире женюсь. — Артуру почему-то стало стыдно. — Ладно, потом всё обсудим. Сейчас меня вон мать дожидается — вместе из Дорохова вещи забирали. Ольга-то здесь? Не сбежала, чтобы получку зажилить?

— Здесь. Недавно с другой заправки вернулась. Ну, не буду задерживать. Я недели две ещё работать буду, приезжай. — И Альгис шагнул навстречу тормознувшей у колонки «Газели».

— Мам, ты как, пойдёшь со мной к директрисе или здесь побудешь? — шутливо, как бывало в школе, после очередной хулиганской выходки, спросил Тураев.

И Нора, как в школе, решила пойти с ним.

Дверца джипа распахнулась, и Артур подал матери руку. Маленькой ножкой в чёрном изящном ботильоне она шагнула на подсохший асфальт, зажмурилась от яркого солнца.

И, не сдержавшись, воскликнула:

— Хорошо-то как, сынок! Настоящая весна — не то, что в городе…

— Ты же всегда ругалась. Говорила, что на заправке только бензином воняет. А самой, видишь, понравилось…

Артур под руку с Норой направился к дверям, за которыми помещался кабинет Ольги Васильевны Царенко. Павел Бушуев тоже вышел из джипа, чтобы поразмяться и покурить. Арсений и охранники оставались в «мерине» — даже сейчас они не пожелали расслабиться.

Вокруг большого джипа скакал на одной ножке внук Ольги Васенька, невесть как сбежавший от своей матери Александры. Та, охнув, кинулась его ловить, чтобы мальчонка ненароком не попал под колёса. Опьянев от прохладного сладкого ветра с полей и лесов, он с визгом бросился прочь от перепуганной матери и едва не стал жертвой выезжающей на шоссе грузовой «Газели».

Александра пронзительно вскрикнула, и завизжали тормоза. Нора машинально обернулась, проверяя, не грозит ли опасность им с сыном. И в тот же миг она увидела, что два мощных внедорожника, затормозившие у АЗС, почему-то не поехали дальше, к колонкам, а развернулись боком. Тотчас с другой стороны подлетели два мотоцикла. А у той самой «Газели», под которую едва не угодил ребёнок, распахнулся фургон.

— Артур, ложись! — истошно заорал Паша Бушуев, первый заметивший ствол автомата в щели приоткрытой дверцы одного из автомобилей.

Возможно, прибывшие с Арсением охранники заметили опасность ещё раньше, но крикнуть ничего не успели. Они выхватили автоматические пистолеты и открыли огонь одновременно с теми, кто находился в джипах, на мотоциклах и в фургоне «Газель». Заправка попала под настоящий перекрёстный обстрел, практически не дающий шанса уцелеть.

Это случилось так неожиданно, что Тураев упустил секунду. И окончательно понял всё лишь тогда, когда мать, то и дело вздрагивая от попадавших в неё пуль, толкнула его в бензиновую лужу, а сверху прикрыла собой. Артур больно ударился скулой об асфальт, почувствовал во рту вкус крови и услышал, как пули свистят у уха, чиркают о дорожку, взрывают землю на газонах.

Такую сцену можно было наблюдать лишь в боевиках про итальянскую мафию. Местные бандиты никогда не достигали подобных высот. Всё живое, попавшее в зону обстрела, моментально становилось мёртвым. Чудом уцелевшие, случайно оказавшиеся на заправке люди, включая водителей оставшихся у колонок автомобилей, с криками бежали в разные стороны, спасаясь не только от пуль, но и от огня. Почти невидимые в солнечном свете змейки побежали по лужицам, к колонкам и резервуарам с топливом.

— Мам, я сейчас… Я вытащу тебя! Немножко потерпи, пожалуйста…

Тураев тащил на себе обмякшую Нору к брошенной водителем «Шевроле», которая единственная могла прикрыть их от пуль. А там можно рвануть за угол административного здания, уйти из сектора обстрела. И срочно вызвать «скорую» для матери, сообщить о налёте на заправку. Тут милицией и ОМОНом не обойдёшься. Нужны спецподразделения, натасканные на это дело. Но главное сейчас — скрыться, а после — раздобыть оружие. Лучше всего автомат…

— Артур, держись, я сейчас! Нора Мансуровна, я помогу… Мальца только пристрою и вернусь!..

Паша Бушуев отшвырнул Васеньку за придорожную канаву, где стояла чья-то «Хёнде», и внутри сидели люди. Не глядя в ту сторону и надеясь на человеческое сострадание, он зигзагами и перебежками вернулся к «мерину»— внедорожнику.

— Мужики, мне «ствол» нужен! С голыми руками тут хана. У Артура нет ничего, из него решето сделают… Под мою ответственность…

— Не положено. Кто ты такой, я знаю?.. — огрызнулся рыжий Макс, не сводя прицела с одного из автоматчиков. Через секунду щёлкнул выстрел, и бандит рухнул лицом в раскисшую землю на газоне. — Ты бы лучше позвонил, куда надо, салага!

— Я тебе не салага!

Павел отчаянно выругался, увидев, что «Хёнде» уехала, а Вася остался реветь на обочине. Зеваки шныряли поблизости, но ни один из них не догадался увести ребёнка подальше от месте перестрелки. Потом Бушуев заметил, что Артур, волоча на себе мать, скрывается за продырявленной пулями «Шевроле».

— Я в Дагестане, в девяносто девятом… с Басаевым воевал…А ты тогда ещё в памперсы ссал!

— Держи! — Арсений сунул в руки Павла свой «Стечкин». — Он легальный, не бойся. Раз воевал — сумеешь. А я пока мальчишку спрячу… Артём, прикрой!

Райников побежал к ребёнку, который, ища мать, потопал обратно под пули. Прижав к себе Васю и достав мобильный телефон, Арсений прыгающими от волнения пальцами начал набирать двузначный номер. В это время Артём, отбиваясь от наседающих бандитов, сначала выпал из джипа наружу, несколько раз выстрелил и затих, обливаясь кровью.

