Артур Тураев не помнил, как добрался до своей общаги в Дорохово, как запер дискету в маленький сейф, где хранил все свои документы. На хлипкую дверь надежды не было, замок то и дело заедало. Стены пришлось за свой счёт обшить гипроком, да ещё сверху — пробкой, чтобы соседские вопли не мешали отдыхать после смены. По старой милицейской привычке Артур в скандалы и драки не вмешивался. Каждое утро соседка заступалась за своего мужа так же страстно, как накануне умоляла посадить и даже приговорить к смертной казни.

На каникулах к соседям то и дело приходили гости, потом прибыли дальние родственники из деревни. И каждый визит сопровождался новой пьянкой, плавно переходящей в кулачный бой. Правда, вчера, когда Артур наконец-то ввалился в общагу, у соседей было тихо, и в душ пришлось простоять всего десять минут. Столько же ушло собственно на помывку, а после Тураев грохнулся на свою койку, как подкошенный. О кофе и сигаретах, столь любимых ранее, он сейчас не мог думать без омерзения. Слишком много выпил и выкурил за четыре дня бесконечной пахоты, и теперь хотел одного — спать. Спать под музыку, вопли, частушки, звон разбитой посуды, потому что человеческий организм тоже имеет предел прочности.

Он решил просмотреть документы после долгого отдыха, когда голова станет ясной. За четыре дня, что остаются до встречи с Лёвкой, как раз успеется. Вроде бы, дружок говорил, здесь не всё досье, и нужно потом его дополнить, взяв материалы ещё у нескольких человек. Жаль, что один из них в Питере, но ничего, можно съездить. Это в том случае, если Славик Воронович потратил своё время не напрасно.

Странно, но эта общага была подключена к Интернету. Здесь жило много студентов, не имевших денег на аренду комнаты или квартиры в Москве и не попавших в общежитие из-за подмосковной прописки. Все они, разумеется, не отлипали от компьютеров, и потому в дом провели Интернет сразу после администрации посёлка.

Именно за это любил Артур тесную комнатушку с окном в забор, где так хорошо спалось и думалось. Вот и теперь он скорчился на измятой постели, упираясь лбом в стену, и словно пытался куда-то ползти. Но двигаться мешала стена, из-за чего Тураев стонал во сне и ругался сквозь зубы.

Ему снилась пещера в Алтайском крае, где они с Райниковым, будучи ещё студентами, оказались отрезанными от мира в глубоком подземелье. Группа вместе с инструктором чуть не утонула в полном составе. После сильных дождей основной ход, по которому они должны были выбраться назад, затопило грунтовыми водами. Они остались в темноте, без продуктов, и кромешный мрак разгонял лишь к каждой минутой тускнеющий свет налобных фонарей.

И сейчас Артуру снилось, что фонари эти один за другим гаснут — горят только у него и у Лёвки. Но вскоре фонарь Райникова тоже пропал, и Артур остался один. Он, спотыкаясь, по пояс в воде, начал пробираться вдоль склизкой каменной стены. И всё время шарил по ней руками, стараясь найти щёлку. Но у него не получалось, и потому, упираясь ладонями и лбом в эту проклятую стену, он зарычал от бессильной ярости. Артур звал Лёвку, но тот не отвечал. Только плавала в чёрной воде его пластмассовая красная каска. А под каской скользили большие белые рыбы, сквозь студенистые тела которых просвечивали внутренности…

Тураев проснулся, с трудом выровнял дыхание. Спустил ноги на пол и долго облизывал пересохшие губы. Чёрт, приснится же такое! А ведь раньше — никогда… Это было в восемьдесят девятом. Их спасли аквалангисты, и после этого друзья пристрастились к рискованным погружениям. Никто из группы на самом деле не погиб, даже не был ранен. А во сне Лёвка утонул, и до сих пор страшно было вспоминать плавающую каску. «Ведь этого же не было, не было!» — убеждал себя Тураев, прислушиваясь к ночной тишине.

Почему-то сегодня не горланили алкаши, не пускали петарды мальчишки, не шептались влюблённые в коридоре. И соседи наконец-то угомонились — наверное, выпили всю водку. Только орала дурным голосом вышедшая погулять общажная кошка Муська. Артур взял с тумбочки мобильник, взглянул на дисплей. Половина второго, пятое января. Говорят, что в ночь с четверга на пятницу, да ещё сразу после Нового года, снятся вещие сны, сбывающиеся в течение нескольких месяцев. Неприятное начало ожидает их с Лёвкой мероприятие, если верить народным приметам…

Тураев всё-таки встал, попил воды, выкурил сигарету с ментолом, и ему полегчало. Может, дело совсем в другом. Четыре дня проработать в бензиновой вони — ещё не то приснится!

«Сновидения — это зачатки грядущего. Мы видим во сне то, что должно свершиться». Это, кажется, цитата из Бейли. И ещё, из Платона: «Душа во сне открыта для божественных откровений». Неужели всё действительно так плохо, и нужно бросить дело, не начиная? Хотелось бы знать, конечно, как вести себя в этой ситуации, но ведь ни у кого не спросишь. Лёвка надеется на Артура, а тому где искать поддержки? Он же не голливудский неуязвимый герой, а обычный живой человек, который уже столько раз ошибался! Куда идти, как? Или нужно стоять на месте?

