Стены, колонны, двери ресторана, обшитые панелями морёного дуба, прекрасно сочетались с чёрно-фиолетовым потолком, который переливался мириадами звёзд. На стенах ярко горели бра; от каждого абажура тянулось по шесть лучей. Изумрудно-голубое вечернее небо за стеклянными стенами, настоящие далёкие светила, остатки пепельных туч, разгоняемые холодным ветром, образовывали единый элегантный ансамбль с ресторанным декором. Не хватало только луны — ущербный месяц появлялся за прозрачными стенами к утру; сейчас же был святочный волшебный вечер.

В этот ресторан не пускали с улицы даже богатых посетителей, если за них не поручался здешний завсегдатай. Но коли таковой находился, то под свою ответственность мог провести хоть десять человек при условии соблюдения строжайшего фейс-контроля.

Постоянным посетителям, особенно к ночи и под утро, позволялось больше, чем случайным гостям. Они могли скинуть галстуки, расстегнуть воротники, даже закатать рукава рубашек. Дамам разрешалось обнажать сверх установленной в заведении нормы плечи, спины и ноги.

Таким «постоянным», похоже, был высокий стройный парень лет шестнадцати — весь в чёрном, с раскрашенными охрой руками, подстриженный «лодкой». Под грохот «живого» оркестра он выделывал головокружительные трюки на танцполе, и сверху мигали фальшивые звёзды. Кроме него никто не танцевал. Все столпились по периметру площадки, хлопая в ладоши и притопывая каблуками. Это был какой-то особо темпераментный спортивный рок-н-рол, когда танцор то и дело кувыркался в воздухе, через голову, вызывая восторженный рёв зала.

Постепенно практически все встали из-за столиков, чтобы оценить мастерство юноши. Перед этим он успел исполнить классику, аргентинское танго, сальса, модерн. А теперь он выделывал чудеса в одиночку, без своей неутомимой партнёрши.

Парень этот казался не подвластным расслабляющему влиянию сытной пищи и обильной выпивки — координация его оставалась безупречной. Танец напоминал скорее драку или состязание — столько было в нём драйва и агрессии. Только не с кем парню было драться, не было у него соперников. Все остались за световым кругом, и лишь лакированные узконосые ботинки мелькали среди разноцветных огней.

— Экстази, экстази! — шелестящим шёпотом предполагали, попивая дорогие вина, обласканные жизнью дамы и господа. Они даже не пытались скрыть свой восторг. — Иначе никак… Невозможно!

Громкая ритмичная музыка оборвалась — по правилам заведения быстрый танец сменялся медленным. Кое-кто осмелился выйти на витражи танцпола, но все невольно косились на парня в чёрном. Тот, как ни в чём не бывало, принялся вальсировать со своей девушкой.

Это была скуластая кареглазая брюнетка в сиреневом шёлковом платье ниже колена. Прямые волосы сплошной массой падали ей на плечи, в ушах вспыхивали фальшивые бриллианты. На пальцах болели устрашающей длины искусственные ногти. В отличие от своего кавалера, девушка стеснялась, жеманилась, преувеличенно громко смеялась.

Молодые люди явно принадлежали к разным слоям общества, потому что парень вёл себя хоть и вызывающе, но всё же прилично. Впрочем, раз девицу пустили в зал, значит, имели на то основания. Танцевала она действительно здорово, и накрасилась удачно — подчернила длинные узкие брови и тёмные бархатные глаза. Впервые попав в закрытое заведение, девушка не верила своему счастью, и потому блаженно улыбалась, волчком вертясь в сильных руках партнёра.

— Это что за ребятки? — полюбопытствовала коротко стриженая дама лет сорока в серо-бежевом, сильно открытом платье.

На стол, за которым она сидела вместе со своим молодым спутником, официант как раз поставил блюдо с поросёнком, фаршированным фруктами. Перед этим пара покончила с салатом «Дежа вю» и теперь ожидала, когда к их компании присоединятся запоздавшие гости. Подвеска с аметистами и бриллиантами украшала длинную шею дамы, и такие же серьги сверкали под светом бра.

Полноватый несмотря на молодые года, бритый наголо мужчина пожал плечами, волнами разгоняя аромат вечернего парфюма со специями.

— Тебе это так интересно, дорогая? Сейчас пошлю узнать…

Дама внимательно разглядывала то танцующие пары, то цветы из овощей и фруктов, которыми был украшен поросёнок. Похоже, она просто забавлялась, сильно заскучав от однообразных развлечений, и теперь хотела отыскать что-то занимательное.

— Невероятно! Совсем как живые!

Она искренне восторгалась розами, ромашками, незабудками, тюльпанами и нарциссами, разукрасившими снедь на столах в ресторане.

— Да, Рома, если можно, узнай, пожалуйста. А тем временем потороплю Мирона с Лидочкой — ведь поросёнок остынет…

— Остынет — разогреют, — коротко успокоил её Рома.

Он щёлкнул пальцами, словно подзывая официанта. Но к нему подскочил другой человек — лет шестидесяти, лысоватый, в круглых очках, одетый аккуратно, но недорого. Его чёрный костюм с таким же галстуком был более уместен на похоронах, чем в весёлом зале. И всё же «халявщик», похоже, сумел на сегодня зацепиться у соседей за столиком. Он не успел прожевать забившую рот дармовую еду, и теперь пытался разом всё проглотить.

— Да не спеши — подавишься!

Рома изо всех сил старался не сквернословить при даме. Она имела право требования уважения к себе — её пожилой муж сейчас председательствовал в Совете директоров крупной нефтяной компании. Халявщик наконец-то затолкал прожёванное в желудок и приготовился слушать Рому. Он думал, что неплохо и здесь чем-то разжиться.

— Дама хочет узнать, кто эти мелкие! — с невыразимым презрением процедил жирноватый альфонс, непонятно чем приглянувшийся жене сырьевика.

Парень в чёрном и его девица тем временем вернулись за столик, где их ждала другая парочка. Нежная блондинка с заплаканными глазами в маленьком алом платье с чужого плеча, с недорогой бижутерией на шейке, затравленно озиралась, не находя ничего приятного в этом желанном для многих зале. Похоже, она и вовсе была несовершеннолетней. Впрочем, тут встречались и вполне зрелые шлюхи, которые нарочно косили под школьниц.

Рядом с ней устроился молодой человек лет двадцати пяти, по виду офисный служащий — с короткой аккуратной стрижкой, в меру ухоженный и загорелый. Низкие брови, глубоко посаженные глаза, полные чувственные губы выдавали в нём типа хитрого и женолюбивого. Рома, между прочим, подумал, что девочка в алом платьице сегодня станет очередной брошенной женщиной.

Эти двое охрой себя не раскрашивали, зато целовались и обнимались, не особенно заботясь о правилах приличия. А потому не сразу поняли, что танцоры присоединились к их компании.

На этот столик, к удивлению халявщика, принесли французское шампанское, коньяк «Гарлинг», рыбные и мясные закуски, салат «Камчатка», десерт. Прикинув, что у молодой компании, если к ней никто больше не присоединится, вряд ли хватит сил съесть всё это, халявщик юркнул мимо них к официанту. Он решил при случае оказать услугу и танцорам, особенно парню в чёрном. Похоже, мальчик мог проводить гостей не только в этот ресторан, и потому представлял интерес.

Сейчас неутомимый мачо рассматривал на свет свой бокал шампанского, будто раздумывая, стоит ли пить. Остальные, в том числе и офисный служащий, набросились на еду и напитки, будто неделю постились. Халявщик погрустнел, поняв, что тут ловить нечего.

— Феденька! — сладко пропел любитель дармовщинки, ныряя под руку крепкому парню со стрижкой под полубокс. Тот нёс на подносе «Флорентийского кролика», стейк из лосося и прочие блюда, заказанные недавно приехавшей в ресторан группой.

В этой группе все были с бейджиками на костюмах, и дамы выглядели очень сухими, деловыми. Наверное, прямо из фирмы прибыли на корпоратив по случаю Старого нового года или какой-то важной даты.

Бывший освобождённый парторг швейной фабрики и, по совместительству, редактор «малотиражки», халявщик назубок знал, как вести себя в таких заведениях, и потому даже не пытался напрямую познакомиться с танцорами. Официант же приходился ему внучатым племянником.

— Федюша, тут господа интересуются… Ты шустрых этих плясунов видел здесь раньше?

Федя через плечо взглянул на юную компанию. Парень в чёрном всё же выпил шампанское, но, в отличие от остальных, немного пожевал виноград. Скорее всего, девицы и офисный работник насыщались не только по его протекции, но и за его счёт. И потому танцор смотрел на них с жалостью, как много лет назад деревенские бабы — на изголодавшихся жителей блокадного Ленинграда.

— А-а, эти?..

Федя на бегу поправлял многоэтажные блюда с грушами в анисовом сиропе и разнообразные канапе.

— Внук шведского дипломата, правда, уже покойного, имеет здесь грин-карту. А остальные — с ним. Так у нас принято — без вопросов…

— Шве-едского?! — изумился бывший парторг, издали оглядывая смуглое лицо парня и его горячие, тёмные глаза.

Танцор, подавляя зевоту, слушал восторженный щебет своей подружки.

— Ну, скажи-ка! Совсем эмигранты Швецию заполонили — какие же знойные викинги пошли! Ладно, мерси, Феденька! Маме привет передай.

И лысый дядька в круглых очках сделал несколько шагов к столику Ромы. Потом, хлопнув себя по лбу, догнал Федю.

— А звать-то его как, не знаешь? Неприлично же на бейджик смотреть или на карточку…

— Стефан его звать, — раздражённо ответил Федя. — А фамилию забыл.

— Всё-всё, милый, мне достаточно. Дай Бог тебе здоровья!

И лысый, сверкая очками, трусцой побежал обратно, торопясь выполнить просьбу, больше похожую на приказ. Оркестр заиграл блюз, и желающие размяться снова потянулись к танцполу. Стефан, увидев, что его приятели ещё не наелись, пригласил даму из-за соседнего столика.

Это была мулатка в платье с корсажем и пышной юбкой. Её спутник совершенно не умел танцевать, и красавица очень обрадовалась. Одна была одной из тех, кто восторгался зажигательной пляской Стефана полчаса назад, и теперь пользовалась возможностью провести часть вечера в его обществе.

Следом за Федей пробежал другой официант, помоложе и потоньше, с огромным тортом «Флорида» на подносе. Третья официантка, худая блондинка в мини-юбке, уставляла ещё один столик бокалами с кампари.

На всю эту суету смотрел не любящий танцевать спутник мулатки Сюзанны, которая медленно скользила в объятиях Стефана Силинга. Это и был Павел Бушуев — симпатичный молодой мужчина с пепельным чубом и серыми глазами, простоватый и одновременно лукавый, как все деревенские парни.

В соответствии с указаниями Павла, Сюзанна, пленительно улыбаясь, обменялась со Стефаном фразами отнюдь не романтического характера. Во избежание случайной утечки, они беседовали по-французски, чем окончательно заинтриговали танцующих рядом.

— Меня просили узнать, говорил ли твой отчим о чём-то важном, когда вернулся из Шанхая. Как он выглядел, как вёл себя? Павлу нужны подробности о тех днях, когда вы виделись в последний раз.

— Он ничего мне не рассказывал, но выглядел очень грустным. Нет, скорее, растерянным. Всё время пытался дозвониться до моей матери — и по спутниковому телефону, и по компьютеру. Но никак не получалось, к сожалению. При каждом сигнале он хватал трубку и тут же швырял её обратно. Он двух человек очень хотел найти — мать и какого-то своего друга. Вот так всё и было, если кому-то это интересно. Вроде, друга он нашёл. Вернее, узнал, где тот работает. Сразу же сорвался и поехал, а после не вернулся…

Стефан говорил, склонив голову на плечо Сюзанны, и касаясь губами её уха.

— Я очень хочу узнать про этого друга, но пока не могу. Какое он имеет отношение к роковому выстрелу? Я ведь Лёву очень любил, и до сих пор не могу поверить… Кажется, что он вернётся из Шанхая. Ну, а у вас какие новости? Зацепили кого-нибудь?

— Похоже, ты сумел обратить на себя внимание, — зашептала дочь бенинского дипломата и русской секретарши.

Её пышная, в блёстках, юбка куполом взлетала над танцполом, покачивались золотые кольца в ушах и звенели настоящие африканские браслеты.

— Весь ресторан только тебя и обсуждает…

— Тогда, может, поедем уже? Ты Павла спроси, когда сваливать можно.

— Спрошу.

Сюзанна остановилась, потому что смолк блюз, и обвела взглядом зал. Что-то изменилось в той стороне, откуда прибегал лысый дядька и спрашивал у Феди про Стефана.

— Посмотри туда… направо… Осторожно, чтобы не заметили!..

В это время аккорды посыпались часто, как град, и люди задвигались. Подпрыгивая, они выстроились в круг. Пары распались, и Сюзанна досталась другому партнё ру. Стефан недолгое время протанцевал с чужой барышней в очках. Когда они снова сошлись, Сюзанна возобновила разговор.

— Ведь тогда за столом было двое, так?

— Так. — Стефана понемногу зачинал захватывать азарт. — А теперь их четверо. Ну и что? Это часто бывает.

— Ты знаешь кого-нибудь из них? — прошептала Сюзанна, увлекая Стефана к столикам. — Надо посоветоваться…

— Мне всё равно, потому что я никого из них не знаю.

Сюзанна сделала вид, что знакомит юношу со своим другом. Потом Стефан уселся за их стол, чтобы получить указания Бушуева.

— За встречу!

Павел поднял бокал с кампари. Сюзанна и Стефан сделали то же самое, чтобы естественно смотреться со стороны. Потом Бушуев, понизив голос, продолжал.

— Вроде, всё спокойно, только вон тот стол мне не нравится…

Павел в своём автосалоне отвечал за охрану и достаточно поднаторел в этом деле.

— Пока они вдвоём там сидели, я особенно не дёргался. А вот когда другая пара подвалила, решил дать отбой…

— Выходит, ты с ними знаком?

Сюзанна говорила теперь по-русски, потому что Павел других языков не знал. Правда, в общем гаме, грохоте музыки и звоне посуды трудно было расслышать даже громкий голос.

Все трое улыбались, как будто вели светскую беседу. Две девушки и молодой человек за соседним столиком вроде бы уходить не торопились. Даже нимфетка-блондинка повеселела, напившись и наевшись от отвала. Теперь она подёргивалась в такт музыке, подбрасывая на ладони мандарин. Брюнетка в сиреневом платье звонко смеялась над остротами офисного служащего, и над столиком колыхались паруса салфеток.

— Нет, всех впервые вижу, — ответил Бушуев. — Но зуб даю, они не по-хорошему интересуются нами, и скоро может начаться скандал. Стефан, глянь ещё раз… Повнимательнее, понял?

— Ни с одним никогда не встречался!

Стефан прищурил свои звериные глаза. Его верхняя губа, щёки и подбородок голубели от упрямо пробивающейся щетины, а упавшие на лоб волосы завивались колечками.

— Но они действительно смотрят в нашу сторону. А почему — без понятия…

— Не только смотрят, но и говорят о нас. Особенно вон тот, на фигуриста известного похож!

Павел очень жалел, что не может расслышать ни одного слова, сказанного за тем столиком.

Рядом с ними сидела компания очень разговорчивых и шумных провинциалов. Они со смаком рассказывали истории о том, как народ дурят в московских ресторанах. В данный момент говорилось, что недоеденные пельмени собирают с тарелок и, разогрев в микроволновке, снова подают на стол. Недопитую водку сливают в бутылку с дорогой этикеткой, замораживают и пускают в продажу. Кроме того, упавшие на пол куски мяса снова возвращают на кухню, перед тем бросив на совок вместе с мусором, а после приносят тому же самому клиенту…

— Интересно, что они могут о нас говорить? — пожала плечами Сюзанна. — Я слышала, как ответил официант лысому подъедале.