Паша, который ещё не успел далеко уйти, немедленно взял из его рук оружие и бросился на помощь Артуру.

— Держитесь, ребята, я звоню уже…

— Огонь к колонкам подбирается! — закричал Павел.

Но среди воплей, стонов, ругани и стрельбы никто не слышал его голоса.

— Уводите людей с колонки, взорваться может! «Тачки» заправлены… Баки сейчас грохнут! В пожарную надо звонить, в МЧС!

Что ему ответили, Павел не расслышал, потому что увидел нечто совсем уже запредельное. Навстречу ему неслась горящая собака, а сзади, чудом уворачиваясь от пуль, с огнетушителем бежал Альгис. Васю тем временем увела с тобой бар-вумен Ярослава. Ребёнок упирался, выгибал спину, падал на колени и звал маму.

Александра, слыша даже в немыслимом шуме его сверлящий плач, то и дело выглядывала из окна, а потом исчезала, потому что пули вжикали совсем рядом.

Наконец Альгис окатил пса пеной, но того уже вряд ли можно было спасти. Потом заправщик принялся поливать огненные ручейки вокруг себя, не обращая никакого внимания на перестрелку. Но лужи занимались одна за другой, и вскоре стало понятно, что одному человеку не справиться. Пламя ни в коем случае нельзя было допустить до колонок и резервуаров, иначе заправка вместе с людьми и автомобилями могла взлететь на воздух.

В административном здании, хрустя разбитыми стёклами, сгрудились служащие заправки — дворник Антон Юрьевич Маматов, заправщик Никита Шунькин, только вчера ставший отцом, продавец магазина Матвей, механик Виталий, мойщик Игнат. Ольга Васильевна и её дочь, не зная, где сейчас находится ребёнок и что с ним, то и дело порывались выскочить на улицу.

Через мгновение в домик вихрем ворвался грязный, с исцарапанным лицом, Альгис.

— К сожалению, собака ваша погибла, Ольга Васильевна… А за внука не бойтесь — его в бар забрали…

— Слава тебе, Господи! — Ольга размашисто перекрестилась. — Теперь бы огонь удержать!.. И не свалить отсюда никак — стреляют, изверги! Кто бы сказал, что им надо…

— Понятия не имею, — пожал плечами Альгис. — Так, я ещё один огнетушитель беру. И все мужчины — на выход. В магазине возьмите баллоны, все, что есть, используйте — некогда считаться…

— Правильно, верно, Алик! Надо ещё позвонить, сообщить, что тут творится! — Ольга Васильевна была рада, что нашёлся хоть один мужчина, подставивший ей своё крепкое плечо. — Всё берите, что только можно, и пеной закрывайте огонь…

— Да магазина ещё дойти надо, — проворчал Матвей, но всё-таки выбрался из корпуса через заднюю дверь, и мужчины двинулись за ним. — Вика, быстро дверь отпирай, мы за пеной идём…

Когда вся компания вернулась с огнетушителями, через передние двери вошёл Артур Тураев. Он нёс на руках Нору, которая давно уже не дышала, и всё же надеялся, что матери здесь помогут.

— Юрьич, что с ней? — устало спросил он у Маматова, который склонился над Норой.

— Да ничего уже… В кисель изрешетили.

Маматов со страхом смотрел на свои окровавленные руки. Он не знал, кем приходится Тураеву погибшая женщина. Но, увидев, как тот пошатнулся и чуть не упал, понял — так говорить было нельзя.

— Все на улицу! Все бензин тушить! Антон Юрьич, и вы тоже…

Альгис старался не смотреть на приятеля и на его убитую мать, которую только что видел у джипа живой, здоровой и красивой.

Пули барабанили по стенкам домика, как летний град. В то же самое время мужчины самоотверженно заливали пеной заправку. Нападавшие им особенно не мешали — они сами боялись взрыва. Но всё же шальная пуля ударила Матвея в плечо. Он в горячке даже не сразу это почувствовал. Только опустошив баллон, забрался рукой под куртку, потом уставился на свои окровавленные пальцы и рысью вернулся в домик.

— Ты кнопку-то тревожную нажала? — спросил он у Вики, которая с ужасом смотрел на мёртвую Нору. — Чего рот разинула?

— Ой, забыла! — Девушка сжалась, боясь, что её ударят. — Так неожиданно всё началось…

— А тебя за неделю извещать надо? — зарычал от боли продавец. — Неси аптечку и бинтуй, коза… — Матвей облизал сухие губы. — И смотри мне — без истерик тут… Все бабы, блядва, мозги куриные! Наверное, без тебя уже позвонили… Только удержимся ли мы тут — без автоматов, без ничего!..

— Куртку, рубашку, всё снимай! — зычно крикнула Ольга Васильевна. — Саша, Вике помоги! К окнам не подходите — стёкла летят…

— Первая колонка горит! — закричала Вика, разрывая индивидуальный пакет. — Здесь всё залили, а туда не добрались…

— Там сильнее простреливается. Опасно.

Альгис — потный, грязный, посеченный каменной крошкой — вернулся в кабинет.

— Взорвёмся сейчас все на фиг! Бежим! — Александра попыталась выскочить, но мать отшвырнула её в сторону.

— Да не хипишись ты! Я пойду туда. Я, поняла?!

Артур, сидевший на полу рядом с телом матери, вскинул голову.

— Подкеросинил я, конечно, вас к своему хвосту привязал, за что прошу прощения. В меня они шмаляют, а вам достаётся…

— Вторая занялась! — страшным, каким-то механическим голосом заорала Ольга Васильевна. — Сейчас все сгорим, как дрова! Система не работала — наверное, пуля попала. Вручную надо… Так чего же ты ждёшь? — Она с ненавистью смотрела на Артура. — Обещал — исполняй! Твоя работёнка!

— Я пойду, — раздался от дверей незнакомый голос.