Артур шептал, обращаясь к ному-то невидимому. Он буквально кожей ощущал присутствие некой силы, исходящей не из его сердца или мозга, а со стороны. Это была как раз та субстанция, которая изредка посылает людям озарения.

Он заснул снова, придавленный многодневной усталостью, и опять очутился в том страшном месиве тел, корзинок, тележек, пакетов и бутылок. Накануне нынешнего Новогодья понесло его в супермаркет, неподалёку от дома матери. Артур даже представить себе не мог, что увидит опрокинутую ёлку, разбитые и растоптанные украшения, окровавленные руки и лица, перевёрнутые прилавки, потерянные шапки и шарфы. В этом магазине перед праздниками ввели дополнительные скидки, действующие до трёх часов дня, да ещё объявили про акцию на всю Москву.

Народ ломанулся даже из области, несмотря на то, что дорога съедала эти скидки начисто, да ещё приходилось доплачивать. Администраторы и сами были не рады тому, что захотели отоварить население пораньше, а не в последние часы Старого года. Толпа росла; новые покупатели прибывали, а явившиеся раньше никак не могли остановиться. Они хватали новую тару, пихали туда всё, что попадалось под руку, и прорывались к кассам. А там, узнав, что занятая очередь уже прошла, дрались с охранниками и между собой.

Артуру пришлось идти прямо по чужим корзинам, по поддонам с хлебом и сладостями, по ящикам с фруктами и овощами. Он цеплялся ногами за чужие тележки, шубы, ботинки, но ничего не мог поделать, и оттого сатанел. Он проклял тот день и час, когда решил отовариться днём, чтобы вечером съездить к Ирине с дочерью и поздравить их.

И сейчас, во сне, он снова видел волнующееся людское море у входа в супермаркет. Очередь змеиными кольцами завивалась вокруг торгового зала. Стоя на ступенях, Артур сверху видел, как многие люди выбираются из потока, Оставляя своих родных стеречь место в очереди, чтобы схватить ещё одну бутылку шампанского, ещё одну мороженую курицу, банку зелёного горошка, лишний ананас или сетку мандаринов. Но к своему месту у касс им было уже не пробиться. И потому все эти бутылки, банки, пакеты и сетки полетели над головами прижатых друг к другу страдальцев, которые не могли ни присесть, ни увернуться.

А вскоре грозный гул толпы прорезал истошный крик первого пострадавшего. И его повторили — то близко, то далеко, но одинаково пронзительно. Мощный поток нёс людей на выход и многие мечтали лишь о том, чтобы выбраться на крыльцо и набрать в сплющенные лёгкие свежего воздуха. Но там, на улице, рычала огромная свора бешеных зверей, уже давно потерявших человеческий облик. Ведь скоро просигналит три часа, и скидки уже не будет. Тогда ради чего потеряли целый день, спрашивается?! Надо любой ценой прорваться в магазин и схватить что-нибудь, иначе целый год будешь чувствовать себя полным лохом…

И вдруг стена супермаркета рухнула. Толпа, оглушительно воя, влетела с крыльца в зал, калеча тех, кто по несчастью оказался у дверей. Наяву это было страшно, хоть и не рушилась стена, а просто охранники отступили в подсобку, устав вшестером сдерживать ораву жаждущих отовариться. Но во сне всё выглядело просто катастрофически.

Настоящее человеческое цунами обрушилось на тех, кто уже подходил к кассам, и Тураев оказался в их числе. Он упал между табуретом кассирши и стендом с выставленной сладкой мелочью, пытаясь сгруппироваться, применить спортивные и милицейские навыки. Артур делал всё, чтобы не оказаться раздавленным, сохранить голову, грудную клетку и живот, подобрать под себя ноги.

Но почему-то всё это очень плохо удавалось. Члены не слушались, и Артур непременно погиб бы под тоннами урчащей человеческой плоти, если бы какой-то парень не толкнул его вниз, к служебному помещению, и не прикрыл собой. Артур успел заметить лишь модную стрижку парня, его удивительные глаза — будто отлитые из чернёного серебра и расплавленного золота. Парень был весь в синяках, изо рта у него хлестала кровь. Артур хотел помочь ему, но никак не мог вползти назад по ступеням. Вроде бы там, в кошмарном месиве тел, были Ольга Васильевна, её дочь и внук, ребята с заправки, неизвестно как оказавшиеся здесь. И Артур видел, что все они мертвы…

Тураев не помнил, как выбрался из магазина, как добежал до квартиры матери. Давно забыл, где бросил продукты, и не до них сейчас было — ведь в прихожей на паркете Артур заметил кровавые следы. Он позвал мать, но та не ответила. Её не было в квартире, и Тураев откуда-то узнал, что никогда уже и не будет.

Он бросился в ванную, наклонился над раковиной, будто сделанной изо льда, с морозными узорами. В раковину тут же закапала кровь, и Тураев увидел, что ранен в шею и в живот. На полу натекла огромная красная лужа. По закопчённому лицу его тоже струились ручейки крови, и Артур удивился, как сумел в таком виде добраться до дома.

Тураев думал о том, что надо вызвать «скорую», и ещё вспоминал про мальчишку со странными, почти звериными глазами. Больше он ничего не успел подумать, потому что проснулся и увидел свою светлую комнату. Артур удивился, что проспал так долго. Он хотел узнать, который час, но никак не мог найти мобильник. Куда сунул наручные часы, он не мог припомнить тоже. Но всё-таки он был доволен, что врачей вызывать не надо, и это опять был сон.