— Я тоже слышал, — кивнул Бушуев. — Неужели их так возбудили слова о том, что Стефан — внук шведского дипломата? Или грин-карта их заинтересовала? Но в этом ресторане можно встретить птиц и покрупнее. Ведь находимся мы с вами на знаменитой Рублёвке…

Коротко остриженная дама, мило улыбаясь, чокалась с приехавшей позже молодой шатенкой в «платье с одним плечом» — стального цвета, с чёрной гипюровой драпировкой. Брошь-корзинка с бриллиантами поддерживала единственную лямку и будто рассыпалась веером разноцветных искр, когда на неё падал свет.

Спутник шатенки, худой блондин с близко посаженными глазами, морщился так, словно съел таз лимонов без сахара. Ни он, ни Рома не изъявляли желания беседовать между собой. Они просто сидели и пили, предоставив своим дамам возможность посплетничать от души.

— Примета плохая! — Шатенка, поёжившись, скосила глаза на блюдо с поросёнком. — Не полагается в год Свиньи, я читала…

— Ах, Лидочка, какая это, право, ерунда! — Дама продемонстрировала игривые ямочки на щеках. — Раньше мы не знали восточного гороскопа, да и Зодиака тоже. И всё равно жили, встречали Новый год, не оглядываясь на какие-то там китайские предрассудки!

— Нет, Надежда Александровна, китайцы — очень древняя и мудрая нация. И японцы тоже! Весь буддийский мир несёт в себе великую тайну. Они не станут просто так трепаться. Значит, в учении в священных животных действительно заложен высший смысл. Впрочем, что уж теперь!.. Поросёнок зажарен, так не выбрасывать же его! Тем более что год Свиньи на самом деле ещё не наступил…

Лидочка положила на запястье своего мужа маленькую руку с модным «тройным» обручальным кольцом.

— Мирон, давай потанцуем? Несколько минут, для тонуса…

— Ладно. Только недолго! — с неохотой согласился Мирон.

Он встал со стула, сдёрнул с колен салфетку и вдруг замер, не разогнувшись, над тарелками, блюдами, фужерами и бокалами. Кулаки его сжались, костяшки пальцев побелели, и круглые глаза налились кровью. Лидочка, придерживая подол своего потрясающего платья, хотела увести мужа в центр зала, но он не двигался с места.

— Чего такое? Тебе плохо? — лениво спросил Роман.

— С-сука! Вот она где, блин!

Мирон, словно не веря своим глазам, смотрел в ту сторону, где отрывалась молодёжная компания.

— Кто «она»? — Лида сердито сверкнула глазами. — Ты же обещал завязать со всеми своими массажистками! Какая теперь-то тебе разница, раз мы поженились? — Ухоженное, тщательно накрашенное личико Лидочки пошло трогательными живыми пятнами. — Мирон, перестань! Она нашла другого? Ну и что? Идём танцевать я, иначе обижусь!

— Да, она нашла другого! Любка Жестерова, видите, вон, с этим шведом… Чернякая «соска»… Нашла, куда приклеиться! Недолго мучилась старушка… А я её из общаги вытащил, три года приличную квартиру оплачивал. Она в своём Мухосранске такой век бы не увидела. И вдруг батя, козёл, женить меня надумал, чтобы я после аварии за ум взялся! Видите ли, они не хотят лишиться последнего ребёночка! Ведь моя сеструха Мальвина в Штатах на фармакологической вечеринке померла! Они там так развлекаются — намешают разноцветных таблеток и едят горстями. Вроде «русской рулетки» получается — уж как повезёт. Ну, она и оторвалась по полной! Родаки, конечно, всю любовь на меня одного излили. Я Любке сказал, что женюсь, так она три дня ревела. Мол, не переживу и всё такое! А сама крутого «перца» оторвала — и где только пересеклась с ним? Он в Любкин массажный салон и не заруливал никогда. На малолеток, сучка, потянуло? Ей-то двадцать три уже, решила шведа заарканить! Да он такой же швед, как я китаец! Погодите, я с ним поговорю по-мужски, прямо здесь! — И Мирон, разогнувшись, двинулся вперёд. — Посмотрим ещё, кто кого рожей в салат швырнёт!..

— Ты что, болван?! — Роман вскочил, будто подброшенный пружиной. — А ну, быстро сел обратно и пасть закрыл! Только тут ещё мочилова не хватало! Тебя молодая жена бортанёт после этого, и права будет! Да какая тебе разница, нашла Любка нового или не нашла? Ты что, жениться на ней собирался? Забздел, что она про ваши с батей дела знает? Да не смыслит она в них ничего, и не нужен ты ей уже сто лет! Чего тебе надо, дятел? Извини, Надюша, если не так выразился. — Роман несколько раз встряхнул Мирона за плечи. — Не хочу, слышь, пацан, чтобы из-за тебя мне на год запретили сюда ходить! И потому, если ты уже достаточно нагрелся, езжай до хаты и проспись! Лидочка, пардон!

Роман поймал руку покрасневшей от стыда и возмущения шатенки, поцеловал её и склонился, приглашая на танец.

— Позвольте мне заменить вашего супруга. Вы видите — он не в форме сегодня…

— Охотно! — Лида, вызывающе подняв голову, протянула Роману другую руку, и они направились к танцполу.

— Пусть Люба с Егором уходят! — распорядился Бушуев, склонившись к Стефану. — А минут через пять — вы с Полиной. Дождитесь нас в машине. Дальше едем в «Дягилев». На Рублёвке себя показали — нужно старую Москву тряхнуть. И больше, думаю, деньги тратить не стоит. Твоя компания, Стефан, в высшем свете будет известна. Выполняйте!

Бушуев вежливо, но равнодушно пожав Стефану руку, проводил его взглядом, а потом уже не смотрел в его сторону. За тем, как уходит первая пара, а потом — вторая, наблюдала Сюзанна, нежно склонившая голову на плечо Павла.

Вальсировали под мерцающими звёздами Лида с Романом. Последний не сводил глаз с Мирона, который пил одну стопку водки за другой, вроде бы забывший во хмелю о Любке и о шведе.

… Мирон вспомнил о них рано утром, проснувшись в своей спальне на Николиной Горе, когда увидел в окне ущербный месяц. Он вспомнил Любку, обмотанную махровым полотенцем, которое она скидывала уже на второй секунде, и оставалась совершенно голой. Мирон вспомнил её, облизывая потрескавшиеся с перепоя губы, — крепкую, бронзовую, ненасытную. От неё пахло какими-то провоцирующими желание духами, но это было лишнее — Любка и безо всякого парфюма могла возбудить столетнего деда.

Её руки пахли маслом корицы, и ловкие гибкие пальцы массировали ноги Мирона — пятки, икры, поднимаясь всё выше. Любка знала, что Мирон любит «царапки», но с такой же страстью массировала собственным телом его ягодицы, поясницу, спину. Что происходило потом, Мирон обычно не помнил, потому что сеанс эротического массажа у них превращался в бешеный трах. Из-за этого до груди, плеч и шеи они, кажется, так ни разу и не добрались.

Потом парочка бежала в душевую, и там вновь занималась любовью. Сверху на них из душа лилась вода — как правило, прохладная, чтобы немного успокоиться. Любке нужно было принимать нового клиента, и для этого приводить себя в норму.

Всё это происходило раз в неделю, а то и чаще. Мирон приезжал к Любе на квартиру, чтобы оттянуться без оглядки на очередь за дверью, и они пропадали для всех на сутки. Правда, родители Мирона в последнее время не давали знойной парочке наслаждаться и начинали обрывать телефоны. Мирон предпочитал не отключать мобильник, потому что знал — отец явится прямо к Любке искать его или пришлёт ребят в масках, которые быстро найдут предлог и закроют красавицу на пятнадцать суток. А то и вовсе вышлют из Москвы на родину из-за проблем с регистрацией…

Лёжа один в постели, радуясь, что рядом нет постылой Лидочки, Мирон вспоминал каждый миг, проведённый вместе с Любашкой, и млел от блаженства. Он уже задремал, почти заснул, и вдруг увидел, как она, такая же голая, скользкая, отвязная, сидит верхом на малолетнем внуке шведского дипломата, ласкает его спину своим упругим трепетным бюстом…

И Мирон вскочил, как ужаленный, заметался по спальне, не представляя, что же теперь делать. Ведь вот сейчас… они… Будь всё проклято! Не нужно ему ничего, кроме радости быть с Любашкой, а именно этого родители его и лишили.

Мирон вытащил из оружейного сейфа наградной отцовский пистолет, который Кирилл Василенко зачем-то отдал ему на хранение, уезжая в командировку, и позабыл. В одном шерстяном белье, босиком, он бросился по аллее искать Любку, намереваясь тотчас же пристрелить этого вылощенного мальчонку, который посмел занять его, Мирона, место у вожделенного тела.

Оставляя на снегу следы голых ног, он добежал до домика охранника, остановился у ворот и понял, что Любку никогда уже не зайдёт, и всё кончено. Кругом было темно и тихо. За лес уходил молодой месяц, оставляя землю во тьме.

Тогда Мирон Василенко приложил дуло к виску и сразу же выстрелил, не успев даже додумать последнюю думу или хотя бы попросить у Бога прощения…

Люба Жестерова шла на работу к шести вечера и особенно не торопилась. Как всегда, глазела на витрины, прикидывая, какую тряпку или цацку купила бы, будь у неё деньги. Таким образом, Любаша отчасти удовлетворяла свои желания и успокаивалась до следующего раза.

В белом полупальто из овчины и розовой вязаной шапочке, высокая, стройная и сияющая, как новогодняя куколка под ёлкой, Люба вполголоса напевала песенку, услышанную вчера на концерте. Слов она не запомнила, привязался только мотивчик, но содержание таких шлягеров, как правило, оригинальностью не отличалось. Он-Она, любовь-разлука, ревность-покаяние.

«Но это только в песенках так, — думала Любаша, откидывая назад длинные чёрные волосы и умело закуривая. — А в жизни — ни любви, ни жалости, ни покаяний. Особенно если ты — всего лишь массажистка, а он — сын милицейского генерала…»

Сейчас Любаша снимала однокомнатную квартиру в Отрадном, но жить сам не любила; только ночевала, да и то нечасто. Правда, сегодня пришлось там проторчать до четырёх дня, потому что обещал заехать Пашка Бушуев. Собирался наконец-то объяснить, для чего потребовалось несколько дней назад носиться по ресторанам.

Сначала завалились на Рублёвку, потом отправились в «Дягилев», а напоследок смотались в «Мост». Из первого кабака почему-то удирали второпях, по приказу того же Бушуева, хоть Любаша и не собиралась кончать ужин так быстро.

Нельзя сказать, что этот вояж Любе не понравился. Напротив, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Все три заведения имели статус элитарных, жёсткий фейс-контроль и устоявшуюся клиентуру. Без Пашки, вернее, без Стефана Силинга Любаша век не попала даже в один такой ресторан, не говоря уже о трёх. Не попробовала бы изысканные кушанья и французские вина, о которых до того вечера только слышала.

Мирон Василенко по ресторанам её не водил, пользовал лишь в массажном салоне или на съёмной квартире. Фешенебельные заведения он посещал то с девицами «из общества», то с «голубыми», и в последнем случае надевал платье, туфли на каблуках, красился…

Пашка отзвонился около пяти, когда Люба кончала накладывать макияж. Сказал, что у него сегодня запарка, и встреча переносится примерно на неделю. Мысленно послав Бушуева по матери, Люба отключила кофеварку и со злости выпила подряд три чашечки. А потом хлопнула дверью квартиры так, что по лестнице пошёл гул, и в окнах зазвенели стёкла.

Ясен пень, просто так девок по кабакам не возят. А уж по таким, как эти, и подавно! Ещё утром, после возвращения из «Моста», Любаша ждала приглашения на квартиру если не к шведу, то к Пашке или Егору, но ничего не дождалась. Бушуев только назначил сегодняшнюю встречу, обещал всё рассказать. И вот, урод, опять смылся! Теперь ему мулатка Сюзанна массаж сделает — где там Любаше! А ведь просыпались когда-то в одной постели с Пашкой, пили коктейль «Морской бриз» с клюквой, грейпфрутом и колотым льдом…

Одно время Бушуев даже подумывал жениться на ней. И тогда по дороге на работу Любаша заходила в свадебный салон, несколько платьев примерила. Выбрала одно — закачаешься! Нежно-малиновое, с кринолином, открытыми плечами и двумя букетами — на груди и в складках юбки. Конечно, Паше она про платье ничего не говорила, да и не верила ему до конца. Просто тешила свою израненную душу, хотя бы на время забываясь в мечтах и тем самым спасаясь от лютой тоски.

Рассеянно вытащив из сумки мобильник, Люба пробежала глазами рекламную эсэмэску, не заинтересовалась и взглянула на часы. До начала её смены оставалось тридцать пять минут. Отсюда до салона, нога за ногу, — десять. Одна радость и осталась в жизни — пройти по нарядным улицам центра Москвы, поглазеть на выставленную за витринными стёклами роскошь.

Три дня назад она танцевала с парнем, которому повезло от рождения. Вспоминая Стефана, Люба завидовала его спокойствию, равнодушию к мирским благам, способности размышлять о чём-то более сложном. Стефан Силинг буквально изнывал от скуки и пресыщения. Его тошнило от вызывающего блеска тех самых заведений, о которых многие его ровесники даже не слыхали.

Несколько раз Стефан пробовал поговорить с Любой о взглядах различных философов на счастье и горе, на жизнь и смерть. Но она ничего не поняла и опять потащила парня танцевать, благо в это время он переставал умничать…

Люба быстро шла по Сретенскому бульвару, собираясь свернуть на Большую Лубянку. Она злилась на весь мир, особенно на собственных родителей, которые только и сумели, что нарожать кучу детей. «Электричество по вечерам экономили, рано спать ложились», — стыдливо объясняла матушка. Развлечения под лоскутным одеялом в сибирском посёлке закончились для родительницы орденом «Материнская слава» ещё в советские времена.

А вот теперь её младшенький, восьмой по счёту ребёнок от полуграмотного лесосплавщика должен добывать хлеб насущный, сначала снимаясь в порнухе. А после — ублажая всеми способами клиентов массажного салона. Неизвестно с кем доведётся трахаться, предварительно размяв ему каждую мышцу — от пальцев ног до ушей. И это — её удел, её «потолок», потому что дальше может быть только хуже.

Папа Мирона пока ещё крышует их салон, но после женитьбы сыночка вполне может кинуть заведение на произвол судьбы, вернее, своих же коллег-ментов. Не очень-то хочется Кириллу Григорьевичу, чтобы его новобрачное чадо бегало на сеансы к Любашке…

Почему-то вспомнился Артём — первый мужчина, к которому она по-настоящему прибилась в Москве. Ей было шестнадцать, ему — сорок. Наивная девочка приняла его за долгожданного принца, а он оперативно договорился с дружком-режиссёром, стряпавшим порнокассеты. И уступил ему Любашу в счёт невыплаченного долга, взятого ещё во время дефолта девяносто восьмого года.

Режиссёр Камиль быстро сделал Любашу своей примой. И вскоре порочная сага уже просматривалась любителями «клубнички» в Барнауле, где актрису узнал её родной брат Семён. После этого Любе пришлось съехать с квартиры, потому что брательник не жалел денег на междугороднюю матерщину. Выслушивать его благочестивые наставления было тем более противно, что увидел брат порно не в передаче «Спокойной ночи, малыши!». Потом Семён сел за драку и отвязался на несколько лет.

Но пришла новая беда — Люба вместе со всей порностудией загремела под суд. Уголовное дело, как сказал Камиль, проплатили конкуренты. И неизвестно, чем закончилась бы для Любаши вполне заслуженная отсидка, тем более что все без исключения актёры были взяты с наркотой. Но репортаж из зала суда напечатала одна из «жёлтых» газетёнок, и фотка голой Любашки удачно попалась на глаза Мирону Василенко. Он немедленно раздобыл кассету, оценил юное дарование и захотел попробовать сам. Ему удалось убедить отца в том, что девочка страдает невинно, и нужно её спасать.