Только Артур узнал Пашку Бушуева и слабо улыбнулся.

— По мне плакать некому. — Парень, увидев Нору на полу, заметно вздрогнул, но взял себя в руки. — Плевать уже, что со мной будет. А вы не высовывайтесь — зацепит ненароком… Артур, прикрой… Досюда-то дошёл, как до Берлина! Держи оба ствола. На пока хватит, а там их повяжут. Арсений давно уже позвонил по «трубе». И другие звонят, из машин на шоссе. Я видел…

— Сколько их там?.. — дрожащим голосом спросил Маматов. — Бандюков-то?..

— Много. Не меньше пятнадцати…

Бушуев с тревогой смотрел на Артура и не понимал, осознаёт ли тот реальность. Совсем чёрные, остановившиеся глаза Тураева пугали Павла больше, чем стрельба на улице.

— А эти, что с Арсением — фуфло, а не секьюрити. Один фасон…

— Ша!

Легко вскочив с пола, Артур схватил оба пистолета.

— Тряхнём стариной… Сыграем на наших гитарах. Но там двое нужны. Кто идёт с Пашкой?

— Я! — звонко крикнул Никита Шунькин.

— Пошёл вон — тебе ещё сына нянчить!

— Тогда я, — вызвался механик Виталий. — Мне жить не хочется.

— У него жена умерла недавно, — шепнул Артуру Альгис. — Молодая совсем. Рак крови…

— Время упустим! Потом поздно будет разбираться, — поторопил Пашка. — Значит, с тобой идём? Не забздел?

— Со мной. Всё нормально.

Они с Виталием крепко пожали друг другу руки, а после выскользнули из дверей. Артур занял место у окна.

Он видел, как Павел и Виталий, пригибаясь, бегут к колонкам, и пули лишь чудом пролетают мимо них. Две колонки горели высоким ревущим пламенем, и огнетушители против них были уже бессильны. Ребята могли лишь какое-то время охлаждать пространство вокруг, чтобы замедлить распространения пожара, но тушить колонки должны были уже совсем другие люди…

Павел с Виталием уже не видели ничего, кроме гудящего жадного огня. Они должны были работать без защитных костюмов, под обстрелом, с помощью лишь двух огнетушителей. Но никаких других вариантов не оставалось. И они делали всё, что могли, уже заранее распрощавшись с жизнью.

— Ну, палёво! — пробормотал Тураев, не давая боевикам приблизиться ни к колонкам, ни к домику.

Он понимал, что является здесь единственной целью. Он мог выйти к бандитам и позволить им убить себя. Но это нужно было делать сразу, пока была жива мать. А так получится, что она погибла зря…

Похоже, бандиты Павлом и Виталием не интересовались, предоставив им возможность тушить колонки. Они с невероятным упорством пытались прорваться к административному корпусу, и сделать это можно было только одним способом — зайти от шоссе. С тыла колонку прикрывали кафе и несколько ангаров, где шныряли охранники, и пиликали мобильные телефоны.

Разумеется, время работало не на налётчиков, и они стремились поскорее завершить свои дела. К обороняющимся вот-вот должна прийти помощь, а главного бандиты не достигли — Артур Тураев был жив и, похоже, даже не ранен.

Пена из двух огнетушителей несколько ослабила полыхающий на двух колонках огонь. Потом она закончилась, и Павел с Виталием побежали обратно. С голыми руками им нечего было делать на пожаре. Ввалившись в здание, они грохнулись на пол и потеряли сознание — от перегрева и нервного напряжения.

— Ну, порчушки, я жду вас с нетерпением…

Артур огнём своего оружия не давал нападавшим сделать ни шагу по направлению к домикам. Он работал из двух стволов так грамотно, так умело, что наблюдающий за ним Саид на какое-то время даже залюбовался противником. Но вдруг с пугающей ясностью вспомнил, что не выполнил приказ Демида. Ещё пять-десять минут, и им придётся валить отсюда. Пристрелили они лишь двух охранников и всякую мелочь, дуриком попавшую под огонь.

Саид видел, что сука Арсений корчится около своего джипа, и правая рука его болтается только на связках; вокруг растекается лужа крови. Ещё немного, и «кони отбросит»; туда ему и дорога. Сначала врал, мудило, потом за Тураева вмазался — так получи заслуженное…

— Надо кончать, иначе не отмажусь, — процедил сквозь по-волчьи оскаленные зубы Саид. — Инсар! Сколько наших завалили?

— Пятерых. Всех мотоциклистов и одного моего парня…

— Те больше потеряли. Но главный ушёл… — Саид тяжело дышал, сжимая кулаки и до боли в глазах вглядывался вдаль. — Правда, недалеко. Ещё можно догнать. Ваха живой?

— Живой, — удовлетворённо ответил Инсар. — И шайтан-труба при нём.

Бывший охранник Кирилла Василенко понял, что хочет сделать верный человек Демида. Отличившийся ещё двенадцать лет назад на улицах Грозного гранатомётчик был жемчужиной их группировки, и в бой его вводили лишь в безнадёжных случаях.

— Ох, Тураев, у нас бы тебе работать! Цены ведь нет… Ну, мы тоже кое-что можем! — процедил Саид.

— Вижу, что супер-класс, — согласился Инсар. — Придётся по дому бить. Иначе в жопе окажемся…

— Пусть Ваха долбанёт раза два. Времени, жалко, нет, а то бы поиграли в стрелялки!..

Саид присвистнул и своим орлиным взором увидел непонятную возню внутри домика. Оружие Тураева молчало — то ли кончились патроны, то ли его кто-то отвлёк. Выгодной ситуацией следовало немедленно воспользоваться. Подойти к домику, не потеряв своих людей, не удавалось, и Саид с Инсаром решили действовать иначе.