Странная тишина, не свойственная утренней общаге, удивила Артура до невозможности, и он решил ещё немного поспать. Никуда эта дискета не денется, впереди ещё целых четыре дня! Это — до встречи с Лёвкой, а потом ещё три, и дальше — неделя! К тому времени его опять потянет на заправку — Артур не мог подолгу бить баклуши.

Он снова улёгся в постель, натянул до подбородка одеяло и вдруг увидел Лёвку Райникова. Тот стоял на пороге, неизвестно как проникнув сквозь запертую дверь, и смотрел на Артура. Тураев, потрясённый и растерянный, хотел вскочить и окликнуть Лёвку, но почему-то пропал голос. Ладно, спокойно! Дороховский адрес ему мать дала, но замок-то, замок! Неужели забыл закрыть?

Райников смотрел на него в упор, но как будто не видел. Одет Лёвка был, как вчера на заправке, только без очков и кашне, и лицо его было бледным, каким-то новым, незнакомым. Бесшумно, качаясь в воздухе, он бродил по комнате, не обращая на хозяина никакого внимания. И будто что-то искал — на столе, на полках, в шкафу.

Потом он сунул через стену голову в комнату буйных соседей, вернулся к сейфу, где Артур хранил все ценности, включая ноутбук, и куда вечером спрятал футляр с дискетой. Райников начал трясти сейф, словно хотел его поднять. Вцепился в ручку на дверце, с помощью которой Артур набирал код. И только сейчас Тураев заметил, что у Лёвки прозрачные, как сотканные из тумана пальцы. Он не сможет поднять даже ложку, даже листок бумаги, а не то, что многокилограммовый «медведь», да ещё со всем содержимым…

Артур понял, что Райников ищет дискету, как гоголевская панночка искала в церкви Хому Брута, и почувствовал леденящий, потусторонний ужас. Он вскочил с постели, бросился к Лёвке, громко окликая того по имени. Потом зачем-то решил дотронуться до его лба, и вот тут же оторопел окончательно. Лоб Райникова был не тёплый, живой; не был он и туманным, призрачным. Лицо друга оказалось деревянным, и Артур несколько раз со стуком ударил костяшками пальцев по Лёвкиной переносице…

А когда проснулся, понял, что стучит по спинке кровати, лёжа на животе среди скомканных подушек, а одеяло валяется на полу. За окном только начало светать. Рычала неподалёку мусоровозка, которую местные жители не видели с прошлого года. В последний раз её вызывали через какую-то общественную организацию.

Тураев включил бра, вытер пот со лба и наконец-то дотянулся до часов. Начало десятого, можно бы ещё поспать, но после таких видений не хочется. Третий сон оказался самым страшным — без крови, без драки, без подземного озера с рыбами-призраками. Он был светло-голубой, как зимнее небо без солнца, тихий и кошмарный. Несмотря на то, что Артур тогда видел вот эту комнату, он понимал, что ЗДЕСЬ так быть не может. Так бывает только ТАМ…

Он вскочил, натянул спортивный костюм, потому что здорово озяб. Его буквально колотило; клацали зубы, дрожали пальцы. Артур схватил пачку сигарет и зажигалку, стараясь привычным способом прогнать наваждение, но не преуспел в этом. Он видел перед собой Лёвкино лицо — оттуда, из сна. Оно хорошо просматривалось, было узнаваемым, чётким. Но, в то же время, совершенно необычным. Это был и Райников, и не Райников…

Наплевав на конспирацию, Артур схватил мобильник. Нужно позвонить и убедиться, что всё в порядке. Вряд ли за Лёвкой сейчас, на каникулах, так уж плотно следят, не говоря уже об Артуре! Да и разговор будет не длинный — лишь бы успокоиться. А так и заболеть недолго, и тогда какая работа с досье?

Тураев набрал Лёвкин номер и услышал, что абонент временно недоступен. Положил трубу на неубранную постель, сел рядом и снова потянулся за куревом. Так, начинается! Правда, сейчас ещё рано. Лёвка мог отключить телефон, чтобы выспаться после вчерашнего. Может, попробовать позвонить на городской? Неудобно, конечно, ещё разбудишь Дору Львовну с девчонками! Ну, ничего, извинимся на радостях, если пронесёт…

Тураев похвалил себя за то, что принял душ с вечера, потому сейчас у ванной комнаты выстроилась приличная очередь. Все были злые, полупьяные, измученные головной болью. И потому скопление людей у вожделенной двери не предвещало ничего хорошего. В сортире тоже оказалось людно, и мужики удрали справлять нужду на улицу. Сейчас там топтались женщины с ребятишками. В мужском клозете визжали и орали пацаны, колотили по перегородке, отделявшей их от дам. Матери в ответ грозились их выдрать, поставить носом в угол и не пустить гулять.

Артур набрал городской номер Райниковых, прослушал десять длинных гудков, хотя по этикету полагалось шесть, и отключил связь. Итак, проблема налицо. Райниковы или просто спят, оборвав всю связь с внешним миром, или… Ладно, надо сперва позавтракать, а после уже думать. Тураев с удовольствием обнаружил, что озноб у него прошёл, зато появился сильный голод.