— Будешь горбить в массажном салоне — там удобнее цокаться! — приказал Мирон тоном, не допускающим возражений. — По работе с другими трахаться разрешаю — без этого нет эротического массажа. Но чтобы за пределами салона — ни с кем, ни за какие «бабки»! Этим местом, — он выразительно ткнул пальцем в низ Любашиного живота, — на электроплитку посажу. Ты теперь моя вещь, усекаешь? Без меня бы в Пермь, на зону поехала. Там тебя трахали бы бесплатно — и мужики, и бабы…

И Любаша смирилась со своим статусом «вещи Мирона», находя в этом даже какие-то плюсы. Перед ней заискивал сам директор, который нуждался в «красной крыше», не говоря уже об его подчинённых.

И все бы ладно, да вот не повезло. Мирон Кириллович, хорошенько приняв на грудь в компании утончённых трансексуалов, прямо в туфлях на шпильках и в вечернем платье, шлёпнулся за руль служебного автомобиля своего папахена. Катаясь тёплым летним вечером по Москве, он оставил за собой три трупа, массу разбитых витрин поваленных рекламных щитов, не говоря уже о «тачках», случайно оказавшихся рядом. Когда Кирилл Григорьевич пришёл в реанимационную палату к очнувшемуся сынку, сразу объявил о предстоящей свадьбе с Лидочкой Сердюк, единственной ненаглядной дочкой высокопоставленного отца и одновременно — коллекционера старинного оружия.

Любаша плохо представляла Мирона в роли заботливого отца семейства, но всё-таки долго ревела, узнав об его предстоящей свадьбе. Теперь придётся искать нового «папика», а это всегда хлопотно. Все стоящие спонсоры заняты, а делать минет плешивому вонючему старикашке Люба совсем не хотела. Правда, Мирон освободил её от всех обязательств, и тогда нашёлся охранник из автосалона — Паша Бушуев. Теперь и он, похоже, уплывает, хоть и круглый сирота. Нет матери, возражающей против брака со шлюхой, так найдётся какая-нибудь другая родня. Она всегда тут как тут, когда надо нагадить…

— Девушка, можно вас на минутку?

Мужской голос окликнул задумавшуюся Любу прямо около кованой калитки, ведущей к входу в массажный салон. Она дёрнулась, вскинула голову и увидела двух внушительного вида ребят в коротких дублёнках и чёрных вязаных шапочках. У одного, повыше ростом, вид был более приветливым, в то время как белобрысый приземистый крепыш смотрел угрюмо, брезгливо.

— У меня времени мало, — попыталась отделаться Люба, неверно истолковав их намерения. — Пять минут до смены. Я спешу!

— Жестерова Любовь Михайловна? — уточнил темноглазый.

Люба сделала два шага назад и наткнулась спиной на парапет решётки.

— Да… А вы кто?

Люба поняла, что мужчины ждали тут именно её, и это — не бандиты. Те по имени-отчеству не обращаются.

— Вас на сегодня заменят, — успокоил её высокий. — Этот вопрос решён, так что не волнуйтесь. — Он показал раскрытое удостоверение и представился: — Майор Ермолаев, управление оперативно-розыскной информации МВД. Вы должны сейчас проехать с нами.

— Куда проехать? — Люба совсем растерялась. — Зачем?..

— Там всё объяснят. Ничего страшного, не бойтесь.

— Вы из милиции? А что я сделала? — по-детски всхлипнула она.

— Вы ничего не сделали. По крайней мере, мне об этом не известно, — спокойно ответил Ермолаев. — Капитан Чижов, — представил он хмурого крепыша. — Из того же подразделения. Идите вон к той машине, — Ермолаев указал на «Тойоту» с синими номерными знаками. — А то мы мешаем прохожим — здесь очень узкий тротуар…

Любаша уже привыкла мириться со своей участью, и потому покорно побрела к «Тойоте», ещё раз отметив, что номера на ней действительно милицейские. За рулём сидел форменный «бык», который даже не обернулся, когда девушка изящно впорхнула на заднее сидение. Ермолаев и Чижов, синхронно хлопнув дверцами, уселись по бокам, и «Тойота» тут же рванула с места, распугав зазевавшихся пешеходов.

Любаша, вцепившись посиневшими пальцами в сумочку на цепочке, смотрела прямо перед собой. На лобовое стекло летели дома, фонари, рекламные перетяжки, гирлянды, ёлки. Её везли не на Петровку, иначе путь получился бы слишком коротким. Около «Склифа» повернули на Садовое и поехали в сторону Самотеки.

Люба, конечно же, не знала, куда её могут отвезти, поэтому не пыталась предугадать ближайшее будущее. С ней обращались корректно — не били, не оскорбляли, не завязывали глаза, даже не запрещали наблюдать за дорогой. Правда, ни одного слова майор с капитаном более не произнесли, но Люба и не пыталась заговорить. Да и что бы она могла услышать от рядовых исполнителей? Ещё раз пообещают всё разъяснить потом, а то и просто проигнорируют. Для чего тогда париться? Не убьют — и ладно, остальное нам привычно…

«Тойота», непостижимым образом обходя пробки, мчалась сквозь море огней, сквозь мокрую метелицу. Легко обгоняла автобусы и троллейбусы, которые ползли в сверкающем потоке автомобилей, как навозные жуки среди муравьёв. Любаше уже начинала нравиться эта бешеная гонка по праздничной Москве; она едва сдерживалась, чтобы не завизжать от восторга.

Но тут в сознание ворвалась другая, страшная мысль — а что же всё-таки произошло? Она, Любаша, даже не знает, зачем приехали эти ребята. И, значит, по определению невиновна! Вокруг неё крутилась столько народу с сомнительной репутацией, что заподозрить можно кого угодно и в чём хочешь. Правда, массажистку в свои дела бандиты не посвящали, но попробуй, докажи это ментам. А вдруг Пашка Бушуев вляпался в дерьмо? Он ведь не явился сегодня на квартиру, заставил ждать понапрасну. Любаша даже душ не успела принять, хотела в салоне освежиться. И на тебе!..

Она ждала, что «тачка» свернёт на Тверскую, но путь продолжился в праздничном вихре Садового. И только на Новинском повернули к мосту, понеслись по Кутузовскому. Любаша снова испугалась — похоже, её везут не в казённый кабинет, а на дачу к начальству. «Курс держим на Рублёвку», — догадалась Любаша и томно прикрыла ресницы. Что бы там ни произошло, она не при делах. Наверное, кто-то из клиентов сболтнул лишнее, и теперь придётся здорово подёргать лапками, прежде чем вылезешь из этого болота.

Действительно, через некоторое время автомобиль остановился у шлагбаума, который тотчас же взметнулся вверх. Всё это повторилось ещё три раза, и везде менты судорожно козырями Любашиным сопровождающим. Она же зачарованно рассматривала дворцы-новоделы, более скромные виллы и коттеджи — те, которые достаточно выступали из-за глухих заборов. Здесь тоже гуляли, празднуя то ли Святки, то ли Старый новый год. Из-за крыш взлетали фейерверки, оглушительно грохоча и пугая заходившихся от лая собак.

Когда «Тойота» въехала в бесшумно раскрывшиеся ворота, Ермолаев что-то сказал водителю и немедленно открыл дверцу; кажется, автомобиль ещё не остановился. Чижов щёлкнул замком со своей стороны, и через секунду Люба уже стояла напротив элегантной трёхэтажной виллы, погружённой во мрак. Лишь в окошке у двери светилась одинокая лампа — скорее всего, там находился охранник. Вилла, с виду пустая, покинутая, являла собой разительный контраст всеобщему веселью, что снова заставило гостью испугаться.

— Сиди здесь! — приказал Ермолаев Чижову, когда они поднялись на крыльцо и позвонили в дверь. — Узнаю, что ещё ему нужно…

Любаша не ошиблась. Из комнаты, где горела лампа, вышел горбоносый, со впалыми щеками и орлиным взором, одетый в камуфляж охранник. Любаша поёжилась, потому что от мрачного мачо так и веяло смертью. Не удостоив барышню и взглядом, тот бросил Ермолаеву только одно слово: «Ждёт!». Потом достал то ли мобилу, то ли рацию — Люба в потёмках не разобрала.

И вдруг сердце её, оторвавшись, покатилось в коленки. На высокое стенное зеркало было наброшено чёрное покрывало, слабо шевелящееся от сквозняка. Вот почему здесь так тихо и мрачно — кто-то из хозяев умер или погиб! Но среди тех, с кем общалась сейчас Любаша, все были живы. Впрочем, её данные могли устареть каждую секунду…

Ермолаев, похоже, приехал на эту виллу не в первый раз. Он уверенно вёл Любашу по тёмным коридорам, и она чувствовала, как сапожки утопают в ворсе ковровых дорожек. Разглядывать мебель и прочую обстановку было некогда, да и трудно в ослепительных сполохах фейерверков.

— Сюда, пожалуйста!

Ермолаев, не постучавшись, открыл тяжёлую полированную дверь, пропустил Любашу. Не чуя под собой ног от волнения и страха, она вошла в комнату. И тут же, вскрикнув, ринулась назад. Посреди комнаты на столе стоял открытый гроб, в котором лежал Мирон Василенко.

Любаша дёрнула дверь за массивную позолоченную ручку и поняла: все попытки вырваться отсюда тщетны. Она заперта в одной комнате с покойником, и, значит, сама может распрощаться с жизнью.

Получается, что Мирон… Наверное, совсем недавно. У него же сестра в прошлом году отравилась «колёсами» насмерть, а теперь вот сам отправился следом. Мальвина Василенко презирала обычную наркоту и обожала «прикольную» — вроде цифровых, которые не нужно вкалывать или нюхать. Она просто надевала наушники и погружалась в глубокий кайф, слушая композиции, составленные из пульсирующих звуков определённой частоты. Волны раздражали определённые участки мозга и вызывали неописуемое удовольствие.

Балдел от «цифры» и Мирон, но после отъезда сестры на учёбу за океан перешёл на другие стимуляторы. Любаше он сказал, что «цифра» — это холодное нейрозвуковое оружие, направленное против России. И потому после «прихода» становится очень хреново. Мальвине подарили эти дискеты друзья-американцы, чтобы она распространяла новую моду в Москве среди «продвинутой» молодёжи…

Мальвину, погибшую после «фармакологической вечеринки», кремировали в Америке, а в Москву привезли уже урну. Ничего себе мамочке радость — за два года лишиться обоих детишек! Что же с Мирошей-то приключилось? Всё-таки разбился в очередной аварии, не рассчитал дозу в шприце, подрался с кем-то из таких же безбашенных дружков?

В любом случае она, Люба Жестерова, ничего об этом не знает. Мирон давно бросил её. В последнее время перестал даже звонить, спрашивать, как дела, не намечается ли свадьба с охранником из автосервиса. «Я тебе подарок пришлю», — каким-то особенным, зловещим голосом пообещал Мирон и никак не желал объяснять, что имеет в виду. Вот, значит, каков его подарочек! Свадьбы с Бушуевым не получилось, а презент налицо…

— Откройте! — Любаша, как безумная, заколотила кулаками в дверь. О том, чтобы подойти к гробу, взглянуть в лицо Мирону, не было и речи. Ужас овладел всем существом массажистки. — Откройте немедленно, или я сама сейчас умру! Зачем меня привезли сюда?! Спасите! Пожалуйста!

Но вокруг было тихо, только слегка потрескивали пять свечей — по четырём углам гроба и одна — в сложенных на груди руках покойного. Внезапно Любу осенила догадка — а вдруг это муляж, розыгрыш? Сейчас из воска или другого материала могут сделать точную копию человека — не отличишь! С Мироши станется, такой на всё способен. Тем более что сейчас идут Святки, и люди прикалываются, как умеют.

А что, если подойти и потрогать? Одним пальчиком коснуться лба и сразу отдёрнуть. Вот ведь делать людям нечего! Весь дом убрали так, будто кто-то действительно умер. Но тогда причём здесь Любаша?

Девушка на цыпочках приблизилась к покрытому чёрным крепом столу и при колеблющемся свете свечей склонилась над утопающим в белых кружевах телом. Такие знакомые тонкопалые руки неподвижно лежали на белом атласе. Любаша нагнулась пониже и заметила, что правый висок Мирона будто бы замазан гипсом, и лицо с той стороны слишком уж загримировано. Здесь, у гроба, сладковато пахло цветами, косметикой, хвоей и ещё чем-то неуловимым, муторным, нагоняющим дурноту и ужас. Нет, это не кукла! Это он, Мирон… то есть его тело…

Люба всё-таки протянула руку, кончиком указательного пальца дотронулась до ледяного, совсем не резинового лба. И снова бросилась к двери — застучала, закричала, понимая, что всё напрасно, и никогда ей отсюда не выйти. И впервые подумала, что сдуру поехала покорять Москву, шла на позор и риск. Давно перестала считать тех, с кем спала. Готова была числиться вещью, рабыней, игрушкой. И всё ради того, чтобы оказаться святочным вечером на этой жуткой вилле?..

— Откройте, прошу вас, милые, дорогие, пожалейте! Что вам надо от меня?! Я не виновата! Я ничего не знаю! Я никаким боком в этом не замешана, поверьте! Ну, спросите меня о чём-нибудь? Хоть словечко! Я всё-всё расскажу, что знаю, только откройте двери! Я понятия не имела, что он умер… Только сейчас, когда увидела!.. Не поверила даже!..

Вдруг Любаша почувствовала, что её слушают, и оглянулась. Пока она, вопя и плача, умоляла сжалиться, обстановка в комнате неуловимо изменилась. Теперь пленница была готова обрадоваться даже палачу с топором, лишь бы не оставаться тут одной… с ним…

— Не кричите при мёртвом. Грех.

Высокий стройный мужчина в форме милицейского генерала вышел из-за другой двери, которую Люба с перепугу не заметила.

— Давайте познакомимся, Любовь Михайловна.

Девушка шарахнулась к запертой двери, замерла с широко раскрытым ртом, не зная, куда бежать от внезапно появившегося человека с холёными усиками на красивом надменном лице. Она плохо соображала, что ей говорит генерал. Опираясь ладонями на стену, она скользила в угол, подальше от гроба и от живого, мечтая сделаться невидимой.

Генерал, пожав плечами, поддёрнул брюки с лампасами и сел в кресло у окна. Там стояли венки и корзины с цветами.

— Я — Кирилл Григорьевич, отец Мирона, — всё так же спокойно, словно не замечая состояния пленницы, продолжал он. — Поскольку вы некоторое время были подружкой сына, слышали обо мне. Идите сюда, присядьте! — Генерал указал на пустое кресло. — Неужели вы не хотите проститься с человеком, который застрелился из-за вас?

Эти слова Любаша восприняла, как мощный удар током. Она даже подпрыгнула, потом вся затряслась, а глаза её остекленели.

— Застрелился?..

Язык плохо слушался, но Любе всё же удалось произнести это дикое слово. Вот почему на виске грим — маскировали рану! И скулу пулей разворотило так, что пришлось наскоро слепить новую! Но почему её обвиняют в этом? Когда они виделись с Мироном в последний раз? Несколько месяцев назад, после аварии. И что Люба могла сделать такого, чтобы Мирон покончил с собой?

— Застрелился… — повторила она уже более уверенно. — Но причём здесь я? — Помолчав, она добавила: — Примите мои соболезнования…

— Благодарю. Слишком часто приходиться мне слышать эти слова за последнее время. Думаю, Мирон рассказывал вам о Мальвине, своей сестре. Теперь у меня нет детей, а совсем недавно было двое.

Кирилл поднялся, подошёл к Любе, галантно взял её за локоть и повёл к креслу.

— Садитесь! Да не дрожите так — мёртвые не кусаются! Живых надо бояться.

Генерал голосом выделил последнюю фразу. И Любаша поняла, что должна бояться его.