Гранатомётчик Ваха, особенно не таясь, поудобнее устраивался за фургоном, прицеливаясь в окно административного здания АЗС. Артур не видел его, зато всё заметила Ольга Васильевна, которая пыталась понять, усиливается пожар на колонках или, наоборот, стихает. Она, единственная из находящихся в помещении, ясно увидела, как прямо в окно с плеча целится заросший чёрной щетиной немолодой мужчина, и зубы его при этом сверкают золотом.

Ольга отскочила от окна, не помня себя от страха и бешенства. Забыв даже о дочери, о свойственнице Вике, которые вместе с перебинтованным Матвеем отсиживались на полу кабинета, она ринулась к Артуру и накинулась на него сзади. Хозяйка заправки понимала только то, что сейчас они все погибнут. Погибнут по вине этого вот бандюгана, которого она, дура, когда-то пожалела…

От неожиданности Тураев выронил пистолет, а подобрать его уже не мог. Ольга Васильевна царапала ему лицо длинными ногтями, била головой о подоконник, крыла самым отвратительным матом. Как близко стоят любовь и ненависть, госпожа Царенко поняла только сейчас. Теперь она сама убила бы Артура — за всё, что он сотворил с ней, с её семьёй, а, главное, с заправкой.

Багровая, растрёпанная, в заляпанным кровью и грязью костюме, Ольга была так страшна, что даже все мужчины застыли на месте, не говоря уже о Вике и Саше. Только Альгис попробовал заступиться, но Ольга с невероятной, сумасшедшей силой отшвырнула его прочь.

— После ходки приняла, полоумная! Вошла в положение! Одно добро ему делала… Хотела замом своим поставить! Не мацай!

Хозяйка заправки снова отпихнула Альгиса, который всё ещё пытался уладить дело миром.

— Другого места для разборок выбрать не мог? Грабки убери, кому сказала?!

Последняя фраза относилась уже к Маматову. Тот, тоже увидев гранатомётчика, схватил Ольгу за рукав и потащил к задней двери. Им бы бежать всем, а не собачиться; так ведь родственница уже удила закусила. Теперь ей сам чёрт не брат.

— Чего прячешься, заслабил, что ли? — орала Ольга на Артура. — Они за тобой пришли — иди к ним! Не хочу подыхать за тебя. Кто заправку мне восстановит? Я разорилась по твоей милости, и с сумой теперь по миру пойду!.. Ты, уркаган проклятый, мать свою не пожалел! Чего с тебя взять? Убирайся отсюда, ублюдок! Сдавайся, и точка!

— Олька, замолчи! — взмолился Маматов, всё-таки оторвав сведённые её пальцы от волос и ворота Тураева. — Там же слышно всё!..

— Ну, масть пошла! — прошептал Саид Рахимов, наблюдая за дракой в домике. — Ваха, работай!

В это время Ольга Царенко, схватив с крючка белое полотенце, выскочила из двери, яростно размахивая им и призывая остановиться. Артур Тураев, уже твёрдо решив сдаться на смерть, оттолкнул её и направился к налётчикам, которые в этот момент не стреляли. Две колонки так и горели, небо заволок чёрный дым, сквозь который пробивались лучи уже совсем низкого, вечернего солнца. Артур ещё успел подумать, что на улице очень жарко, и совсем нечем дышать…

В этот момент Ваха выстрелил, и граната взорвалась уже внутри дома. В руках Инсара рявкнул автомат, и Тураев тут же упал ничком. Шаткое лёгкое строение, где помешался начальственный кабинет, от второго выстрела развалилось и погребло под собой прячущихся там людей…

Сразу у трёх брошенных автомобилей рванули бензобаки. Зеваки с воплями бросились наутёк, только сейчас поняв, сколь серьёзный оборот принимает дело. Из-под развалин выползла Александра, в лохмотьях от сгоревшей одежды. За ней, такой же обезображенный ожогами и ранами, показался Никита Шунькин.

— Контрольный надо сделать… — бормотал Инсар, не веря в свою удачу. — Обрадуем Дёмку!

— Там горит всё, не видишь, что ли?!

Саид Рахимов, вспотевший, злой, не думал уже ни о чём, кроме безопасного отхода.

— Не сдохнет сейчас, дольше мучиться будет. Время!..

— Уходим! — Инсар оглянулся по сторонам. — Всех ребят погрузили?..

Убитых и раненых подхватили те, кого не тронули пули; моментально затащили в фургон. О том, чтобы в огне и дыму на заправке кто-то мог уцелеть, не было и речи. В ту сторону налётчики уже не смотрели. Жар донимал и их. Вот-вот могли рвануть подземные ёмкости с топливом, и нужно было скорее уносить ноги. Фирменные флаги над АЗС вспыхнули и тут же сгорели. Стена кафе их тонированного стекла стала оранжевой от огня.

Взревели несколько моторов, и автомобили с мотоциклами рванулись в разные стороны. Места убитых заняли живые — лишними «колёсами» никто жертвовать не хотел. Одни налётчики повернули к Москве, другие — к Можайску, а третьи выбрали раскисшую просёлочную дорогу. Нужно было успеть до того момента, когда гаишники перекроют трассы, ведущие к заправке.

Сейчас же весь транспорт, визжа тормозами, шарахался от бешено мчащихся мотоциклов и джипов, чтобы ненароком не столкнуться с ними, не царапнуть сверкающие бока внедорожников. Да и просто оказаться на их пути сейчас было очень опасно. Напротив, следовало дать им уйти как можно скорее от этого, ставшего проклятым, места.

Тем, кто участвовал в этом бою, казалось, что он длится очень долго; а солнце почему-то остановилось на небе. На самом деле, вся перестрелка заняла никак не больше пятнадцати минут.