На кухне уже кипели кастрюльки, и шипели сковородки. Артур грел воду для кофе в комнате, в чайнике «Тефаль», а здесь жарил яичницу и иногда — картошку. Он старался питаться в кафе на заправке или в «Макдональдсе». Бывало, заезжал в рестораны, осточертевшие ещё с юных лет. И сейчас у него возникло желание немедленно уйти отсюда, перекусить в другом месте, желательно. В Москве…

А почему бы сейчас не рвануть к матери на все эти дни? Она там одна. В гости никого не ждёт, скучает. Ольга вызвала его на заправку утром первого января, а ведь мать надеялась несколько дней побыть с сыном. Теперь вот можно будет доставить ей такое удовольствие, а заодно изучить досье в более комфортных условиях. Ирина, конечно, занята с Симой, и девчонка вовсе не обрадуется появлению блудного папаши. Решено — к маме! Но раз уж вышел на кухню, яичницу нужно поджарить. Всё-таки до Москвы ехать порядочно, стоит подкрепиться. Чайник кипит в комнате, отключится сам. Вернувшись с яичницей, Артур заварит кофе, быстренько поест, побреется, и — вперёд!..

На кухне тарахтели две дамы — Люда, жена буйного соседа, варила макароны и жарила шпик. Другая, Настя, замешивала тесто для яблочных оладий. Они оживлённо обсуждали достоинства и недостатки русских, финских, турецких и даже японских бань, пытаясь сообразить, какая лучше всего помогает с похмелья. Артур поприветствовал женщин, которые немедленно забыли про бани и принялись любезничать с холостым соседом, благо мужья застряли в коридоре, не удосужившись помыться с вечера.

— Артурчик, давай, я тебе яишенку пожарю! — Люда увидела в руках у Тураева два яйца, помидор и упаковку колбасы. — Ты чего кричал-то так всю ночь? Гости у тебя были? Всё Лёвку какого-то звал… Мой-то уже собрался в дверь тебе стучать, а я не позволила. Юрке говорю: «Чья бы корова мычала! Ты потом заблажишь, так Артурчик тебя на пятнадцать суток упрячет. Мало ли, что у него там происходит! Не зарежет же — мужик приличный!»

Люда то и дело трогала кончиками пальцев фиолетовый бланш под глазом, который безуспешно пыталась запудрить. Сейчас она встала так, чтобы сосед ничего не заметил.

Тураев, конечно, всё понял и усмехнулся. Потом достал из кармана куртки луковицу и принялся её чистить. Настя тем временем скинула со сковородки готовые оладьи, зачерпнула половником тесто и плеснула его в кипящее масло. Сдобный аромат волнами поплыл по кухне.

— У меня никого нет. Во сне, наверное, кричал. Устал очень — четыре смены подряд отпахал…

Тураев разогрел свою сковородку, брызнул на неё оливковым маслом. Положил лук, помидор, колбасу, и всё это смешал с солью. Из яичниц он больше всего любил турецкую, но редко успевал купить свежую баранину или говядину. Обходился колбасой, и был вполне доволен.

— Ой, какой вы молодец, как ловко управляетесь! — восхищённо заметила Настя. — А мой-то… руки из задницы! Ни суп разогреть, ни ёлку на крестовину поставить. Всё самой делать приходится. И с детьми сегодня гулять не желает. Устал, говорит. А где ему устать — целыми днями в проходной пансионата телик смотрит…

— Что ж вы с таким-то живёте? — удивился Тураев, дожидаясь, пока выпарится сок из колбасы и помидора. — Лучше не нашлось?

— Плохонький, но свой, как говорится! А где другого-то найти? Вы вот, небось, на мне не женитесь! — Настя повела плечами, словно собрались танцевать. — И другие так же — поматросят и бросят. Устала я ждать.

Тураев разбил два яйца, прожарил их, накрыл сковородку крышкой и собрался уходить. Не дождавшись его реакции, Настя подошла поближе, поманила пальцем. Артур поставил сковородку обратно на плиту.

— Вот вы нам скажите… — Настя пихнула Люду в бок. — Правда, что на Востоке мужики жён совсем не ценят, если те за это самое денег не берут? Это жёны-то законные! А любовь как же? Неужели с каждым, кто заплатит, она в койку ляжет? Мне мой-то рассказал, а я не поверила. Решила у вас спросить. Вы ведь, конечно, всё знаете.

— С меня жена денег не брала. — Артур вспомнил Марину и поморщился. — Другое дело, что в мусульманских странах человек женится только тогда, когда может обеспечить жене условия не хуже, чем были в её семье. Там не верят, что можно выйти за бедняка по любви, потерять в жизненном уровне. Вот вы, Настюша, поехали сюда из Москвы ради мужа, разругались с родителями, потеряли прописку. Такого на Востоке никогда не случится. Там живут не эмоциями, а разумом. Это только с виду они горячие и безрассудные, а на самом деле деньги считать ох как умеют! Вот и всё, собственно. Не за это самое муж жене каждый раз платит, а выдаёт при заключении брака определённую сумму, чтобы у неё были личные средства. Размер выплаты устанавливается брачным контрактом. А у нас сначала о любви поют, а при разводе бьют друг дружке тарелки о головы. На Востоке каждая ситуация проговаривается заранее. И если женщина отказывается от денег, значит, она сама себя не ценит. Тогда за что же её будут ценить родственники мужа?