— Люба, послушай меня! — Кирилл перешёл на «ты», шестым чувством поняв, что так девчонке будет привычнее, а, значит, спокойнее. — Как должностное лицо я не мог допрашивать тебя, да и дело слишком щекотливое. Не хочу, чтобы оставались протоколы, которые затем могут попасть в прессу, в Сеть. И начнётся пляска на костях моего сына! Но как безутешный отец я не могу не спросить тебя о том, что произошло три дня назад в Рублёвском ресторане. Ведь ты была там?

— Я в трёх ресторанах побывала за одну ночь, — призналась Люба. — На Рублёвке… да, колбасились…

— Ого! — Кирилл, несмотря на вполне естественную печаль, усмехнулся. — Хорошо живёшь, подруга! Значит, не отрицаешь, что была там?

— Вечером с компанией приехали. Но я не понимаю, причём здесь Мирон! И для чего привезли меня сюда, к его гробу?

— Чтобы ты прониклась серьёзностью положения! — Голос генерала окреп, стал строже. — Самый лучший снимок не скажет столько, сколько прямой контакт. Впрочем, я могу показать тебе, как выглядел Мирон сразу после самоубийства.

Он сделал такое движение, будто хотел взять папку с журнального столика.

Люба зажмурилась, зажала ладонями уши.

— Не надо, прошу вас! Не могу такое видеть!

— Ух, какие мы чувствительные барышни! — покачал головой генерал, явно намекая на скандальное прошлое Любы. — Ладно, не буду играть у тебя на нервах. Но и ты не играй на моих! Вспомни, как там в точности всё было, в ресторане. С чего начался конфликт, кто был инициатором? Ведь всё происходило в одном зале!

— Конфликт… с кем? Там всё спокойно было при мне! — Люба смотрела на генерала так, словно он бредил. — Я была там не с Мироном, вообще его не видела. Кого угодно спросите, все скажут, что у меня другой парень был…

Люба замолчала, вспомнив предостережение Павла. Но в данном случае следовало выложить всё, чтобы отвести от себя подозрения.

— Ну? Как твоего парня зовут?

Кирилл с удовольствием заметил, что девчонка дрожит. И это несмотря на то, что остаётся в полушубке и шапке. Длинные чёрные волосы теперь висела вдоль щёк сосульками.

— Мы компанией приехали. А Мирона там я не видела, жизнью своей клянусь! Мы с ним не разговаривали, ничего… Он не мог из-за меня застрелиться! Вам наврали! — Люба прижала правую руку к сердцу, потом перекрестилась. — Чтоб меня черти взяли, если это не так! Ей-Богу! — И Люба развела руки ладонями вверх, демонстрируя полнейшую откровенность.

— Назови имена всех, с кем была там!

Василенко незаметно включил диктофон. Жестерова была в таком состоянии, когда людям страшно даже врать. Пока она действительно говорила правду. Не утаила даже то, что ресторанов было три.

— Расскажи про всех подробно, что знаешь. Я сличу твои показания с показаниями других свидетелей. Это не допрос, Люба, понимаешь? Нет никакого протокола. Мы одни… Вернее, присутствует ещё и душа Мирона. Ему было всего двадцать четыре года. Почти столько же, сколько тебе. Ты ведь хочешь жить?

Кирилл Григорьевич взглянул на девушку так, что она, недавно стучавшая зубами от холода, покрылась испариной.

— Хочешь! И это нормально. В таком возрасте люди ещё не устают от жизни. А Мирон застрелился из моего наградного пистолета под утро, после того, как вернулся из рублёвского ресторана. Те, кто там был с ним, свидетельствуют: он видел тебя и постоянно упоминал твоё имя. Концы с концами не сходятся, правда? Рядом с ним была его жена Лида, и сын не стеснялся её. Ещё два человека подтверждают слова моей снохи. А ты говоришь — не видела. Давай своих свидетелей, чтобы можно было наконец-то разобраться. Кто входил в вашу компанию? Давно ли вы знакомы? Знаешь ли ты их адреса? В твоих интересах, Люба, отвечать честно, пойми!..

— Я понимаю… то есть не совсем…

Девушка пыталась припомнить всё, что происходило в ресторане «Под звёздами», как в просторечии именовали заведение, но не могла. Представляла лишь бешеную пляску Стефана, огненные круги в воздухе, головокружение от восторга в объятиях этого мальчишки. А после — напуганную физиономию Пашки Бушуева, приказавшего им срочно выехать в «Дягилев».

— Вы говорите, что он меня видел. Но я-то его — нет! Так ведь может быть, правда? Может? Тем более, что он с женой приехал… И я… с другими парнями. С нами ещё одна девочка была, Полина Возыхова. Значит, я, она, Стефан Силинг, Егор Зимин…

Люба замешкалась на секунду, вовремя вспомнив, что о Бушуеве лучше не упоминать. Ведь они якобы только что познакомились в ресторане, а Мирон знал его в лицо. Или сказать? Вдруг успел папе болтануть про Пашку, и сейчас выйдет несостыковка? Всё-таки лучше сказать, тем более что скрывать ей просто нечего. А так недолго запутаться, и всё погубить.

— Да, ещё Паша Бушуев был. Он с Сюзанной за соседним столиком ужинал. Сюзанна — мулатка, дочь какого-то африканского дипломата. Фамилию не знаю. Вроде бы Стефан её притащил.

— И по какому поводу вы собрались?

От генерала не укрылось Любино смятение, и он решил расширить эту трещину.

— Как все — Новый год встречали, — пожала плечами Люба.

Она опьянела от плавающих в воздухе запахов, и её начало подташнивать. Гроб уже не пугал — что случилось, то случилось. Но не хотелось отвечать за чужие грехи.

— Встречали Новый год… — задумчиво повторил генерал. — Ты знала этих людей раньше? Кто из них предложил поехать в этот ресторан?

— Паша Бушуев и Егор Зимин в салон на массажи ко мне ходили, — смущённо промолвила Любаша, опуская глаза, и генерал ухмыльнулся. — Я их знаю около двух лет. В нашем же салоне работает поваром папа Полины Возыховой. Вообще-то он в «Балчуге», а у нас — по совместительству. Поля к нему приходила, и мы познакомились. Мать у них сбежала, они вдвоём живут. Польке шестнадцать, и она девочка ещё…

— Малолеток, значит, растлеваете? — скривил сухие губы генерал.

— Что вы! Нет! Просто дома скучно ей, тошно. Отец всё время на работе, да и зашибать начал. Не бьёт её, конечно, но ворчит, смурной такой ходит. А Полинке хочется попрыгать под музон, в клёвой компании потусить. Ребята меня пригласили и сказали, что для Егора девушка нужна. Я и позвала Полинку. У неё даже платья не было — я ей своё старое дала надеть…

— Значит, вас было три пары? Ты и Бушуев, Полина и Зимин, Стефан и Сюзанна…

Генерал несколько раз взглянул на гроб сына, будто приглашая его послушать. На улице всё ещё рвались петарды, и мрачный зал озарялся то красным, то зелёным, то синим светом.

— Мы со Стефаном всё время танцевали в паре — кто угодно подтвердит. Егор с Полиной просто за столиком сидели. Полинка стесняется в ресторане плясать. Говорит, что не умеет делать это красиво. Ну, а Егор что-то не в настроении был. Жена с дочкой уехали к тёще, бросили его одного на праздники…

— Получается, что Зимин женат, а шляется по кабакам с несовершеннолетними?

Генерал изо всех сил пытался распутать этот клубок и понять, что же довело сына до нервного срыва и суицида. И, самое главное, каким образом это произошло.

— У них с Полинкой ничего не было! Мы из «Моста» по домам разъехались! — горячо заверила Люба.

— А у тебя со Стефаном Силингом? — прямо спросил генерал.

— И у меня с ним ничего… к сожалению. Классный парень! — призналась Люба и только сейчас стянула с головы шапочку.

— Искренне сочувствую. Кусочек, действительно, сладкий, — хмыкнул Василенко. — Говорят, не только непревзойдённый танцор, но и изобретательный хакер. В Великобритании по малолетству суда избежал. Ну, да то — не наше дело, верно? Что про Сюзанну скажешь?

— Впервые её там увидела. Они с Пашкой за столик сели. Но приехала она со Стефаном. Насчёт неё вообще базара не было…

— Понятно. Значит, кроме моего сына, ты и Павлом, и с Егором имела секс? Хм… Оправдываешь своё имя — липнут к тебе мужики, но как-то ненадолго. — Василенко устало вытер ладонью лицо, помассировал двумя пальцами переносицу. — Итак, в ресторан тебя пригласили Бушуев и Зимин?

— Егор передал мне приглашение Паши. Тогда же попросил найти ему девочку — просто для компании.

— Что не срастается у нас с тобой, подруга, — задумчиво сказал Кирилл, и Любашка испуганно замолкла. — Паша и Егор, насколько я понимаю, птицы невысокого полёта. На эротический массаж они ещё могут скопить, а вот побывать за одну ночь в трёх дорогих кабаках — вряд ли. Да ещё, как мне известно, там не только деньги требуются, но и поручительство постоянного посетителя, владельца грин-карты. Всех вас привёл Силинг, правильно? И платил тоже он?

— Да, мальчики говори ли, что он. Я до последнего боялась фейс-контроль не пройти, и Полина тоже. Мы были как мокрые цыплята среди дамочек в «брюликах». Ничего, Стефан не подвёл. Он хоть в какой ресторан или клуб может провести любую компанию! Ещё Егор, когда приглашал, сказал: «Клёвый «перец» будет из семьи дипломата. Ну а нас с Полинкой на этот вечер всё равно деваться некуда было…

Во взгляде генерала произошла неуловимая перемена — из рассеянного он стал сосредоточенным. Что-то во всей этой истории не нравилось ему, но вовсе не из-за самоубийства сына. Своего Мирона он знал слишком хорошо, и прекрасно мог представить, что тот всего лишь увидел Любашу в обществе других мужиков и закатил истерику. Поспешная женитьба Мирона никому не принесла счастья, зато слёз пролилось целое море.

Не далее как сегодня утром сноха призналась ему, что за два месяца совместной жизни секс был у них всего один раз. Зато со своими накрашенными дружками Мирон пировал если не ежедневно, то еженедельно. В последний поход «под звёзды» его насильно затащила Наденька Креславская — чтобы молодая семья хоть раз показалась в свете во избежание досужих сплетен…

— Вот ты говоришь, что Мирона в ресторане тогда не видела. Но почему сбежала практически сразу после того, как он захотел подойти и объясниться? Его удержал Роман, парень из их компании, и службе безопасности не допустила бы драку. Но ты всё равно решила смыться?

— Я же говорю, что не видела Мирона! — В голосе Любаши появились истерические нотки. — А ушли мы потому, что так захотел… — В последнюю секунду Любаша интуитивно нашла верный выход и назвала другое имя. — Стефану надоело там, и он решил поехать в «Дягилев»…

Насчёт того, что всей компании приказал уходить Бушуев, Любаша решила не говорить. Неизвестно, почему Паша засобирался на выход — может, увидел Мирона. И совершенно не нужно, чтобы его потом затаскали по допросам, а то и засудили. Стефана наши менты ни при каких условиях не тронут как иностранного гражданина и малолетку.

— И это вот так просто совпало? — Василенко сцепил пальцы под подбородком. — Ну, допустим. И вы поехали… куда?

— В «Дягилев», а оттуда — в «Мост». Я под конец так устала, что ничего не запомнила. Полинка говорит, что блевала потом весь день. И родак её ругался, орал, что не пустит больше в ресторан. Он — повар, знает, чем там кормят. Пусть даже и VIP-персон…

— Во всей этой истории меня смущает одно обстоятельство. Примем на веру, что ты не видела Мирона, не слышала, как он выкрикивал твоё имя. И ушла в тот момент совершенно случайно. Меня даже не удивляет тот факт, что Стефан Силинг через неделю после гибели отца резвится день и ночь напролёт. Даже в трауре не изменил своим привычкам…

— Это — не родной его отец, — сочла уместным напомнить Люба.

— Даже так?! — Василенко сделал вид, что не знал этого раньше. — Ты знаешь про него не так уж мало. Скажи мне, красавица, — Кирилл наклонился вперёд и положил горячую сухую ладонь на мокрую ледяную руку Любаши, — не говорили ли тебе Паша с Егором, каким образом им удалось скорешиться с представителями «золотой молодёжи». Ведь раньше Стефана Силинга в их обществе никто никогда не видел. И не только именно с ними, но и просто с такими, как они, внук шведского дипломата на элитных тусовках не появлялся. Скажу тебе, что «Под звёздами», и в «Дягилеве», и в «Мосте» переполох. Пусть постоянный посетитель имеет право провести всю компанию, но компания должна иметь соответствующий статус. Согласись, Люба, что вы, все четверо, странно смотрелись в тамошнем закрытом обществе. Даже Сюзанна, дочь секретаря бенинского посольства, не входит в число достойных Стефана девиц. А потому ты должна всё-таки поднапрячься и вспомнить, что говорили Бушуев с Зиминым о своём необычном знакомстве. Кстати, им по двадцать семь примерно, а Стефану нет и шестнадцати. Что за странная компания? Кроме того, им просто негде было пересечься. А тут ещё вояж по трём престижным «точкам»! В сказки про Золушек и принцев я уже давно не верю.

Любаша молчала, пытаясь припомнить подробности, и генерал терпеливо ждал. Хлопки петард за окнами стихли, и стало слышно, как в соседней комнате надрывно воет пёс, тоскующий по Мирону.

— Я сама спрашивала об этом Пашу, — наконец заговорила девушка, решив, что хуже уже не будет.

Сидящий рядом человек в генеральском мундире поверит ей только тогда, когда она расскажет всю правду. Ну, почти всю, чтобы факты более-менее состыковались.

— Я удивлялась, что Стефан другую компанию не нашёл. Паша ответил, что всё расскажет мне сегодня. Я ждала целый день, даже душ принять не успела, и еды в доме никакой — хоть шаром покати. Ближе к вечеру он позвонил и сказал, что заедет через неделю. Если кто что знает, то только он. Насчёт Зимина я не уверена, хотя всё может быть. Да, вроде, Паша Егору про Полинку сказал, что она не подойдёт. Это когда мы уже из «Моста» возвращались…

— Для чего не подойдёт? — поднял припухшие веки Кирилл.

Казалось, он уже забыл о том, что рядом в гробу лежит его сын, и размышлял о последних словах массажистки. Значит, Бушуев собирался всей компании что-то рассказать? Получается, они не просто так собрались праздничным зимним вечером, ездили из клуба в клуб, тратя при этом деньги Стефана Силинга.

Да откуда у пятнадцатилетнего пацана такие средства? Шведы — народ экономный, детишек особенно не балуют. Всё это выглядело в глазах генерала настолько противоестественно, что он бросился в атаку. Похоже, девка действительно больше ничего не знает, но нужно выжать из неё имена тех, кому всё известно.

— Понятия не имею, для чего. Это у них надо спрашивать! — сгоряча ляпнула Люба и прикусила язык.

Получается, что она сейчас заложила двух своих друзей, за одного из которых даже собиралась замуж! Вряд ли их поездки как-то связаны с гибелью Мирона. Но генерал, похоже, в чём-то ребят заподозрил. И если они сами не объяснят, зачем собирались там, и что означают их слова насчёт Полины Возыховой, отец Мирона может здорово испортить жизнь всей компании…

— Ладно, Любка, не дрожи! — вдруг улыбнулся Кирилл Григорьевич и тут же опять погрустнел. — Не успел тебе сказать — значит, не успел. Но Егор-то больше в теме, чем ты? Мне ваши дела безразличны, — успокоил свою пленницу генерал. — Я должен только убедиться в том, что действия вашей компании не были направлены против Мирона. Эти странные слова о том, что Полина не подойдёт… Для чего? Неясно. А все неясности вызывают тревогу. Выходит, тем вечером о своём таинственном деле они не говорили?