… Из развалин домика вышел чёрный, дымящийся, словно просмолённый человек, которого невозможно было узнать. Да и не встречал никто раньше на заправке Пашу Бушуева, который сегодня спасал колонки от взрыва. Он подошёл к Артуру Тураеву, заглянул ему в глаза, пощупал пульс и понял, что его майор жив. А после этого улёгся рядом с ним и умер, чувствуя себя невероятно счастливым…

Рокотал мотор лёгкого геликоптера Бо-105, крутился винт над крышей. Оранжевый, непривычно огромный диск солнца заходил за горизонт. Линия его была не прямая, а выпуклая. Из-за этого казалось, что солнце не опускается, а просто катится вбок. Впервые Артур Тураев видел, как вращается Земля, и понимал, почему наступает ночь. Он наблюдал себя со стороны внутри прозрачного вертолёта на полозьях и удивлялся, что ему совсем не больно, хоть сгоревшая кожа сползает чулком.

Матерясь и шмыгая носом, фельдшер резал ножницами его мокрую, грязную, обугленную одежду. Тряпки слезали вместе с кусками плоти, обнажая красное мясо. Врач-реаниматолог наклонился над Тураевым, выискивая, куда можно воткнуть иглу капельницы, и тоже тихонько ругался. Наконец, нашёл, воткнул, закрепил иглу и повернулся ко второму раненому — Арсению Райникову. Больше никого этот вертолёт принять на борт не мог.

Артур одновременно находился внутри геликоптера и видел забитые транспортом дороги. Над ревущим пламенем заправки висели два пожарных вертолёта, а на шоссе сгрудились красные автомобили. С высоких деревьев и крыш молодёжь снимала огонь на телефоны, и в азарте едва не падала вниз. Из-за чрезвычайного происшествия на заправке уже перекрыли дороги, и люди в пробках привычно ругались, не понимая, что же опять произошло. Тураев слышал каждое их слово на невероятно большом расстоянии и очень удивлялся этому.

Вертолёт был уже далеко от заправки, а Артур видел их всех перед собой — мать, механика Виталия, Пашку Бушуева, даже Ольгу Васильевну и Антона Маматова. Но Лёвкиного кузена Арсения не было среди них, и Александры с Никитой тоже. Куда подевались продавец Матвей и Альгис Бузас, Артур так и не мог понять. Вроде бы, Альгис потащил раненого Матвея в магазинчик, отчаявшись успокоить неистовую Ольгу. А Вика? Неужели погибла? Ведь совсем недавно вышла замуж…

Арсений здесь, а где его ребята? Неужели тоже сгинули? Артур ведь так и не узнал их фамилий, даже толком не разглядел. Хорошо бы бандитов перехватили побыстрее, пока они не рассеялись, не расползлись по щелям. Если они с «оборотнями» в одной упряжке, вряд ли можно на что-то надеяться. Впрочем, могут и сдать «братву», чтобы самим выскочить. Тогда повяжут их, как цуциков. Только какой во всём этом смысл?..

«Мама, мамочка!.. Пашка, Модернист… Да простите же! Простите, что я снова живой! Наверное, я столь грешен, что смерть отринула меня, и теперь мне мучиться вечно!»

Как несправедлива судьба — ведь именно за ним, Артуром Тураевым, гнался враг. А погибли те, о ком нападавшие вообще ничего не знали. Он опять выжил ценой чужой крови — по крайней мере, пока. Теперь долго не придётся встречаться со Стефаном. Мальчишка будет ждать понапрасну, а потом решит, что Артур солгал ему…

Вертолёт рокотал над шоссе, по которому люди ехали за город. Ехали, чтобы через несколько дней возвратиться в Москву и зажить по-прежнему. Но для нескольких человек завтрашнего утра уже не будет. Не откроет дверь своей квартиры на Таганке Нора Мансуровна Тураева, и зря жалобно мяукает у дверей почуявшая беду кошка Кази. Не закудахтает по мобиле Ольга Васильевна Царенко, которую Артур давно за всё простил. Не взметнётся под ветром пепельный чуб Пашки Бушуева, который совсем недавно стрелял у него сигареты и таскал из общаги мебель. А механик Виталий, должно быть, уже встретился с любимой женой…

А где остальные — те, кто оставались в доме? Только бы Альгис уцелел и дожил до своей свадьбы! И Александре надо выкарабкаться — хотя бы ради ребёнка. Юрьича жалко, хороший дед был, со светлой душой. Хотел вскоре в больницу ложиться, на операцию — не случилось. Сейчас ему должно быть легко — все недуги остались в прошлом.

Есть и такие, которые, подобно Артуру, трепещут между жизнью и смертью. Они точно так же видят заходящее солнце, слышат разговоры людей вдалеке и удивляются, что такое вообще может быть. Ведь даже сегодня утром эти люди ни о чём не подозревали. Строили планы на выходные, на лето, даже на будущий год. Никита Шунькин ходил пьяный от счастья — всё же удалось не сесть в тюрьму, и сын родился благополучно, в семье, при отце. Вытянула его Ольга Васильевна, как обещала, через своего адвоката, а сама погибла…

Мама, кажется, просила оторвать в клинике, где лежит Стефан, листочки от фикуса. Она всю жизнь так делала — верила, что украденные листья лучше приживаются. И очень часто из гостей, из присутственных мест приносила росточек. Шутливо каялась перед знакомыми, что много в жизни воровала. А когда те, удивлённые, требовали объяснений, стыдливо опускала глаза и уточняла: «Цветы…»

Сколько же жертв, включая Стефана и тех, убитых ранее помощников Тураева! И так странно закольцевался сюжет — ведь на заправке вновь оказался тот самый огромный джип «Мерседес МL», с которого всё начиналось. Он там, пробитый пулями, залитый кровью трёх человек, которые вполне могли бы сегодня и не оказаться там. Но они оказались — на свою голову.

Правда, есть и счастливчики, которых давно оплакали. Жив сам Артур, заваривший эту кашу. Жив Воронович — пусть даже лишился рассудка. И Сибилла здравствует, хоть именно она и передала ампулы с ядом. И тот неведомый, кто сегодня направил убийц на заправку, тоже, конечно, ещё дышит.