— Всё у них наоборот! — горестно вздохнула Анастасия. — У нас проблема мужика соблазнить — девки чуть не голяком по улице шляются. У них женщины прячутся под паранджами, а мужики всё равно лезут…

— Извините, если ночью побеспокоил. — Артур взял скороводку и направился к двери. — Сон страшный приснился, честное слово. Наверное, выпил лишнее.

— Так ты же не пьёшь! — удивилась Люда.

— В праздник чего не выпить? — пожал плечами Тураев.

Он вдруг ощутил необоримое желание опрокинуть стаканчик-другой — так тяжко было на душе. И никакие разговоры с соседками не могли отвлечь его от тревожных мыслей. Он уже почти не сомневался в том, что с Райниковым случилось несчастье. Но выпить придётся позже, уже у матери. А сейчас нужно быстро позавтракать, побриться и завести «Гелендваген».

Безумием было бы остаться здесь на всю неделю. Уже сейчас в коридоре стоял гам. Соседи искали деньги на опохмелку, колотили молотками, ликвидируя последствия вчерашних оргий. А старенькая баба Нюша, плача и крестясь, упрашивала кого-нибудь пойти с ней в милицию, чтобы попросить за сыночка-рецидивиста. Его вчера увезли и, похоже, надолго…

Артур заварил кофе, побрился, вытер лицо и руки гигиеническими салфетками, чтобы не стоять в очереди к раковине. Посвежевший и довольный, он уселся завтракать, раздумывая, какие вещи брать с собой дней на десять. Отрешившись от неприглядной реальности, он не сразу услышал, что на тумбочке верещит «труба». Артур специально поставил звуки милицейской сирены, чтобы просыпаться тотчас же, как бы ни устал.

Он почему-то решил, что это Райников, хоть они и не договаривались на сегодня. Вскочил, едва не уронил чашку с кофе, схватил телефон и увидел на экране номер матери. Надо же, думал сейчас о ней, и она сразу почувствовала! Невероятно! А ещё говорят, что телепатии не существует…

— Слушаю! — Артур чуть не подавился хлебом. — Мам, доброе утро!

— Не доброе оно, сынок. — Нора говорила тихо и скорбно. — С тобой-то как, всё в порядке? Ты можешь ко мне приехать?

— Уже собрался, скоро буду. — Тураев ещё раз про себя поразился силе материнской любви. — Я хочу минимум на неделю к тебе завернуть. А, может, и на десять дней. Мне отгулы на заправке дали. Что-нибудь случилось?

— Случилось.

Нора говорила тем голосом, каким по радио и телевизору зачитывают некрологи. Несчастье? С кем? С братишкой? С каким-нибудь родственником?

— Лёва погиб. Вчера вечером. Его застрелили в затылок, за рулём джипа. Вещей никаких не взяли, хотя могли бы. Его гаишники нашли почти сразу — тело остыть не успело. Это произошло в Кунцево, когда Лёва от тебя возвращался…

Тураев стоял неподвижно, облизывал сухие губы. Он не рассчитывал на столь быстрое развитие событий, и потому не знал, что сейчас следует делать. Самое главное — просмотреть досье, скопировать его, а оригинал поместить в надёжное место. Из-за чего же убили Лёвку? Если для того, чтобы он не успел передать досье юристу, вчерашний их контакт наблюдателей не заинтересовал. А, может, он просто в спешке не может просечь их тактику. Надо бы потом, уже в Москве, как следует подумать…

— Откуда ты знаешь, что Лёвка ехал с моей заправки? — уточнил Тураев.

Он старался задавить разрывающее грудь горе и стать только сыщиком.

— Дора звонила ему на мобильный. Он уже ехал назад. Она знала, что Лёва собирается встретиться с тобой и ещё несколькими друзьями в области. Он сказал, что вот-вот будет дома. Дора и девочки ждали его за накрытым столом. А Лёвы нет и нет, телефон не отвечает. И вдруг звонок из милиции…

— Понял, не надо дальше. Потом обсудим. — Артур залпом допил кофе, держа в одной руке «трубу». — Значит, застрелили?

— Да. Сказали, что из малокалиберного пистолета. Оружие не нашли. У Доры сейчас обыск в квартире, а джип осмотрели раньше. Приезжай, сынок, мне страшно! — Нора всхлипнула, как девочка. — Только никуда не пропадай, пожалуйста!

— У них обыск? — пробормотал Артур и вдруг понял суть вражеского плана.

Имея «красную крышу», можно обнаружить и изъять дискету совершенно законно — как вещественное доказательство. Говорил же ему — не останавливаться! Хотя в данном случае у Лёвки могло не оставаться выбора — ведь на той стороне работают менты. Не нужно валить всё на мёртвого, а лучше продолжить его дело.

— Да, обыск. Компьютеры забрали с базой данных, всякие личные вещи. Не поленились приехать рано утром в такое глухое время…

— Ничего, пусть ищут. — Артур, прижав мобильник плечом к уху, собирал посуду со стола. — Как только закончат, ты навестишь Дору Львовну. Вы же давние подруги, и это будет нормально.

— Разумеется, навещу! Мы должны быть вместе с такой страшный день. Господи, несчастный Лёвушка! Я ведь помню вас мальчиками в синих курточках…

— Всё, мам, пока. Скоро увидимся. — И Тураев тайком от самого себя постучал по краю стола.