— Нет… То есть я не слышала. Но вы можете узнать у Пашки, вызвать его в милицию… Или здесь же, как меня, допросить. Он через неделю приедет ко мне и всё расскажет. А передам вам, если так удобнее…

Любаша вдруг почувствовала себя очень плохо. Комната поплыла перед глазами, и закачалось кресло. Странно, она ведь ничего здесь не ела и не пила. И уколов никаких ей не делали — только однажды генерал дотронулся до руки. Неужели так скверно действует запах из гроба? Свечи двоятся в глазах, и мутный воздух волнами колышется вокруг…

Любашку вдруг повело направо. Сунув шапочку в карман полушубка, она свалилась на тугой чёрный валик кожаного кресла. И тут же её вырвало на ковёр. С отвращением поморщившись, генерал поднялся, подошёл к запертой двери и позвонил три раза. В следующую же секунду затопали ноги, и в проёме возник майор Ермолаев. За ним спешил капитан Чижов. Они были всё в тех же дублёнках и куртках.

— Препарат будет действовать шесть часов, — сам еле удерживаясь в рамках приличий, сообщил генерал.

Как все эстеты, он был невероятно брезглив. Кроме того, у него была аллергия на формалин.

— За это время девушку нужно допросить, и отчёт немедленно передать мне. Всю ночь и утро я буду здесь. До похорон сына я хочу получить в руки результат. Приказ понятен?

— Так точно! — гаркнули ребята в две глотки.

— Тише, тише, орлы! — укоризненно сказал Василенко. — Знаю, что всё исполните в лучшем виде. А после этого приглашаю вас на панихиду. Проводите Мирона, как положено. Хоть и жил непутёво, и руки на себя наложил, а всё же сын родной…

Кирилл двумя пальцами снял пылинку с чёрного костюма Мирона. Майор и капитан тем временем укладывали Любашу на принесённые охранником носилки, и генерал безучастно смотрел на них. Когда ребята подняли носилки над полом, Василенко разомкнул уста.

Лично меняя сгоревшие свечки на новые, он приказал:

— Когда закончите, отправьте её в город, свяжитесь с медиками. Пусть оформят, как положено. Отравление, передоз — что-то в таком роде… Спасут — не спасут, не так важно.

Генерал погладил сына по зачёсанным назад волосам и бесшумно отступил к той двери, через которую вошёл два часа назад. Где-то вдали старинные часы гулко пробили одиннадцать. Василенко удивился, что прошло так мало времени. Он посвистел, и через ту же дверь в зал вбежал чёрный громадный тибетский мастиф. Почуяв близость мёртвого, он замотал огромной кудлатой головой, два раза чихнул и опять завыл — тонко и испуганно. Генерал утопил пальцы в его густой гриве, потрепал мягкие висячие уши.

— Исполняйте! — приказал он, давая понять, что инструктаж окончен, и пошёл к двери. Но у порога остановился, оглянулся и увидел, что охранник ещё здесь. — Да, Инсар, скажи, чтобы тут прибрали! — Кирилл указал на кресло, где недавно сидела Любаша, проглотил комок, шевельнул мощным кадыком и скрылся за тяжёлой бархатной портьерой.

Два дня спустя по коридору Боткинской больницы торопливо шли двое. Седой, коротко стриженый врач в зеленоватом нейлоновом халате сопровождал длинноволосую красавицу в брючном костюме и высоких сверкающих фурнитурой сапогах на шпильках, которые насквозь прокололи полиэтиленовые бахилы.

Солнце, наконец-то вырвавшись из-за туч, зажгло ярким огнём волосы женщины, и её подковки весело зацокали по плиткам пола. Поверх костюма женщина накинула зеленоватый халатик, а в руках она несла удобный служебный «дипломат» с множеством отделений внутри. Врач недоумённо носился на свою блестящую спутницу и отвечал на её вопросы, стараясь объясняться как можно более доходчиво.

— Как сейчас чувствует себя Егор Владимирович? — заботливо интересовалась рыжеволосая фея с «дипломатом».

Полные, капризные её губы, покрытые дорогой розовой помадой, дрожали от волнения. Волосы, схваченные на затылке массивной кожаной заколкой, шлейфом сбегали по плечам и спине до пояса.

— Состояние средней тяжести, опасности для жизни нет. Справку о характере травм, полученных Зиминым в ДТП, я вам передал для приобщения к делу. Допрос разрешаю в течение получаса. Думаю, что этого будет достаточно. Если потребуется дополнительное время, решим вместе. Вот его палата, Диана Константиновна…

— Благодарю, Савелий Ионович! — повела ресницами красотка. — Надеюсь, сочтёмся, даже если я вас и задержу немного. Зимина предупредили о моём визите?

— Он готов ответить на все вопросы следователя. Более того, считает, что обязательно должен это сделать.

— Вот и славно! — ослепительно улыбнулась Диана, толкая дверь и с порога оглядывая палату.

Как и было условлено, пострадавшего вчера в ДТП Егора Зимина оставили на некоторое время одного, чтобы посторонние не присутствовали при допросе.

— Полчаса! — сказал врач теперь уже Зимину.

Егор лежал лицом к двери, затылком к окну, на многофункциональной кровати. Его загипсованная нога торчала из-под казённого одеяла. Увидев такую красавицу, Зимин окончательно смутился и машинально проверил, застёгнут ли воротник его пижамной куртки, не растрепались ли всегда аккуратно причёсанные волосы. Косые лучи январского солнца освещали три пустые койки, посуду на тумбочках, вазу с гвоздиками в изголовье зиминского соседа.

— Добрый день, Егор Владимирович! — поздоровалась красавица, заполняя пропахшую лекарствами и хлоркой палату ароматом египетских духов. — Следователь Хорошевской межрайонной прокуратуры Северо-Западного округа Москвы Скляр Диана Константиновна! — представилась дама, помахивая перед лицом Зимина раскрытым удостоверением.

Бедняга не сразу смог раскрыть рот, чтобы достойно ответить зеленоглазой чернобровой чаровнице. В горле у него пересохло, и руки задрожали.

— Здравствуйте… Очень рад! Пожалуйста, садитесь! — по служебной привычке пригласил Егор, ища глазами стул. — Вон там возьмите, в углу.

— Благодарю! — Диану, похоже, ничуть не смутило то обстоятельство, что со стула пришлось снять утку.

Её холёные белые руки с темно-розовыми ногтями задвинули посудину под кровать, ухватили стул и легко перекинули его к койке Зимина. Двигалась Диана красиво, непринуждённо, словно демонстрировала неведомый танец или упражнение по художественной гимнастике.

Усевшись рядом с Егором, она поправила ему одеяло, будто невзначай мазнув тыльной стороной кисти по запястью, и в лицо больному бросилась вскипевшая кровь.

— Как вы себя чувствуете? Вам лучше? Доктор говорит, ничего страшного. Максимум три недели, и вы в порядке!

— Да я ничего… стараюсь… — пробормотал Зимин, боясь даже взглянуть в эти колдовские глаза. — Но, вы поймите, больно же! Нога сломана, ключица тоже… — Егор дёрнул повязку на плече. — Ладно, жив остался. Всё-таки на стоянке этот «Паджеро» разогнаться не успел. А то бы, конечно, в лепёшку. И ведь, как назло, у парковки фонарь погас…

— Сейчас всё запишем! Один момент! — Диана достала листы и зафиксировала их зажимом. — Ваши паспортные данные я внесла в бланк ранее. Вот, смотрите, проверяйте. А потом расскажете, как всё было вчера вечером.

— Всё правильно. — Егор просмотрел свои данные мельком, для порядка, потому что буквы и цифры расплывались перед глазами. — Можно говорить?

— Конечно, я вас слушаю! — Диана стрельнула изумрудными глазами из-под тяжелых век. — Не волнуйтесь, не торопитесь, вспоминайте подробности. Потом можете задать мне вопросы, если пожелаете. Пока вам всё понятно? Я уже проверила — у психиатра и нарколога вы на учёте не состоите. Доктор свидетельствует, что показания давать можете. Переводчик вам не требуется. Так что вперёд!

— Да-да… Значит, я закончил свою смену и вышел из офиса в начале десятого вечера. Офис находится в торце ангара, в котором стоят предназначенные для продажи автомобили. В тот вечер пришлось работать одному, потому что директора вызвали в управу на совещание. Павел Бушуев, начальник охраны, уехал в область по срочной телеграмме. Его племянник свою мать, сестру Павла, топором зарубил, и дом поджёг. Таким образом, я оказался один на этой парковке, хотя всегда мы ходим вдвоём или втроём. На следующий день я должен был встречать жену и дочку. И тут вспомнил, что не купил Тоне диски с мультяшками — «Артур и минипуты», «Пчела Майя», «Летучий корабль» и какие-то ещё. Тоня очень просила, чтобы я к её возвращению затоварился, а не вышло. Всякие дела навалились — сплошной форс-мажор. Офис-менеджер руку сломала недавно, так что и кофе варить для гостей приходилось самому. Так и закрутился — одно к одному…

— В вашем автоцентре остался кто-то на ночь? — уточнила Диана, закончив записывать. — Всё-таки товар в ангаре, и какой товар!

— Разумеется, охрана осталась, но со мной никто не пошёл. Да я особенно и не опасался. Мой «Шевроле» рядом с проходной стоял, два шага. Я вышел и увидел, что темно совсем, фонарь не горит. Но отсветы на парковку падали — от других фонарей, от фар, от рекламы. Снега почти не было — так, на лужи намело. И не скользко совершенно — это я запомнил. Двигатель на прогрев включил, щётку достал. Начал чистить кузов и стёкла. А сам всё на часы смотрю — боюсь опоздать за мультиками. Потом решил, что в метро их всегда купить можно. Я щётки в багажник бросил, стал куртку снимать, потому что жарко стало. И тут вдруг чёрный джип «Мицубиси-Паджеро», который рядом вроде бы пустой стоял, газанул задним ходом и сбил меня к чёртовой бабушке! Я даже не заметил, когда водила пришёл. А если он раньше там был, так не шевелился и свет не зажигал. Меня подкинуло кверху, и я упал — ладно, не под колёса! Заорал, конечно, благим матом, чтобы остановились, помогли. Никого ведь кругом! Куда там — только габаритные огни мелькнули. К счастью, мой мобильник не разбился. Пришлось охранников из Центра звать…

— Значит, «Мицубиси-Паджеро» чёрного цвета, — проговорила Диана, занося сведения в протокол. — Номер не запомнили?

— Да какой там номер! Темнотища кругом, я ору от адской боли. Думал, всё — шок и кирдык. Кабы знать, где упасть, я б его номер раньше запомнил. Ещё когда к парковке подходил…

— Вы его раньше заметили? — Диана оторвала ручку от бланка.

— Никогда прежде его у нас не было. Я все «тачки» примерно знаю. Но это ещё ни о чём не говорит. Кто-то мог завернуть случайно, впервые, как угодно.

Егор вспомнил ужасные события того вечера и от волнения даже попытался приподняться на локте, но тут же застонал и схватился за ключицу.

— Блин, забыл… Извините! Кот у меня дома оставался голодный, британский мраморный. Дочка обожает его… Короче, ребята из проходной выскочили, а я корчусь на асфальте, весь в крови, и объяснить ничего не могу. Те даже решили, что в меня стрельнули. Потом «скорую» вызвали и сюда отправили. Больше я ничего сказать не могу, — с сожалением подвёл итог Егор Зимин. — Да, ещё мне показалось, что не случайно меня сбили. Скорее всего, ждали, потому что мотор был прогрет до этого. Когда я снег с «тачки» сметал, там двигатель не работал. Я обязательно заметил бы, что кто-то подошёл, кликнул пультом. А у них стёкла густо тонированы, да ещё никого кругом. Трудно понять, есть ли там кто внутри, и сколько их. Они ведь даже фары не включили, когда рванули на меня. Всё было сделано, чтобы я не насторожился раньше времени…

— У вас есть основания кого-то подозревать? — удивилась Диана, покусывая кончик ручки. — Если да, скажите, кого именно и почему. Вам поступали угрозы? Или вы только предполагаете, что такое может быть?

— Лично мне никаких угроз не было. От меня в бизнесе ничего не зависит. Что директор скажет, то я и делаю.

— А в быту? Может, личные проблемы? У вас ведь есть круг знакомых, где тоже разные люди попадаются. У жены никаких сложностей не было? Она чем занимается?

— Раньше бы банке работала операционисткой, теперь дома сидит. Нашей дочери пять лет, второго ждём. И вообще, дешевле жену дома держать, чем с садиком связываться. Нет, Татьяна здесь не при делах Я на другое грешу… Мутная история имела место где-то неделю назад. И после этого вообще стала неуютно. Ведь сегодня мне сюда позвонила знакомая девчонка, Полина Возыхова. Мы с ней в ресторане были — в составе небольшой компании. Полина заявила, что ещё одна наша девочка, Люба Жестерова, то ли выпила лишнего, то ли обкурилась, но начисто потеряла память — хоть режь её! Ничего о себе не говорит, даже имя назвать не может. Сейчас её в «Склифе» откачивают. Дальше — со мной такая хреновина на ровном месте! Бушуев Павел, мой друг, начальник охраны нашего автоцентра, который в деревню-то уехал, тогда уговорил всех нас в ресторан пойти. Не знаю, что он задумал, только потребовалось ему пятеро молодых людей. Мне, как и Пашке, двадцать семь, и меня тоже пригласили…

— Он пригласил вас в ресторан, потому что хотел для чего-то подобрать компанию? — догадалась Диана. — Правильно я поняла? Туда входили вы, та девушка, что потеряла память, её подружка, Павел Бушуев…

— Ещё был внук шведского дипломата, правда, уже покойного. Зовут его Стефан Силинг. С ним — мулатка из тех же кругов, Сюзанна. Фамилию не знаю. Ресторан-то очень крутой был! Не только дорогой, но ещё и полузакрытый. Без Стефана нас и на порог бы не пустили, а так мы часа два отжигали. Может, и больше. Мне сразу не понравилась эта авантюра, — честно признался Егор. — Но раз друг попросил, я согласился. Признаюсь, захотелось оторваться на халяву. Больше ведь в жизни и случая не представится. Забыл про сыр и мышеловку, каюсь! Именно так и вышло.

— Вы ужинали за счёт Стефана? Ему сколько лет?

— Пятнадцать, хоть выглядит старше. Понятно, не свои деньги тратит. Причём мы не только «Под звёздами» были, но на обратном пути ещё в два ночных клуба заглянули. И везде нас проводил Стефан, платил за всех. Я Пашку за горло взял, — продолжал Егор. — Говори, короче, зачем весь этот балаган, что мы делать должны. Ведь не просто же так Силинг платит. Ты — только посредник, ясно. И потому колись, чего ему от нас нужно, иначе я из игры выхожу! Пашка отвечает, что Полинка вряд ли для дела подойдёт. Ей шестнадцать лет. Это та девчонка, что насчёт Любашки сообщила, как та память потеряла. Может, говорит, Сюзанна согласится помочь, но её внешность будет слишком в глаза бросаться. Я уже говорил, что она мулатка, да ещё крашеная перекисью.

— Действительно, колоритно! — согласилась Диана и подула на щекочущий щёку локон. — Дело достаточно сомнительное, если не годятся малолетки и люди с запоминающейся внешностью. Друг объяснил вам, в чём суть? — Диана придвинулась поближе к Егору, заглянула ему в лицо. — Ведь случай на парковке вполне может быть связан с тем походом в ресторан. Допустим. Павел не успел сообщить вам, для чего собирал компанию. Но кто-то мог подумать, что вы уже знаете, и начал охоту. Сначала за той девушкой, как её…

— Люба Жестерова, — подсказал Егор.

— Да-да! Потом вот за вами. Надо бы узнать, как там Полина. — Диана сверилась со своими записями. — Боюсь, что самая главная опасность грозит Павлу Бушуеву. Похоже, он в курсе происходящего. Поскольку вы ни с кем другим случившееся на парковке не связываете, займёмся именно этим направлением. Всё выглядит более чем подозрительно.