А ведь кто-то ещё до приезда врачей перевязал Артура, наложил жгуты, остановил кровь. Салфетки и пластыри, когда-то белые, а теперь алые, комками валялись на полу под носилками. Видимо, и искусственное дыхание ему делали, и нашатырь под нос совали. Вроде бы среди них был Матвей, тоже раненый, и Игнат с мойки…

Тураев так и не мог определить, где же, собственно, находится. Он лежал на носилках внутри вертолёта и одновременно видел винтокрылую машину со стороны. Парил высоко в небе и созерцал всё происходящее на земле в мельчайших подробностях. Знал, что вертолёт скользит над Москвой, на которую неудержимо накатывается тьма. Но в тот же самый момент Артур вновь переживал перестрелку, как будто она всё ещё продолжалась. Два кадра наложились один на другой, как бывало в детстве, когда он забывал перевести плёнку в фотоаппарате.

Понятия пространства и времени перестали существовать для него в прежнем, земном виде, и обрели новый смысл. Теперь Артур отлично понимал, как можно одновременно находиться в разных местах и эпохах. Видеть глазами одно, а затылком другое — давно минувшее. Он не представлял, как давно они завернули на АЗС, и было ли это в действительности…

Артур хотел сказать фельдшеру, что рядом стреляют, но не мог. Прямое русло вечной реки как будто скривилось, завязалось петлёй. И вместо Васи, внука Ольги Царенко, Артур увидел на шоссе себя — маленького и одинокого. Мать уходила от него к заходящему солнцу под руку с отчимом. Сын бежал со всех ног следом, пытаясь догнать её, но не мог. Он кричал, сам не слыша своего голоса; а мать и подавно не слышала.

Она опять оставила, предала его. Но, в то же время, спасла, прикрыв собой от пуль, сохранила для ненавистной Сибиллы. Мама не захотела мешать им и ушла к тому, кто любил её в этом мире, и будет любить в ином. Нора Тураева великодушно уступила сына женщине, которую он выбрал. Но сама ушла не смирившейся, тем самым обрекая Артура на вечные душевные муки. Она привыкла вести себя по-королевски, и сейчас поступила точно в своём стиле.

Как теперь встретиться с Ноликом, любимым своим братишкой, которого именно он лишил обожаемой матери, оставив круглым сиротой? Пусть Арнольд давно уже взрослый, и сам — отец, ему трудно в течение полугода потерять обоих родителей…

Артур не мог дождаться, когда закончится такой короткий и в то же время непереносимо долгий бой. Звуки словно распадались на отдельные составляющие, и привычные хлопки выстрелов воспринимались иначе. Каждый словно состоял из нескольких, продолжавших предыдущие, — как неумолчное эхо. Артур слышал это и видел, как летят многочисленные пули, сверкая на весеннем солнце, и входят в человеческие тела — очень медленно, нехотя, как бы осознавая весь ужас происходящего.

Артур видел пули в воздухе — не серые, а красные, как рой раскалённых оводов. Они насмерть жалили людей, остывали в их крови, и Артур даже слышал шипение. Он заново вспоминал страшный январский сон, который сбылся через одиннадцать недель — перед ночью с четверга на пятницу.

Тураев видел выпущенную из-за фургона гранату, которая так же медленно, покинув вздрогнувшую на плече стрелка «трубу», поплыла к заправке. По её корпусу растекался жидкий огонь, словно граната покрылась трещинами. А потом оттуда, изнутри, полыхнула пламенем. И скрюченные, светящиеся куски металла не спеша полетели в разные стороны. Они вонзались в стёкла, в деревья, в людей. Кое-какое железо отлетело к осевшим по весне сугробам, упало в лужи, увязло в жидкой холодной грязи полей и обочин. Один осколок даже пробил лобовое стекло проезжавшего мимо грузовика, по счастью, не задев водителя.

… Тураев видел, как геликоптер садится на площадку «Склифа», как его самого достают и перекладывают на носилки. Только сейчас Артур узнал во втором раненом Арсения и увидел, что у него совсем нет правой руки…

А ведь сегодня днём они стояли у ворот другой клиники — сильные, здоровые. Мать, Пашка Бушуев, Макс и Тёма были с ними. Из шестерых выжили двое, и оба останутся калеками. Они могли не ехать в Дорохово, и все было бы иначе. Впрочем, какая разница? Не сегодня, так завтра, через неделю — но этот налёт всё равно случился бы. Да, погибли одни, а могли другие — такие же невиновные.

И снова будет боль, будет кровь, потому что неведомый враг не успокоится. Те, кто налетел сегодня на заправку, лишь исполнители. А кто их послал? Узнать бы, откуда ещё ждать беды, думал Артур. И чувствовал, как огромные, во всю голову, часы тикают в его мозгу, отсчитывая секунды.

Вот его перекладывают на каталку, вот толкают в лифт, вот мчат по коридору в операционную. Рядом со всех ног бежит молодой медбрат, высоко подняв бутылку с физиологическим раствором. От бутылки тянется резиновый тонкий шланг к руке неподвижно лежащего человека, и Артур Тураев видит это сверху. В соседней палате уже занимаются Арсением Райниковым, и везут новых пострадавших машины со сверкающими маячками…

А там, на АЗС, всё ещё идёт бой. Стреляет по мотоциклистам ещё живой Макс, и Тёма пытается подняться, схватившись за колесо мощного джипа. Эх, ребята, я-то вас неласково встретил, а вы за меня жизнь отдали. Вот, падает бандит с мотоцикла, за ним — другой; а потом Максу в лоб попадает пуля. Арсений бросается к нему, хватает короткий автомат, стреляет по фургону, по джипам.