Вот он, сон на пятницу! Пусть сегодня пятое число, а не тринадцатое, всё равно получился в руку. Можно считать, что погибли четверо — Воронович, Юлиана, тот самый любвеобильный профессор и Лёвка Райников. Впрочем, насчёт Вороновича неизвестно, но такие серьёзные ребята вряд ли простят ему предательство. И если они не остановились перед убийством Райникова, в данном случае просто курьера, то составитель досье тем более легко не отделается.

Тураев мыл посуду, собирал вещи, укладывал их в спортивную сумку, долго искал в шкафу чехол от ноутбука. И думал, думал, думал…

Погибли четверо, а будет ещё больше — факт. Артуру очень не хотелось стать пятым, но, тем не менее, у него появилась такая перспектива. Бывший майор милиции, муровец, он прекрасно это понимал. Нужно наверняка обезопасить дискету, укрыть её хоть под землёй, чтобы материалы Вороновича не пропали попусту. Арендовать ячейку в банке или использовать автоматическую камеру хранения на вокзале? И если выбрать ячейку, то на чьё имя её оформлять?

Ладно, сообразим потом. Сейчас надо увидеться с мамой и успокоить её. Он, Артур, привык к смертям и горю, но Нора не работала в милиции, не отбывала срок в колонии. Она ещё не пришла в себя после смерти мужа, и теперь вынуждена опять, под новогодней ёлкой, оплакивать давно знакомого ей человека…

Артур переоделся, на всякий случай прихватил документы и деньги. Оставив в сейфе не значимую мелочь, повесил обе сумки на плечо и запер дверь. Хорошо, что есть куда сбежать отсюда! Пора заканчивать с этой епитимьей. К дьяволу вонючую дыру! Надо жить так, как положено молодому ещё мужику, сильному душой и телом, с ясной головой и университетским образованием!..

Не слушая, что говорят ему в коридоре и во дворе, Артур выскочил под нудный зимний дождик, щёлкнул пультом. И «Гелендваген», как живой, ответил ему, приветливо подмигнув фарами. Тураев бросил сумки на заднее сидение, нырнул в джип и подумал, что сегодня тёплая погода будет ему на руку. Не нужно очищать кузов от снега и льда, а то и откапывать из сугроба; а после до одурения ждать, пока прогреется мотор.

— Это Лёвочкин чепчик…

Дора Райникова протянула Норе Тураевой что-то крохотное, батистовое, обшитое кружевами, с голубыми ленточками.

— Помню, как трудилась над ним, когда в декрете была. Только ленточки потом пришила. Ведь ультразвука не было, и мы до самых родов не знали, кого ждать. Боялась тогда, думала, примета плохая — заранее приданое готовить. А уж так намучилась, когда рожала, что больше детей не захотела. Щипцами тащили его, и потом на головке долго был синяк. Я сама — акушер-гинеколог, а родить по-человечески не смогла. Дала клятву другим помогать… Только в страшном сне не видела, что переживу его. Счастливый был месяц январь, а стал чёрным. Двадцать два дня не дожил сынок до тридцати восьми лет. Любил у Высоцкого «Песню про тридцать семь» — и как накликал…

Холёная, осанистая женщина с гладким после недавней «подтяжки» лицом поправила чёрный шарф на голове, потом — ворот платья из плотного, тоже чёрного, шёлка. В её ушах покачивались траурные серьги с тёмными агатами, и такой же перстень украшал палец правой руки. Все вещички Дора доставала из школьного ранца своего сына и передавала Норе.

— Никому и никогда я не показывала младенческую одежду Лёвочки, чтобы не сглазили даже ненароком. Очень боялась за него — как чувствовала!.. Эта дикая история на первой его свадьбе с похоронным венком вместо букета невесты… Проклятье несостоявшейся сватьи, безумие её дочери… И брак с Сибиллой я не могу назвать счастливым.

Дора взяла у подруги из рук чепчик, подала ей коричневые ботиночки со шнурками.

— В них Лёвочка сделал первый шажок. А с этой уточкой, — Дора нежно погладила резиновую игрушку, — он обожал купаться. Не любил играть в войну и охоту. Всех жалел — людей, зверей, птиц. Кричал кузену Арсению: «Не стреляй!» Наверное, чувствовал, что в самого выстрелят… О, Господи!..

— Арсений знает о том, что случилось?

Нора сама еле сдерживала рыдания, представляя себя на месте безутешной матери.

Недавно Дора утешала её после смерти Альберта. И точно так же, обнявшись, они разглядывали фотографии, с которых улыбался живой и здоровый господин Говешев. Их дружбе было около тридцати лет. Они сидели за одной партой на родительских собраниях, по праздникам угощали друг друга опресноками и лавашем, обсуждали преимущества и недостатки блефаропластики и «золотых нитей», сводили морщинки и боролись с сединой.

Даже имена их звучали похоже, и потому эти обласканные судьбой дамы чувствовали себя едва ли не сёстрами. Они обе были в молодости красавицами, и поныне сохраняли привлекательность, уверенность, шарм. Обрушившееся горе подкосило их, но не смогло изуродовать совершенные черты лиц, погасить страстный огонь в глазах.

— Я сообщила всем — деверю, его сыновьям, другим родственникам. Только Сибиллу не могу найти.