— Я, конечно, не исключаю, что они просто с бодуна на меня налетели, — счёл нужным оговориться Зимин. — А потом со страху сбежали. И Любашка та ещё деваха… Могла и выпить больше положенного, и травку покурить, и кольнуться. Я не хочу, чтобы меня шизофреником каким-то сочли, которому везде заговоры мерещатся…

— Параноиком, — мягко поправила Диана. — Нет, что вы! Непременно следует поделиться своими предположениями. Вы только не волнуйтесь, вам вредно. Особенно сейчас, когда организм ещё не отошёл от предыдущего стресса. Постарайтесь успокоиться и заснуть, когда я уйду. Доктор сказал, что пришлёт сестру с уколом… Вот и она — легка на помине!

В палату вошла грудастая женщина лет сорока, тоже в зеленоватом халате и шапочке в тон, из-под которой выбивались короткие мелированные волосы. Ни слова не говоря, она поставила на тумбочку свой контейнер, достала уже приготовленный одноразовый шприц.

Диана деликатно отвернулась, пережидая, пока сестричка уложит больного в нужное положение и введёт в ягодицу лекарство. Потом она, вопросительно взглянув на Диану, достала ещё один шприц и всадила иглу рядом с первым проколом; мазнула кожу ватой со спиртом и торопливо удалилась.

— Ну, вот, сейчас вы заснёте, — прошептала Диана на ухо разомлевшему Егору. — А пока прочтите протокол и подпишите каждую страницу. И обязательно пометьте «С моих слов записано верно». Погодите, я подставлю вам папку — так будет удобнее. Постарайтесь левой рукой всё это изобразить — как получится. Я отметила в протоколе, что правая у вас травмирована. Вам света хватает? Вроде бы, погода солнечная…

— Хватает. Всё нормально, — проговорил Егор, чувствуя, что он то ли засыпает, то ли теряет сознание.

Ему сделали уже много уколов, но даже сразу после аварии он не испугался так, как теперь. Боли не было. Не было уже и чувства реальности. Палата раздвинулась до невероятно больших размеров.

«Здорово меня по башке ударило!» — подумал Егор, не подозревая ни в чём дурном очаровательного следователя и торопливо царапая нужные слова на каждом листе протокола. Что написала Диана, он уже не мог прочитать, даже если бы и захотел. Но Егору было безразлично, что произойдёт дальше — с ним, с женой, с дочкой, с теми ребятами, которые были в ресторане.

Ему казалось, что больничная койка превратилась в огромное белоснежное облако, и они с Дианой плывут на этом облаке по голубой небесной реке. Москва осталась далеко внизу, и сейчас сверкала позолотой церковных куполов, крышами, стёклами, антеннами, отполированными кузовами автомобилей под неярким, но всё же долгожданным январским солнышком.

Теперь Диана была не в брючном костюме и медицинском халате, а в свободной тончайшей тунике, еле-еле держащейся на белых плечах. Она протягивала к Егору свои восхитительные руки и что-то говорила, сверкая зубами. Егору хотелось сграбастать её в объятия и впиться в пухлые капризные губы, за которыми шевелился влажный розовый язычок. Диана говорила, но голос её звучал как бы со стороны, с фиолетовых небес, что раскинулись над плывущими далеко внизу облаками.

И Егор понимал, что с ним говорит Всевышний, принявший дивный образ молодой женщины в тунике, потому что Божьего лика смертный не может видеть. Зимин уже твёрдо знал, что должен говорить одну только правду, иначе с ним обязательно произойдёт что-то страшное, непоправимое, позорное. Он свалится в ад, тьма поглотит его навечно, а тело умрёт на Земле. Егор может спастись, лишь только ответив правдиво, без утайки, без раздумий, на все вопросы Дианы. И тогда он снова увидит родителей, жену, дочку, друзей. Их благополучие, само их существование зависит только от его слов, и Егор их произнесёт…

— Ну, так вспомните, что говорил Павел Бушуев, когда приглашал вас в ресторан и в ночные клубы тем самым вечером. Ведь он не просто так предложил погулять за чужой счёт. Ваш друг всё-таки успел сказать главное, оставив подробности на потом. Вы очень удивились, получив это предложение. Вспомните! И он постарался убедить вас в том, что ничего удивительного на самом деле нет. Соберитесь с мыслями, напрягите память — от этого зависит ваша жизнь! Несколько слов — и вы спасены! Вам всего двадцать семь — это ли годы? Вы просто хотели помочь другу, не представляя, в какую опасную игру он вас вовлекает. Возможно, он и сам этого не знал. Так спасите же его! Спасите тех, кто может пострадать по наивности и неведению! Умоляю вас, Егор, вспомните! — И Диана наклонилась над больным, тяжело дыша.

— Я не подписывался на это, Пашка… — заговорил Зимин сбивчиво, торопливо, будто видя перед собой Бушуева. — Ты сказал, что нужно помочь одному очень хорошему человеку… который спас тебя когда-то. Дело святое, и я согласился. Ты сказал ещё, что за это заплатят, а нужно только один раз смотаться в ближнее Подмосковье и забрать конверт, а потом отдать тебе… Помнишь? И, плюс ко всему, кабак на халяву, причём на Рублёвке. Я тебя спросил, опасно ли это. Ты ответил, что да, работа с риском. Нынче «бабло» даром нашему брату не дают. Я ведь даже не знаю, куда ехать, к кому, когда… А меня уже кончают, и Любку тоже. Ей ведь такая же работа предлагалась, только в Москве. Ты говорил, что мы должны сообща поездить по кабакам, по клубам, чтобы нас увидели и запомнили. Приняли за друзей Стефана, потому что это нужно для дела. Но ты не предупредил, что нас после ресторанов начнут мочить, как кроликов! Ты скажи мне, скажи сейчас, что это за конверты по Москве и области надо собирать! Или ты сам не знаешь?.. Да, «тонна» баксов на дороге не валяется. Я ещё кредит взял, и за машину долг висит. Кто откажется? Я думал, что это наркотики. Якобы Стефан подсел, а от предков скрывает, и сам покупать не хочет. Но ведь я только так подумал, а самом деле ничего не известно. И причём тогда здесь тот мужик, что спас тебя от зоны? Чего молчишь? Я ведь имею право знать, за что рискую! Этот швед, голубая кровь, такую «перхоть», как мы, для грязной работы только и наймёт… Ничего, я не гордый. Тыща баксов… ты ведь за соседним столиком «Под звёздами» с ним о чём-то трепался. Мол, тут нас видели, надо в другое место ехать. А для чего? Чтобы потом нам врезали от души? Падла ты, Пашка, а не кореш, вот что я тебе скажу! Сам бы и ехал за этими пакетами, а посторонних не привлекал… Пашка, когда ты вернёшься, тебе стыдно будет. Подгребай поскорее, а то я не дождусь. Я уехать решил, слышь? Навсегда. Куда, спрашиваешь? Далеко-далеко. Ха, в Штаты! Чего мне там делать? Надоело мне всё, Пашка. Там, куда я собрался, всё время лето и цветы… Только мне душно что-то!.. Как камень на груди лежит. Пашка, зачем положил камень? Скинь сейчас же, козёл! Мне… дышать трудно… Урод ты… Вдыхаю, а не выдохнуть… Худо мне!..

Диана распрямила спину, выключила диктофон, спрятала его в сумку. Потом завертела головой, отыскивая медсестру, чтобы та привела доктора. Она медленно встала со стула, словно не веря своим глазам. Егор, посиневший, страшный, хрипел среди сбитого белья, и на губах его выступила обильная розовая пена.

— Сестра! — Диана, матеря то себя начальство, отправившее её в больницу для сомнительного допроса, выбежала в коридор и растерянно оглянулась. Грудастая медсестра, шаркая тапочками, уже спешила к ней. — Зимину плохо! Нужно Савелия Ионовича позвать! У него пена пошла с кровью…

— Говорила — нельзя колоть… Теперь меня уволят, если не посадят! — начала причитать медсестра.

— Вам сказали — вы и кололи! — оборвала её Диана. — Быстро за доктором!

Толстуха бросилась по длинному коридору, распугивая больных и своих коллег, толкающих кресла-каталки. Диане казалось, что всё происходит слишком медленно, да ещё врача может не оказаться на месте. Она нашарила в кейсе мобильник и принялась лихорадочно набирать номер Савелия Ионовича.

— Опасности для жизни нет… — бормотала она, сама не замечая этого. — Её и не было… он поправился бы… Егор!

Диана, вернувшись в палату, бросилась к койке, где лежал, широко раскрыв глаза и рот, мёртвый Зимин. По его щеке бежала одинокая слеза, которая быстро высыхала на обмётанном тёмной щетиной подбородке. Женщина тупо смотрела на его загипсованную ногу, за забинтованную ключицу, и думала, что всё это уже не нужно парню, которому лишь через полгода исполнилось бы двадцать восемь.

Она не щупала пульс, не смотрела зрачки. Только поднесла к губам лежащего маленькое зеркальце, потом отняла и уставилась на ясную гладкую поверхность. Егор скончался, не выдержав второй инъекции. Доктор согласился назначить её, но неохотно. Правда, ему приплатили, и «добро» было получено. Надо сказать, что Савелий Ионович немедленно предупредил Диану об опасности, об индивидуальной непереносимости входящих в препарат компонентов.

— Да он же молодой, здоровый! Ничего ему не сделается! — уговаривала доктора Диана меньше часа назад, и теперь с ужасом вспоминала об этом.

И ещё она не могла забыть, как Егор радостно и восхищённо смотрел, едва сдерживался, чтобы не поцеловать хотя бы руку следователя. Он верил ей, каждому её слову. А если, будучи в сознании, кое-что утаил, то лишь для того, чтобы не подвести друга. Хотел заработать для дома, для семьи. Действительно, ничего о сути задания не знал. Погиб зазря, и она, Диана Скляр, оказалась убийцей. Ей ведь тоже гарантировали, что препарат не опасен, и он лишь на несколько часов наступает сон. Сон, как оказалось, вечный…

Врач вихрем ворвался в палату. За ним, переваливаясь, спешила медсестра. Соседи Зимина по палате уже успели пообедать и теперь хотели вернуться к себе. Их никто не задержал, и двое уже устроились на койках, кряхтя и стуча костылями. Они давно привыкли к таким вот суматошным визитам посреди ночи и белым днём, а потому не обратили на медиков никакого внимания. Третий, пожилой, на тумбочке которого стояли гвоздики, с интересом рассматривал Диану.

И спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, как бы про себя:

— Жена, что ли? А. может, сестра?

Доктор тем временем заглянул в глаза Зимину, в нескольких местах приложил руку к его телу, после чего, закусив губу, набросил одеяло на лицо покойника. Он не хотел выяснять отношения с Дианой здесь, при больных, и потому лишь сказал вполголоса, но так, чтобы та услышала:

— Я говорил, что возможен анафилактический шок…

— Да кто ж знал?!

Диана и без того не чуяла под собой ног от ужаса. Теперь именно на них двоих могут повесить эту безвременную кончину. Правда, врачу и следователю грозило только служебное взыскание, и о возбуждении уголовного дела речь не шла. Но совесть не подчиняется приказам и уставам. Она не кончит мучить только потому, что при «разборе полётов» тебя признали невиновным…

— Он сказал, что аллергией не страдает, — всё тем же замороженным голосом сказал врач. — Возможно, сам не знал. Если бы предупредил… Я никогда не позволил бы!..

— Что?! Он умер?.. — догадался один из соседей Зимина, помоложе, с самой дальней койки.

Случайно взглянув на постель Егора, он заметил, что тот закрыт с головой.

— Это пока мы обедали?.. Он сказал, чтобы ему сюда не приносили. А я предлагал!..

— Человек помер через полчаса — куда ему есть ещё? Никакой стакан воды не нужен, когда кончаешься, — заскрипел старик с гвоздиками на тумбочке.

Похоже, на него внезапная смерть молодого соседа не произвела никакого впечатления. Напротив, в мутных глазах дедушки засветилось торжество — вот, мол, каков я ещё огурец! Пережил парня, годившегося мне во внуки!

— Он ведь говорил, что после обеда жену с дочкой ждёт…

— Да-да, она от родителей приехала, — подтвердил и четвёртый пациент, дюжий бородач, тоже с загипсованной ногой и забинтованным большим пальцем на левой руке. — Доктор! — Он единственный искренне расстроился. — Нам выйти, что ли? Или помочь чем надо?

— Да чем тут поможешь? — пробормотал врач, с нескрываемой ненавистью глядя на Диану. — А вот выйти…Да, я сейчас пришлю санитаров!..

— Сейчас, сейчас! — простонал радостный старик.

Он изо всех сил изображал скорбь, но суетливые его движения, проступившее на морщинистом лице любопытство, откровенное желание заглянуть под зиминское одеяло, выдавали совсем другие чувства.

— Вам сказали — выйти! — властно, резко прикрикнула на него Диана.

Дедушка, придерживая полосатые брюки и опираясь на палку, тотчас же засеменил вон. За ним, постукивая костылями, направились и другие. Врач шепнул несколько слов сестричке, и та исчезла. Они остались вдвоём — если не считать Егора, которому теперь было всё равно. Он плыл на белом облаке по бескрайней синеве неба, а напротив сидела его первая любовь Катя, утонувшая при купании двенадцать лет назад. Егору единственному было хорошо, а остальные двое, оставшиеся в тёплой светлой палате, тягостно молчали.

Они могли много в чём упрекнуть друг друга, и оба были виноваты. Понимая, что скандал не выгоден ни следователю, ни врачу, они про себя решили представить дело как самое банальное. Парню пришлось ввести много разных препаратов, и какие-то из них его организм не воспринял. Егор считал себя совершенно здоровым, и потому не предупредил медиков об опасности.

— Неудачно очень получилось… Сейчас приёмные часы, — сказал Савелий Ионович. — На будет везти по коридору… Некоторые очень боятся.

— Не хотят люди пускать в свою жизнь чужое горе, — вздохнула Диана, зачем-то расправляя складки на закрывающем Егора одеяле.

Она представила себе его искажённое удушьем лицо — совсем не похожее на то, улыбающееся, каким оно было при встрече.

«Я не хотела, Егорушка! Не хотела! Ты думал, что я тебе помогу, а я убила. Непредумышленно! Да! Но всё равно виновата. Ради тех нескольких фраз, что удалось вытащить «под химией». Про какого-то человека, спасшего Бушуева от зоны…»

Вычислить этого благодетеля теперь проще пареной репы при возможностях заинтересованных лиц. Правда, Егор не назвал имена, и в таких случаях всегда можно сказать, что Бушуев имел в виду другой случай и не того человека. Но это — честности. Главное, что проявилась цепочка: Бушуев — Силинг — неизвестный «мистер Икс», который, судя по всему, ими и руководит. Вряд ли пятнадцатилетний мальчишка может верховодить в этом проекте. Значит, искать следует сначала Бушуева, а после — его спасителя.

Чтобы не было недоговорок и ошибок, надо выяснить имя. Пусть весь Главк ставят на ноги и вычисляют координатора, отрабатывают связи между членами группы. Но она, Диана, им здесь не помощница. Свою часть работа она выполнила, не посчитавшись даже с чужой смертью. Алексей Григорьевич будет доволен. Он похлопочет перед Дианиным шефом о поощрении, о повышении по службе. А Диана попросит две недели в счёт отпуска и уедет в Таиланд или Бали. Из зимы попадёт в лето и оттает душой…

— Туда нельзя, слышите?! — донёсся из-за двери голос медсестры, сделавшей роковой укол. — Доктор сказал, что нельзя! Ну и что — приёмный час? Савелий Ионович, выйдите сюда, пожалуйста!

— Да, сейчас!

Врач, который ещё совсем недавно ходил бодро, по-военному, теперь еле выбрался из палаты и увидел молодую женщину с девочкой лет пяти. По его лицу мгновенно побежали мурашки, а вместо базилики с кедром от него запахло потом. В справочном ещё ничего не знают, и потому никто не задержал жену и дочку Зимина.

— Татьяна… Да?

Савелий Ионович изо всех сил пытался вспомнить имя молодой вдовы, которая о смене своего семейного положения ещё не ведала.

— И Тонечка?..

— Да-да! — закивала головой женщина и поправила на плечах халатик.