Похоже, вся троица прилежно тренировалась в тире, в зале, но в настоящем бою никто из них до этого не был. Но всё равно молодцы — помогли нам с Пашкой. Если бы не Ольгин эксцесс, могли бы дождаться подмоги. Артём-то совсем молодой, хоть и накачанный. Уши мальчишечьи, как лопухи, и затылок стриженый по-школьницки…

Тураев видел, как плеснул у самого «мерса» голубой взрыв, и Арсений удивлённо уставился на свою оторванную руку. Потом левой рукой он сдёрнул с себя кашне, ухватив другой конец зубами, перетянул обрубок у плеча. Приостановил кровь и принялся судорожно искать мобильник, который, уже разбитый, валялся среди стреляных гильз, грязи и крови.

А из здания, где размещалось кафе, торчали любопытные физиономии. Оттуда тоже снимали бой на телефоны и глазели просто так, попивая кофе и жуя бутерброды. Зрители чувствовали себя в безопасности, и ошибались. Шальные пули вполне могли их достать, и взрыв топлива потряс бы кафе до основания. Так что вылетели бы они через стены небесного цвета, и стукнуло бы о землю всех этих жрущих уродов…

А потом Тураев очутился на вечерней московской улице, которую очень хорошо знал. Он поднялся по лестнице, прямо сквозь дверь вошёл в квартиру матери. И тут же захотел убежать прочь от этой роскоши — старинной мебели, тяжёлых штор, пуфиков, статуэток, рояля «Мюльбах». И от надрывно воющей кошки, которая повисла на дверной ручке. Вот выскакивает на площадку сосед, звонит, стучит в дверь Тураевой, но ему никто не открывает.

Артур мгновенно, одним шагом, вышел на улицу, но всё же услышал, как часы в спальне пробили восемь. Он побежал прочь от этой тёмной, мёртвой квартиры, подгоняемый невыносимой тоской. И решил, что так, наверное, чувствуют себя грешники в аду. Потом захотел остановиться, отдохнуть, но всё равно бежал, не останавливаясь, заново проживая свои тридцать восемь лет.

Он бежал и думал, как редко на самом деле радовал людей и как часто их огорчал. Наконец он докатился до края и пожертвовал собственной матерью ради торжества какой-то абстрактной справедливости. «Досье Вороновича» оказалось никому не нужно. Можно было не собирать его, не прятать, не переправлять за рубеж, не доводить до сведения властей. Досье хлопнуло и лопнуло, как прожжённый сигаретой воздушный шарик. А люди погибли по-настоящему, и Стефан взаправду лишился языка.

Так уже бывало — в двухтысячном, когда Валерия Леонова покончила с собой и этим направила Артура на тропу вендетты. В результате ему пришлось заплатить компенсацию бандитским детям, потому что так постановил суд. Чем он расплатится с новыми своими жертвами, которых приговорила Сибилла? И захочет ли она теперь быть с Артуром, обожжённым и израненным?..

Он беззвучно закричал, вновь увидев мать. Она шла вдалеке и одновременно была рядом. И эта, вторая Нора, улыбаясь, дёргала унизанный стеклярусом толстый шнур у окна в спальне. Шторы падали на окно, и вечернее солнце гасло. Мать пропадала во тьме, и Артур понимал, что теряет её навсегда…

Тураев бежал до тех пор, пока не понял, что должен сделать выбор — иначе кошмар не уйдёт. От него зависело, замрёт ли сегодня жуткий конвейер мести и смерти, или поползёт дальше. Каждый акт этой трагедии порождает новых преступников, вовлекая в порочную орбиту доселе непричастных людей. Теперь они все равны — Артур, Сибилла, тот невидимый враг, что послал боевиков к заправке. Тураев не сомневался, что был главной мишенью. Кто-то хотел расквитаться с ним за гибель братьев Василенко, потому что в расправе с Аргентом Артур участие не принимал.

Надо остановиться, думал он, изнывая от чудовищной душевной боли. В этом, новом состоянии, страдание такого рода было мучительнее всех ран и ожогов. Где-то рядом бродил тот самый враг — невидимый и от того более ужасный. Нужно повернуться и встретить его лицом к лицу. Сказать: «Хватит, навоевались! Мы квиты. У каждого из нас своя правда. И я не могу запретить тебе любить этих «оборотней» только на том основании, что я их ненавижу…»

Всё это время он слышал карканье ворон и стрекотание галок. Обезумевшие от пальбы птицы тучами носились над заправкой, выматывая и без того натянутые нервы. А вот сейчас стало тихо, и Артур догадался, что находится уже не в Москве.

Он скользил над заснеженными горами, под синим хрустальным небом. Неподалёку шумел вертолётодром. Над ним зависли гигантские «стрекозы», разгоняющие своими пропеллерами снежную пыль. С почти стометрового трамплина, уже разогнавшись до нужной скорости, съезжал человек в чёрном костюме, шлеме и очках. Вот он миновал «стол отрыва» и полетел по изогнутой траектории, наклонившись вперёд, расставив лыжи и отведя назад руки. Чёрная фигура двигалась уже не по снегу, а по небу, как дух тьмы и зла; и Тураев понял, что это ОН. Нужно только дождаться, когда закончится недолгий полёт, и лыжник снимет очки.

Прыгун миновал точку «К», где выпуклая часть трамплина переходила в вогнутую, и приземлился довольно далеко от неё. В этот момент он безукоризненно выполнил «разножку», формально «телемарк», и расставил руки в стороны. Потом он умело затормозил, ушёл с трассы и снял шлем с очками, перчатки, обернулся. Следующий за ним прыгун оказался не таким удачливым — он шлёпнулся на лоб «горы приземления»…

Лыжник в чёрном — высокий, мускулистый, великолепно тренированный — был очень похож на покойных братьев Василенко. Лицо его приняло кирпичный оттенок — от мороза и ветра, которые весной в горах особенно обжигают кожу. В «досье Вороновича» о нём ничего не было сказано. Тураев не знал его имени, но теперь был твёрдо уверен, что враг действительно существует, и что он способен на многое.