Дора смотрела мимо гостьи, и в её взгляде плескалась ненависть.

— Пока сама не объявится, будет глухо. Да ей, наверное, и всё равно. Быстро другого найдёт.

— Они так плохо жили? — удивилась Нора. — А мне всегда казалось…

— Вот именно что казалось! — прервала Дора. — Но не будем сейчас о ней — сердце не выдержит. Спасибо тебе, что приехала — самая первая, самая верная! Старый друг лучше новых двух. Сколько народу собиралось на праздники в этом доме! И при Марке, и потом. Меня наперебой заверяли в дружбе, говорили витиеватые тосты, обещали прямо-таки жизнь за нас положить. И где они? Ну, Яша с сыновьями сейчас за границей, оттуда быстро не доберёшься. Но остальные-то?! Те, кто сейчас в Москве? Праздники не хотят себе портить? Да что о них говорить, когда вдову невозможно найти?! С ней тоже хотят побеседовать, спросить, не знает ли чего. Да разве она соизволит?.. Дочери её плачут в детской, насмерть перепуганные — и Лёвкиной гибелью, и этими жуткими обысками. У них тоже в вещах рылись! Сколько я ни спрашивала, почему у убитого делают обыск, ничего вразумительного не ответили. Обещали потом объяснить. А ведь мы сегодня собирались на концерт. Агата должна была выступать в спортивных танцах. Пригласительные билеты лежат на бюро, а я взглянуть не могу в ту сторону. Агата забилась под одеяло вместе со своей декоративной крысой, и ничего не говорит. Боюсь, как бы не онемела совсем. А ведь такая весёлая была, заводная даже! Вон, танцует по «Чемоданчик».

Дора указала на прикреплённый к стене огромный глянцевый плакат.

— Аж нога выше головы! Здесь она на Лёву очень похожа — уже не белобрысая, как раньше, в младенчестве. А шестого ансамбль старшей, Берты, выступает. Придётся ей замену искать. Ведь такие надежды были! Потенциальные спонсоры обещали приехать, посмотреть, как ребята поют и танцуют. Может, в раскрутку кого взяли бы… Берта сейчас в наушниках всё время сидит. Не знаю, что она там слушает. Тоже вся окаменела. Их же разбудили утром, стали вещи, игрушки прощупывать. Картины со стен поснимали, гобелены и макраме перетрясли. Ладно, ничего не взяли, кроме компьютеров, так ведь девчонки без общения в Сети жизни не мыслят. Даже свет не зажигают и есть ничего не хотят. Я боюсь, как бы мы втроём с ума не сошли. А. самое главное, непонятно, в чём дело! Ведь Лёва раньше ничем таким не занимался — ни бизнесом, ни криминальными делами…

— А он не жаловался на какие-нибудь сложности?

Нора помнила инструктаж сына и старалась не забыть, не пропустить ни одного слова.

— Мне — нет, ничего не говорил.

Дора переводила взгляд с лица подруги на кожаную старинную мебель, на хрустальную люстру, на тяжёлые портьеры. Сюда, в тихие арбатские переулки, доносился ровный, неумолчный гул Садового кольца. Поднялся ветер, и на стёкла полетели хлопья мокрого снега — будто кто-то специально швырял их с деревьев. Нора знала, как цветут здесь по весне сирень и каштаны, как волнуется за окнами зелёное море, но не могла поверить в это, но не могла поверить в это, глядя на голые дрожащие ветки.

— Лёва с Яковом, дядей своим, при последней встрече подолгу уединялся. Может, он скажет? Чего теперь скрывать, даже если и был такой уговор? Вдруг хоть немного прояснится, за что человека убили?

Нора скосила глаза на зеркало в бронзовой раме — антиквариат восемнадцатого века, который перешёл к Доре от её предков. И не удержалась — залюбовалась собой. Она имеет право — ведь три месяца назад похоронила мужа, носит траур, а, значит, прекрасно понимает чувства подруги. Но всё равно драгоценными камнями переливаются её глаза, спадает на лоб густая чёлка, и белеет в полумраке длинная шея, которую Альберт называл лебединой…

Дора возрастом старше её и сложением крупнее — так было всегда. Но сегодня это особенно заметно, потому что, а отличие от подруги, мать Лёвы не успела закрасить свежую седину.

— Да, ещё вспомнила! — Дора, минут пять сидевшая неподвижно, будто очнулась. — Когда с обыском приезжали, спросили, от кого Лёва вчера так поздно возвращался…

— Ну, и!..

Нора подалась вперёд. Артур наказал ей ни за что не упоминать в разговорах его имя. А Дора, похоже, упомянула.

— Сказала, что ездил к друзьям — и человек пять-шесть. Долго не был в Москве и решил наведаться. Спросили их имена, а я ответила, что точно не знаю. Не хочу, чтобы твоего Артура трепали понапрасну. Это же случайно вышло, что Лёвочка от него ехал, а человека затаскать могут. Им же не докажешь ничего. Зачем это Артуру, скажите на милость? Да, были у них размолвки, но не такие, чтобы убивать, да ещё через тринадцать лет! Вот уж кого я категорически не виню, так это Артура!