В одной руке она держала яркий пакет-майку, набитый кульками и банками, а другой сжимала пальчики дочери.

— Мы к Егору Зимину. Нам сказали, что можно его повидать ненадолго. У него в больнице даже никаких вещей нет, и одежды тоже… С улицы «скорая» забрала, соседка сказала…

— Таня, он умер, — неожиданно для себя самого сказал врач.

Доктор намеревался поступить, как всегда, — отвести вдову в свой кабинет, усадить в кресло, незаметно приготовить валерьянку. Но сейчас чувствовал, что не в силах сделать всё это, и ощущение собственной вины не позволяет вести себя профессионально-участливо.

Татьяна вздрогнула, будто к ней прикоснулись раскалённым железом. Зрачки её мгновенно расширились — как у лежащего в палате мужа. Девочка чертила ножкой, переобутой в летнюю туфельку, на плиточном полу какие-то мудрёные фигуры, и даже не подняла голову, когда мать покачнулась и едва не упала. Врач вовремя схватил её за локоть.

— Как… умер? — Таня покрепче сжала в кулаке ручки пакета. — Я только что узнавала внизу… мне ничего не сообщили. Сказали, у него был следователь, но уже должен уехать…

— Это произошло совсем недавно и совершенно неожиданно. Аллергическая реакция организма. Я вам потом всё объясню. Состояние развивается так быстро, что при всём желании можно не успеть принять меры. Здесь именно этот случай и имел место. Примите мои самые искренние соболезнования, Танечка. Он уже шёл на поправку, но… Организм дал сбой.

— Но его… пытались реанимировать? Можно было спасти?

Таня прижимала к своему боку светлую, в кудряшках, головку дочери.

— Мы сделали всё, что могли. Поверьте, нам тоже тяжело в таких случаях бывает. Реанимационные мероприятия не всегда успешны. — Врач ни на секунду не забывал, как всё было в реальности, и потому спешил закончить разговор. — Точная причина смерти будет названа после вскрытия. Мы ещё побеседуем с вами попозже. А сейчас, извините, я не могу пропустить вас с ребёнком в палату…

Больше всего на свете Савелий Ионович боялся, что Зимина сейчас расплачется, раскричится, начнёт качать права и побежит по начальству. Но она вдруг поникла, и сумка в её руке будто потяжелела в десять раз. Тонечка попрыгала на одной ножке и, закинув голову, посмотрела в мрачное лицо врача светло-карими весёлыми глазами.

— Он… там? — Таня взглянула на дверь в палату.

— Да, он там. Сейчас его увезут. Если хотите, пройдёмте в кабинет. Вам не нужно сейчас здесь присутствовать.

— Мам, ну когда мы к папе пойдём? — вдруг закричала Тонечка, которой надоело ждать. — Он мне «мультяшки» обещал купить, когда приедем!

— Погоди, доча, не кричи.

Татьяна, наморщив лоб, пыталась привыкнуть к своему вдовству, осмыслить слова врача; но не могла.

— Какие «мультяшки» в больнице? Я потом тебе куплю.

— Обещал купить, а сам в больницу лёг! — пробурчала Тонечка, выписывая тоненькими ножками восьмёрки и нули.

Одетая в вязаную, жёлтую с чёрными полосками, кофточку, она походила на неутомимую пчёлку. Над её капюшоном торчали усики с шариками на концах. Татьяна, худощавая блондинка с волосами до плеч, несмотря на молодость, отмеченная печатью тяжкой женской доли, смотрела на своего резвящегося ребёнка серыми, полными слёз глазами.

— Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор. — Диана старалась улыбаться как можно приветливее. — Я — следователь прокуратуры. Приехала допросить Егора Владимировича по поводу того самого происшествия на парковке. Он успел дать, показания, но, как видно, переволновался. Воспоминания, сами понимаете, не из приятных, а пришлось восстанавливать мельчайшие подробности. Ему сделали укол, чтобы успокоить. Всё, как раньше, поэтому никто не ожидал. Я — в первую очередь! Это было ужасно! — Диана взглянула в измученное лицо вдовы Егора. — Я собиралась уходить. Он заснул. И вдруг захрипел… Сказал только, что будто камень на груди лежит. Вдох получается, а выдох — нет. Прошло всего несколько минут. Я сразу же кликнула сестру, послала за доктором. Но, к сожалению, оказалось поздно. Вы не смотрите на меня так, Татьяна. Через некоторое время вы могли оказаться рядом с ним…

Диана взяла ребёнка за другую ручку, и Тоня, обрадованная вниманием красивой тёти, просияла до ушей, показав мелкие молочные зубки. Татьяна молчала — голос Дианы доносился до неё, как сквозь вату.

— Егор Владимирович говорил, что собирался дочери купить мультики. Как там? «Минипуты? Вроде бы ещё «Пчела Майя», «Летучий корабль»…

— Ещё «Добрыня Никитич и Змей Горыныч!» — подсказала Тонечка.

— А как зовут твоего котёнка? — продолжала Диана, наклоняясь к девочке. — Папа и про него говорил…

— Его зовут Мартин. Мы ему игрушечную мышь привезли, а старую он погрыз!

Тонечка была рада поболтать с Дианой, которая старалась не смотреть в глаза вдове и преувеличенно-оживлённо интересовалась делами ребёнка.

— Папка ему когтеточку сделал. Пень верёвкой обкрутил и приклеил…

Услышав слова дочери, Таня зарыдала, раскачиваясь из стороны в сторону. Савелий Ионович, боясь, что санитарам придётся вывозить тело в её присутствии, осторожно кашлянул.

— Пойдёмте ко мне в кабинет. Здесь недалеко, на этом этаже. И вы с девочкой там побудете пока. А потом я скажу вам, когда явиться за медицинским свидетельством и за теми вещами, что были на Егоре Владимировиче в момент поступления…

— А я тем временем куплю тебе мультики, — пришла на выручку врачу Диана. — Прямо сейчас поеду и куплю. Хочешь, Антонина?

— Хочу! — захлопала в ладоши девочка. — Сейчас, да?..

— Да. — Диане хотелось что-то сделать для этой несчастной семьи, которую она фактически лишила отца. — Если вы подождёте меня здесь, но я постараюсь. Татьяна, слышите? Не нужно пугать ещё и девочку. Пусть хоть она чему-то порадуется…

— Дурашка ты, дурашка маленькая! — плакала Татьяна, снимая со вспотевшей Тониной головки капюшон маскарадного костюма и приглаживая её короткие смешные косички, торчащие в разные стороны. — А братишка-то твой папу не увидит! — Заметив, что врач и следователь переглянулись, она пояснила: — Летом второго жду. Вчера на УЗИ была — сразу, как приехали… Егор сына хотел. И материнский капитал обещали…

— Пойдёмте! — заторопился доктор. — Тем более вам не нужно сейчас изводить себя. — Он бережно поддержал Таню под локоть.

Тонечка, счастливая, как весенняя пташка, была готова немедленно ехать за мультиками вместе с рыжеволосой тётей. Диана грустно смотрела на неё и думала, что в детстве всё кажется мультяшками. Нет настоящего горя, унижающего страха, и самой смерти нет.

— Обязательно дождитесь меня! — попросила она, закрывая за Таней, её дочерью и врачом дверь кабинета.

Она уже придумала предлог, чтобы вернуться на службу позже намеченного. О том, что вечером придётся ехать на дачу Алексея Василенко, Диана старалась не вспоминать.

— Мне теперь всё равно.

Татьяна поставила на кресло ненужный пакет. Села рядом и затащила Тонечку себе на колени. Диана Скляр быстро вышла, потом побежала по коридору к выходу на лестницу. И у дверей палаты лоб в лоб столкнулась с санитарами.

Красная «Мазда-5», за рулём которой, позёвывая от усталости, сидел Павел Бушуев, въехала в Москву со стороны Новокосино. После того, как в деревне близ Павлова Посада он проводил в последний путь свою злополучную сестру Галину и оставил в местном СИЗО племянника Ванюшу, завернул в Рязань, к друзьям, и от души похвастался «Маздой».

Никаких нежных чувств Павел к сестре не испытывал, особенно после того, как та едва не засадила его на скамью подсудимых. И, самое главное, ради кого, блин! Ради Иванушки, который прикончил её ударом обуха в висок за то, что давала из своей закачки ему на водку. Ради того самого сожителя, который исчез в неизвестном направлении несколько лет назад. А хоронить Галину пришлось братишке, потому что больше было некому. В деревне и так-то осталось полторы бабульки, и те только перекрестились, узнав, что Ванька Бушуев надолго сел. Полусгоревшая изба торчала посреди деревни, и над ней с карканьем кружилось вороньё.

После этого Павел не нашёл в себе сил сразу же вернуться в Москву, и потому на два дня задержался в Рязани. Его просили погостить подольше, обещали досуг с баней и девочками, но Павел и так отсутствовал в Москве слишком долго. Он ничего не объяснил ни Любаше, ни Егору, и Артуру Тураеву не успел доложить обстановку. Только позвонил после возвращения из ночного клуба «Мост» на городской телефон Норы Мансуровны и доложил, что всё идёт по плану.

Собирались встретиться где-нибудь ночью и поговорить более подробно, наметить дальнейшие шаги. Тураев снова работал на заправке, и Павел вполне мог подъехать к нему, не вызывая подозрений. Но внезапно на мобильный прорвался внук одной из старух-соседок Галины по деревне, сообщил о трагедии. Пришлось всё бросить и ехать туда.

Сначала Павел планировал вернуться через три дня, потом продлил срок ещё на три, и в Рязани добавил два. Получилось, что в столицу он торжественно въехал утром девятнадцатого января, пропустив ежегодные крещенские купания. По случаю тёплой зимы проруби он не нашёл, а заходить в воду с пляжа, как летом, ему не хотелось. Покрутившись по берегам Оки в поисках подходящего места, Бушуев махнул рукой и повернул к Москве. Сейчас он отоспится с дороги, а завтра съездит в Дорохово к Тураеву, который, наверное, его давно склоняет по всем падежам…

Проезжая мимо церкви Успения в Вешняках, Павел перекрестился и подумал, что зря не посетил сегодня праздничную службу. Вернуться в Москву можно было позже, когда нет пробок, и хорошо просматривается дорога. Последнее особенно важно, ибо всякое может случиться.

Артур предупреждал, что возможна слежка. Работать они собирались по весьма важному делу с сильным криминальным душком. И не обычные бандиты будут противостоять им, что и само по себе не вкусно, а крышующие их «оборотни» с большими звёздами. Это значит, что враг может принять любое обличье — гаишника, мента, следователя. Даже медика или спасателя. Самое страшное, что может быть, — фронт без линии фронта. Не знаешь, куда повернуться спиной, потому что нож могут метнуть с любого направления…

Павел ехал по относительно свободному, заметённому слабым снежком Рязанскому проспекту в сторону центра и думал, что зря так надолго отключил мобильник. В Москве на съёмной квартире Бушуев жил один; родственников у него теперь не осталось совсем. А кто ещё может беспокоиться о нём, спрашивать, что да как? Разве что давний друг Егор Зимин мог вспомнить о Пашке, но почему-то не вспоминал.

Перед отъездом из Рязани Бушуев набрал его номер и узнал, что абонент временно недоступен. Сообразив, что находится сейчас неподалёку от платформы «Карачарово», Павел решил снова потревожить Егора. И если тот опять «в отрубе», поискать Любашку Жестерову. Надо убедиться, что всё в порядке, а после пригласить их на день рождения, где компания спокойно решит вопросы.

Надо же — ни эсэмэсочки, ни звонка за неделю! С глаз долой — из сердца вон, так, что ли? Лишь бы теперь не отказались, а то перед Артуром будет стыдно. Любому другому Павел спокойно мог отказать, сославшись на занятость, а то и просто на нежелание лезть в чужие дела. Но воля бывшего майора Тураева была для него священна.

Немного притормозив, Павел взял «трубу» и только хотел ввести номер Зимина, как аппарат завибрировал, взорвался воплями и звоном медных тарелок. Почему-то Бушуев очень удивился, особенно когда увидел незнакомый номер. А потом решил, что это, скорее всего, клиент из автосервиса.

Ему часто звонили не только в десять вечера, как сейчас, но и далеко за полночь, и рано утром, считая, что покупатель всегда прав; и потому представитель фирмы не имеет права на личную жизнь. Несмотря на то, что Бушуев в своём центре занимался охраной, Егор попросил его отвечать на звонки, касающиеся продаж.

Мол, и директор, и сам Зимин бывают по горло заняты, вырубают связь и таким образом теряют клиентуру. Бушуев часами пялился на монитор компьютера, отыскивая злоумышленников по периметру забора, так что для разнообразия может сориентировать клиентов по прайсу. Павел, который действительно засыпал со скуки во время суточных дежурств, без размышлений согласился. А вот теперь пожалел об этом — не до деловых переговоров. Лучше бы номером ошиблись — тогда он сразу свободен.

— Да! — хрипло, откашлявшись, отозвался Павел и вновь притормозил.

— Павлик! Павлик, миленький! — раздался в трубке тонкий девичий голосок. — Где ты сейчас? Я так рада, что ты живой, Господи!..

— А ты кто такая? — Бушуев от неожиданности сделал небольшой вираж и едва не задел фонарный столб. — И почему я должен быть неживой?

— Павлик, это я, Полина Возыхова! Мы в ресторане… помнишь?

— А-а, нимфеточка в красном? Помню! И что? Я в Москве, почти у Нижегородской. Задержаться пришлось, но скоро встретимся…

— Павлик, тебе домой нельзя, ни в коем случае! Давай мигом к нам, а папа на вокзал отвезёт… От Таганки поворачивай на Велозаводскую, на Сайкина, и по проспекту Андропова потом…

— Какой вокзал, Полин, я не понял! Что за папа? Я домой еду — устал, как собака. Почему нельзя к себе ехать, говори толком!

— Мой папа отправит нас из Москвы. Я всё дома скажу. Слушай адрес! Я не могу всё объяснить, только главное. Егор умер, а Любка в больнице. Она мне позвонила три часа назад. Папа сразу к другу поехал, и тот обещал забрать нас с собой…

— Егор… умер?! — Бушуеву показалось, что он ослышался. — От чего, блин?.. Что у вас происходит, не врубаюсь… Ладно, диктуй адрес, там разберёмся. Быстро!

Известие о кончине друга заставило Бушуева прекратить ненужные словопрения. Наверное, не будет Полинка на ночь глядя ломать комедию, тем более что раньше она Павлу никогда не звонила. Если нужно срочно смываться из города, это более чем серьёзно. Они ещё ничего не сделали, даже не обговорили намерения, а за ними уже налажена погоня. И, похоже, двоих удалось достать…

Ничего себе, Егорка попал! Танька-то с девчонкой вернулись уже и всё знают. Надо будет у Полинки сразу спросить, как там всё получилось, — и с Зиминым, и с Жестеровой.

— Мы в Коломенском, улица Новинки! Запоминай адрес и быстро приезжай, как только сможешь! — Полинкин голос срывался почти на визг. — Плюй на всё, бросай машину, только сам доберись!

— Постараюсь добраться на машине.

Павел, уже придя в себя и мобилизовавшись, приготовился вводить адрес в память навигатора. Эту модную штучку он приобрёл в их же салоне. Покупали вместе с Егором Зиминым… которого уже нет на свете. Интересно, знал ли сам Тураев, что это так опасно? Наверное, не до конца понял, на что толкал весёлую компашку. Иначе точно не стал бы ими жертвовать…

— Я жду! Мы ждём, Павлик! Поезд через два часа. Береги себя, пожалуйста!

В «трубе» запищали гудки отбоя. Павел дрожащим пальцем нажал красную кнопку, отложил телефон и закрутил руль, поворачивая «Мазду» совсем не в ту сторону, в которую намеревался ранее. Он как раз проезжал Таганку, и оттуда повернул на Большие Каменщики. Пот со лба капал прямо на руль, и Павел вытер лицо рукавом куртки.