«Я не могу запретить ему их любить, кем бы они ни были…»

«Летающий лыжник» не видел Артура, но Артур видел его. И думал, что оба они не виноваты в случившемся. Тот, кто сам мстил не по закону семь лет назад, кто сейчас искал киллера для генералов, не смеет осуждать своё отражение в зеркале. Но, с другой стороны, если бы генералы ответили по закону, Сибилле не пришлось бы вершить самосуд. Несчастную мать можно понять. Она так боялась, что мучителей Стефана не накажет государство! Они, все трое, не смогли смириться со своим бессилием, но навсегда загубили собственные души…

И всё-таки они — преступники. Они — убийцы. Пусть несомненно смелый парень предпочёл послать на заправку боевиков, а не пристрелить Тураева лично — всё равно он в ответе. Никто из вовлечённых в этот страшный круговорот не смеет в чём-то упрекать другого. Расправившись с генералами, Артур и Сибилла поставили себя вровень с теми, кто только что крошил из автоматов беззащитных людей на заправке.

Они первыми перевели отношения с противником в формат «око за око», и. значит, должны принимать свою долю без ропота. А если сейчас не остановиться, месть пожрёт их семьи, растянувшись на долгие годы. В этом пожаре сгинут все причастные, а заодно и те, кто случайно окажется рядом. И для того ему, Артуру Тураеву, посланы эти минуты нечеловеческих страданий, когда его уже почти отринул мир живых, но не хочет принимать мир мёртвых. Он должен поставить точку.

Вот ведь какая жуткая дилемма предлагается живущему ныне в России — ты должен принадлежать или к клану неудачников, или к клану преступников, а третьего никому не дано. Даже если человек сам чист перед законом, виновны его родители или предшествующие поколения, потому что по-честному разбогатеть нельзя.

И. значит, каждый резвящийся под прозрачными небесами Куршевеля несёт на себе тяжесть злодеяния. И не только олигархи, по капризу которых здесь построили Московский Кремль изо льда, как знаменитый дом при Анне Иоанновне! Даже беззаботная молодёжь, которая «колбасится» на дискотеке «Ле Кав» с бутылками шампанского «Дом Периньон» в руках; даже благообразные с виду семейные пары в кафе у галереи «Круазетт»; даже малыши, тренирующиеся на трассах для новичков под присмотром французских инструкторов у искусственного озера. Все они в один совсем не прекрасный день вспомнят, какой ценой оплачено их безумное богатство, но окажется поздно…

И Артура Тураева тоже не будет в родной стране. Если удастся выжить, он навсегда уедет к Сибилле. Не примет она — поможет брат Арнольд, осевший в Финляндии. Всё равно в Москву, где погибла мать, Артур уже никогда не вернётся.

«Черный лыжник» опять надел шлем, надвинул на лицо очки, натянул перчатки, и пошёл к подъемнику. Но Тураева уже не было в горах. Далеко на востоке, там, где уже заканчивалась ночь, и поступало утро, он заметил маленькую серебристую точку. Артур рванулся туда, понимая, что обязательно должен догнать её, иначе всё потеряно, и жизнь кончена. И как-то вдруг, словно Земля действительно была маленьким шариком, оказался в салоне огромного аэробуса, летящего из Москвы в Шанхай.

Тураев проник туда всего на один миг, но успел заметить Сибиллу в кресле у прохода. Почти все пассажиры спали, а она сидела, широко раскрыв глаза. Не отрываясь, смотрела на подаренный Артуром янтарный кулон, который раскачивался на цепочке между пальцами левой руки.

И в этот момент раздался оглушительный грохот, будто разверзлась земля. И не то что камни, а целые скалы, горы, хребты рухнули в какую-то гигантскую пропасть. Они летели вниз и никак не могли достичь дна. Камни свистели, будто падающие бомбы. Тураев летел вместе с ними, кувыркаясь и что-то крича, но не слыша своего голоса.

Ему так хотелось ещё несколько секунд посмотреть на Сибиллу, на свой кулон, на сияющие голубые глаза и цепочку, обвившую длинные тонкие пальцы. Но Артур сознавал, что так и будет падать в преисподнюю, пока не скажет какие-то очень важные слова, отрезав путь к прошлому, и не станет другим. Но слова эти нужно было успеть произнести до того момента, когда камни, горы. Льдины ударятся о дно пропасти. Артур вспомнил эти слова, которые впервые проникли в его сознание на борту санитарного вертолёта…

Сейчас над пепелищем у заправки поднимался уже не чёрный, а серый дым. Но пожарные ещё работали и ждали, пока он станет белым. И сгрудились за оцеплением жители соседних посёлков, которых никакая милиция не могла разогнать по домам. Одни крестились, другие плакали, и все молчали.

«Хватит, навоевались! Мы квиты. И пусть нас судит Бог!» — громко крикнул Артур, всё ещё продолжая падать.

Тотчас же он ощутил сильную боль в груди, где снова забилось недавно остановившееся сердце.

А потом Тураев услышал человеческий голос, от которого за эти долгие минуты, казалось, отвык навсегда.

— Разряд! Ещё разряд!..

Тело опять пронзила острая и в то же время сладостная боль. Артур понимал, что опять существует, чувствует жажду, ощущает электроудар.

— Всё, запустил, кажется!.. Слава тебе, Господи, пять минут только прошло… — сказал глуховатый мужской голос где-то наверху.

Между прочим, Тураев отметил, что даже сквозь маску от врача пахнет тем же прекрасным трубочным табаком, что и от его родного отца.

— Повезло мужику — даже глаз, похоже, удастся сохранить. — Это говорил кто-то другой, помоложе. Скорее всего, недавний интерн. — А вот на клинитроне полежать придётся. Пятьдесят процентов кожного покрова — до третьей степени. А чего ты хочешь после пожара на бензоколонке? У офтальмолога полечится, конечно. И другим специалистам работы хватит на год-другой. Кстати, пластическим хирургам тоже. Лицо, похоже, ему придётся заново делать…

2013 год

Санкт-Петербург, пос. Смолячково

Дополнения внесены в 2016 году, там же