А ведь там, около съёмной квартиры в Тушино, его ждут. Интересно, кто именно — бандиты или менты? А, может, те и другие вместе? Одни сделают грязную работу — например, выстрелят или спровоцируют аварию. А другие явятся все в белом, и после раскрутят дело по полной… Да нет, они не дождутся Павла на бульваре Яна Райниса! Молодец, Полинка! Век свечки за тебя ставить буду, если спасусь…

На Симоновском валу Павел заметил «БМВ» то ли чёрного, то ли тёмно-синего цвета, и почему-то мигом всполошился. Раньше эта «тачка» не цепляла его внимание, хоть и мелькала сзади, ещё на въезде в Москву. Вновь она возникла около Крутицкого подворья.

Ну, блин, они же ведут меня! Ведут по-настоящему, особенно даже не стесняясь! Теперь надо думать, как оторваться, даже если придётся бросить любимую «Мазду», на которую копил столько лет, ограничивая себя во всём. Даже на еду почти не оставалось — всё сжирали съёмная квартира и вот эта машинка, которой сейчас, похоже, придётся пожертвовать.

А Полинка-то откуда про всё узнала? Наверное, сказал кто-то из взрослых. Скорее всего, отец-повар, который больше похож на разбойника с большой дороги. Нужно поскорее сорваться с блесны, пока не вычислили направление. А вдруг они слушают телефон, и сейчас перекроют Коломенское? Вот ведь блядство — человек закон не нарушал, а удирает, как последний подонок! Они бы настоящих бандитов так ловили, вместо того, чтобы крышевать…

— Водитель автомобиля «Мазда» красного цвета… — донеслось до Павла, и он затравленно оглянулся. — Прижмитесь к правой обочине! Повторяю! Водитель автомобиля «Мазда» красного цвета… — далее последовал бушуевский номер, — немедленно прижмитесь к правой обочине!..

Они орали в мегафон, сигналили фарами, потом включили сирену. И далее стали преследовать «Мазду» по всем правилам, не оставляя Бушуеву ни малейшего шанса двигаться дальше — по крайней мере, в машине.

Павел стёр с навигатора Полинкин адрес, рассовал по карманам куртки документы и ещё раз пожалел, что так быстро приходится расставаться с «красной девицей». Ведь никогда больше он не увидит «Мазду», никогда! И спокойной, налаженной жизнью с мыслями о недалёком уже дне рождения больше не будет…

Бешено оскалившись, Павел не затормозил, а бросил «Мазду» вправо, в какой-то переулок. А после — в другой. И закрутился где-то в районе станции метро «Автозаводская», среди огороженных строек, глухих заборов и припаркованных на ночь машин. Здесь было темно, потому что установленные на заборах прожекторы освещали огороженную территорию. А фонари мигали еле-еле, и их зеленовато-лиловый свет отражался от занесённых снегом лобовых стекол.

Бушуев, взвизгнув зимними шинами, влетел за угол, затормозил, отстегнул ремень. Прижался лбом и губами к рулю, а потом выпал в пахнущий бензином снег, захлопнул дверцу. Прополз несколько метров, не поднимая головы, нырнул в тень длинного бетонного забора. Лишь бы не увидел его кто-нибудь ненароком, не попалась камера слежения…

Сердце сжималось от жалости, когда представлялась оставленная «Мазда», и Павел боялся потерять контроль над собой. Он не думал сейчас о деньгах, а переживал расставание с любимой, единственной на все времена. Ему не довелось встретить такую женщину, и всю нежность Павел изливал на «тачку».

Та самая «БМВ», а с ней «Опель» вывернули из-за угла, осветив ослепительно-белым светом брошенную красную «Мазду». Автомобили резко, с шиком, затормозили. Почти одновременно открылись их дверцы, и три человека выскочили под танцующий снежок, бросились к пустой «красной девице».

А Павел ринулся в обратную сторону, стараясь на ходу припомнить номер, который недавно высветился на дисплее мобильника, но не смог. Теперь время сжалось для него в одну пульсирующую точку. Нужно было добежать до метро, пока там, в переулках, не сориентировались и не передали «всем постам» его приметы. Чтобы хоть немного сбить загонщиков со следа, Павел натянул на свою шевелюру вязаную шапочку, а куртку перевернул мехом наружу.

Как всегда в минуты опасности, Бушуев перестал быть собой. Он превратился в первобытного полузверя, которому нужно было лишь одно — спастись. Теперь он был готов лишиться не только машины, но и собственной одежды, даже кожи и крови, лишь бы получить шанс скрыться. Чувствуя, что там, за спиной, в двух чёрных автомобилях, не только неволя и позор, не только страдания и унижения, но и смерть, он полностью положился на чутьё, много раз выводившее его к свету.

Бушуев знал одно — он ни в чём не виновен. Он даже не знает толком, что нужно Тураеву от его ребят. Но ведь те, в чёрных машинах, не поверят, и запытают до потери пульса. Если не сами, то перебросят к бандитам. К тому же Аргенту, о котором один раз упомянул Артур. Тот уж, будьте покойны, его кишки на кулак намотает. Неужели Егорушка так погиб?.. Да будь я навеки проклят за то, что втянул его в это!..

С разбегу влетев в метро, Бушуев похлопал себя по карманам, вспоминая, где у него может быть карточка. Некоторое время ему пришлось попользоваться общественным транспортом — когда ждал свою «красну девицу», отдав в зачёт старую машину. Карточка была декабрьская, но Паве продлил её и на январь. С новой «тачкой» всегда начинаются проблемы, и нужно держать порох сухим. Частенько карту просили иногородние клиенты в автосалоне — если нужно было «на раз» куда-то смотаться.

И сейчас Павел всё-таки нашёл карточку, миновал турникет, стараясь левым локтем придержать бешено бьющееся сердце. Видимо, ориентировку пока не передали — милиционер равнодушно оглядел Бушуева, и служба безопасности им не заинтересовалась.

И все те несколько минут, что поезд мчался до соседней станции, он просидел в вагоне, уронив голову на руки, как будто в забытьи. Павел не мог заставить себя сесть прямо, принять вид обычного пассажира, чья совесть чиста, а будущее известно. Против воли он то и дело повторял имя своего друга, умоляя простить, и чуть не проскочил «Коломенскую».

Павел, занимавшийся в своё время джип-триалом, не боявшийся прыгать по скалам на внедорожнике и всегда выходивший невредимым из самых сложных дорожных приключений, сейчас буквально трясся от нервного озноба. Ощущение полнейшей ирреальности угнетало его сильнее мысли о грозящей опасности. Почему он должен удирать от ментов, а теперь будет вынужден вообще уехать из Москвы?

И в автосалоне уже не работать — директору ни к чему такой ненадёжный начальник охраны. Да, впрочем, он и сам не сможет переступить порог офиса, где ещё недавно справа от двери, уткнувшись в монитор компа, сбросив пиджак на спинку вертящегося кресла на колёсиках, сидел Егорка Зимин. Вернуться бы хоть на пять минут в прошлое и сказать другу всё, что не успел, отложил на потом! И ни за что не предлагать пойти в ресторан с компанией, даже если это нужно Тураеву!

Впрочем, у Артура тоже друг погиб в этой заварухе. Он имеет право осудить Павла, потому что рискует сам. Все они — жертвы, попавшие под страшный каток, который неумолимо ползёт из узких заснеженных переулков…

Бушуев поднялся по лестнице на поверхность, глотнул холодного, не по-московски влажного воздуха и попытался сообразить, где же тут улица Новинки. Он боялся у кого-то об этом спрашивать и пожалел, что не сверился с планом на станции. Но останавливаться и изучать схему означало терять время и привлекать ненужное внимание.

Всё-таки Павел под красной светящейся буквой «М» остановил мальчишку с собакой; тот вряд ли был о чём-то предупреждён. К счастью, пацан оказался с той самой улицы, и потому небрежно махнул рукой с тлеющей сигаретой, указывая направление. Только сейчас Павел почувствовал, как хочет курить. А после вспомнил, что пачка «Винстона» осталась в «бардачке», под иконостасом…

Бушуев шёл, с трудом переставляя пудовые ноги, и пытался вспомнить адрес Полины. Номер дома всплыл в памяти, а квартира… То ли триста двадцатая, то ли двести тридцатая… Чёрт, там же, вроде, и корпус был! Ну, ещё немного! Дом бы отыскать, а там разберёмся… Полинка, да позвони же ещё разок на «трубу»!.. Или нет, не надо! По сигналу могут обнаружить, а ведь один раз уде потеряли…

— Павлик! — Полина поджидала его у подъезда, зябко кутаясь в розовую лакированную куртку с подстёжкой из выкрашенной в тон овчины. — Быстрее, час остался до «Красной стрелы»! Папа нас ждёт в квартире. Даже ужин в дорогу приготовил…

— Мы что, в Питер едем? — Бушуев облизал пересохшие губы.

— Ага! У папы там, в области, брат живёт. Можем пока у него отсидеться, сколько надо. Тут такое творится! Из нашей компании двоих уже припёрли по полной программе! Я в поезде всё расскажу, а сейчас пойдём. Вот сюда! — Полина прижала ключ домофона к датчику и распахнула дверь. — В лифт, Павлик, скорее!

— Как бы твой папа не прибил меня сейчас! — кисло усмехнулся Бушуев. — Я же всех вас втянул в это дерьмо, и сам теперь без машины остался. Но это ерунда по сравнению с тем, что Егор… да и Любка… Век прощения не вымолить!

— Люба меня и предупредила, — зашептала Полина. — Из «Склифа» позвонила и рассказала всё. Она три дня без памяти была, потом очухалась. Её накачали какой-то гадостью. Я не совсем поняла, кто и где. Любка сказала, чтобы все скрывались побыстрее, и Стефан с Сюзанной тоже. Так получилось, что она нас всех по именам назвала, а теперь прощения просит. Специально с чужой мобилы звонила, чтобы ты не влип, когда приедешь…

— Ну, спасибо тебе! — Бушуев оперся на плечо Полины, как раненый. — И Любке тоже. Что назвала, не её вина. Наверное, допросили, как положено. Будем живы — разберёмся. Куда идти-то? Сюда, что ли?

— Нет, в другую сторону. — Полина указала на дверь в торце лестничной площадки. — Ты бросил машину? Где?

— У «Автозаводской». Да чего теперь?.. — Павел, заглянув в синие, наполненные ужасом глаза Полинки, щёлкнул её по носу. — Не боись, прорвёмя! Я тоже могу им мастер-класс показать…

Только войдя в просторную, но неухоженную квартиру, Павел увидел в зеркале свою физиономию — исцарапанную, в синяках. Наверное, побился, когда выпрыгивал из «Мазды» в снег, и не заметил этого. Спасибо «джип-триалу», а то не удалось бы оторваться от погони на Садовом, а после закрутить по кривым переулкам так, что осталось время для побега. Теперь бы до вокзала добраться без приключений, чтобы Полинку с папой не подставить!

«Жаль, что не расстрелять этих гадов-«оборотней» принародно! — думал Павел, изучая свой непрезентабельный фейс. — Так ведь их и наградят ещё, пожалуй…»

— Пап, мы пришли! — крикнула Полинка, вбегая в кухню.

Оттуда вкусно пахло жареным мясом с луком, и Павел вспомнил, что давно не ел. Здесь, конечно, перекусить уже не получится, и придётся ждать ещё час — когда отойдёт «Стрела». — Ты собрался уже? Можем ехать?

— Собрался, не ори! — раздражённо отозвался глубокий бас, и Павел понял, что Возыхов сильно не в духе. Конечно, имеет право, но всё-таки жизнь дочери важнее, и нужно спасать её. — Парень здесь?

— Ага. — Полина не снимала куртку. Она была в сапожках, клетчатой кепке и тёплом длинном шарфе. Её разгорячённые щёки алели.

Возыхов вышел в коридор, и Павел даже приоткрыл рот. До этого видеть Полининого папу пришлось один раз в ресторане, да и то издалека. В собственной квартире он смотрелся ещё более колоритно. Отрасти повар бороду до пола, он превратился бы в натурального Карабаса-Барабаса. Остальное было при нём — чёрные, как угли, глаза, крупный пористый нос с широкими ноздрями, плотоядный зубастый рот. Голова Возыхова уходила куда-то под потолок, а своими огромными ручищами он мог, наверное, свернуть бантиком водопроводную трубу. В довершение умопомрачительной картины гость заметил в его руке длинный шеф-нож и инстинктивно отступил к двери.

— Виктор! — представился он, протягивая огромную лапу.

— Павел. — Бушуев решил не показывать своей оторопи и пожал её.

Вряд ли какие-нибудь отец и дочь были так не похожи друг на друга, как Виктор и Полина. Наверное, она в мать, которая сбежала. От такого мужа заикаться начнёшь, пожалуй. А Полинка любит его — виснет, ластится.

— Сейчас едем на вокзал. Полина всё объяснила?

Виктор убрал нож, вынес из кухни спортивную сумку, поставил её на пол у ног Павла, а сам ушёл в комнату переодеваться. В кухни он вышел в трениках и футболке, весь заросший чёрным волосом, как медведь-гризли.

Через две минуты он был уже в джинсах и в свитере. С вешалки взял камуфляжную куртку, ноги обул в берцы, которые Полина, опустившись на корточки, тут же принялась зашнуровывать.

— Я рассказала Павлику всё. Мы готовы, папуля, — ответила она, разгибаясь. — Пойдёмте быстрее, я боюсь!

— Без билетов поедете, по знакомству. Пока в машине будешь, «вывеску» салфетками вытри, чтобы в поезд пустили. В той «Стреле» друг мой работает, в вагоне-ресторане. Вас повезёт в своём купе. В Питере мой брат с женой встретят, отвезут в Снегирёвку, под Сосново. Будете там жить, пока я не позволю вернуться. Полинку из школы срываю. Но не для того её в одиночку растил, чтобы теперь потерять. И ты береги её, пусть трудно это будет. Взялись, вижу, за вас всерьёз. Эх, Полинка, Полинка, канарейка ты моя!

Виктор Возыхов легко, как пушинку, подбросил дочку в могучих руках. Потом опустил её на пол, поднял туго набитую сумку. Пропустив вперёд дочку и Павла, он захлопнул стальную дверь и вызвал лифт. С седьмого этажа троица спустилась во двор. В поднявшейся метели Павел почти ничего не видел, поэтому повернулся к Полине.

— Где ваша машина?

— Да вот стоит! — фыркнула девчонка, ткнув пальцем в кузов грузовой «Газельки» с рекламой металлопластиковых окон на борту фургона.

Павел не обратил на него никакого внимания — на это, видимо, и был расчёт.

— Полезайте! — скомандовал Возыхов, распахивая дверцы фургона.

Бушуев, толкнув сумку вперёд себя, подсадил Полинку, а после вспрыгнул сам. Им пришлось устроиться поближе к кабине, положив на холодный пол мятый картон и оперевшись локтями на собственную сумку. Самих окон в фургоне не было — только болтались на стенах брезентовые ремни.

Виктор Возыхов уселся за руль, и «Газельку» мягко качнуло влево. Павел утрамбовался на картоне поудобнее и подумал, что дурной сон слишком уж затянулся. Надо пошире открыть глаза, немного полежать, упорядочить мысли, а потом вставать и ехать в автоцентр. Но ничего у него не вышло. Фургон тряхнуло, потом где-то полом заурчал мотор. «Газелька» неторопливо выехала со двора, оставляя на белом снегу чёрные отпечатки шин, которые тут же тускнели под новыми крупными хлопьями. Полинка молчала, и Павел видел, что её знобит.

А спустя пять минут во двор дома на улице Новинки въехали те самые чёрные машины — «БМВ» и «Опель». Оттуда, как и у «Автозаводской», выскочили три человека и направились к Полининому подъезду.

Высокий мужчина в дублёнке, идущий впереди, отыскал на щитке кнопку с номером квартиры Возыховых и надавил на неё. Но, сколько ни принимались приехавшие звонить снова и снова, лишь пронзительная трель домофона сверлила мозги незваным гостям Возыховых и их несчастным соседям. А отец с дочерью пропали и не появлялись в своей квартире ещё очень долго.