— Спасибо тебе! — Дора обняла безутешную подругу и расцеловала. — Так дальше и говори, что ничего не знаешь. Они мобильник забрали, там данные Артура есть, но вряд ли именно на него обратят внимание. Станут тебя спрашивать — особенно ничего не скрывай. Можешь говорить обо всём, кроме последней встречи. Поверь, Дорочка, так надо! Это в интересах Лёвы — чтобы его гибель не была напрасной.

Нора смотрела в глаза матери Райникова и видела в них недоумение, растерянность и боль.

— Удовлетворись пока этим, а после я тебе всё объясню. Про ту поездку в семье знала только ты?

Дора тяжело вздохнула, сморгнула слезу.

— Наверное. Лёвочке просто не с кем было про это говорить. Не с девчонками же — у них свои заботы. Но… погоди, Нора… — Дора закусила губу. — Ты говоришь, что можешь объяснить! Получается, ты знаешь, что случилось… Ты — мать, как и я. У тебя два сына. Тебе ли не знать, как мне тяжко? Если знаешь хоть что-то — расскажи! Я никому не проговорюсь. Мне терять нечего. Я даже не представляю, как теперь буду жить среди этого старинного хлама, зная, что Лёвочки больше нет. Утешает только то, что теперь они вместе с Марком. И то ещё, что сын избавился от этой змеи подколодной, которая, наверное, его и погубила. Даже если к вчерашнему выстрелу она не имела отношения, всё равно… Лёвочка так мучился с ней, так переживал! Она ведь до сих пор не призналась законному мужу, от кого пригуляла парня! Видите ли, не его это дело! И сейчас неизвестно, действительно до неё не добраться, или она уже всё знает, только ждёт чего-то? Нора! Ради Бога, скажи про Лёвочку! Тебе Артур что-то сообщил, я вижу… Пусть он мне тоже скажет, а там я готова умереть. Не молчи только! Не мучай меня!

Нора нежно обняла подругу, прижала к себе и принялась тихонько покачивать, как ребёнка. Потом своим платочком оттёрла с Дориного лица раскисшую краску.

— Я делаю только то, о чём просит Артур. И без его согласия не имею права ни слова никому сказать, даже тебе. Ведь это может погубить Артура, и тогда он не сможет отомстить за Лёву. Пока я могу сообщить тебе только это. И ещё, прошу тебя, расскажи поподробнее об одном человеке… — Нора почувствовала, что подруга замерла и перестала плакать. — Расскажи о Стефане. Всё, что знаешь!

Дора взглянула на подругу так, словно видела её впервые в жизни. Потом отбросила носовой платок на журнальный столик, где лежали выключенные «мобильники» и стояли две чашки из-под кофе «Ямайка».

— Зачем это? — Тон Доры стал жёстким, напряжённым.

— Артур меня просил. Значит, ему нужно, — мягко, напевно ответила Нора. — Ты ведь знаешь, что я тебя о нём никогда не спрашивала. И что не спросила бы, не случись трагедия. Поверь, я не знаю, для чего сыну нужны эти данные. Пока на слово моё положись, ладно, Дорочка? У тебя есть для меня ещё немного времени? Наверное, тебе хочется проведать девочек? Я могу покормить их обедом, заняться с ними. Сделаю всё, что нужно, для Лёвы… Я имею в виду похороны. Что только потребуется… Я знаю, как необходима в такие минуты чья угодно помощь. Помню, как ты поддерживала меня в октябре. Знай, что мы с Артуром скорбим вместе с тобой, а потому праздных вопросов задавать не станем.

— Неужели Стефан причастен? Нет, не может быть! При всех странностях, при том, что он знает всё… что Лёва ему не отец… Они были в нормальных отношениях. Стефан неприятен мне, как и его мать, но винить его во всех смертных грехах я не могу. По крайней мере, до тех пор, пока не получу убедительные доказательства!

— Дора, родная, ты меня совершенно неправильно поняла! — перепугалась Тураева. — Стефана никто ни в чём не подозревает! Просто Артур много о нём слышал — и от меня, и, наверное, от Лёвы. Но я-то сама его раза два мельком видела, мало чем могу помочь…

— Наверное, Артур по своему сыну тоскует, — протяжно вздохнула Дора и снова заплакала. — Они же в одном практически возрасте, могли бы дружить. Всё-таки бывшая твоя невестка поступила отвратительно. Сама во всём виновата — сперва женила Артура на себе, скрыла, что ей пятнадцать… Шантажировала его, а после бросила, и сына от отца оторвала! Про неё сейчас вспомнила и даже стала меньше на Сибиллу злиться. Вот такой, мелкой, гадкой подлости в ней напрочь нет!

Высокая инкрустированная дверь в гостиную тихо отворилась. Вошла худенькая девочка-подросток в чёрном, до колен, свитере и разорванных по последней моде джинсах. Кудри её золотились, как спелая пшеница, но лицо было в точности Лёвино. Нора заулыбалась, привстала навстречу Берте, старшей внучке хозяйки.

— Можно, бабуль?

Девочка обращалась к Доре на местный лад, хоть в свои двенадцать лет она знала три языка. И никак не могла определить, какой из них родной — шведский или русский.

— Конечно, заходи, лапочка!

Дора, поспешно промокнув платком щёки, улыбнулась. Девчонка вышла из прострации, сняла свои дурацкие наушники. Сама решила проведать бабушку, поняв, что той сейчас ещё хуже.

— Иди сюда, садись, побудь с нами. А как Агата?

Берта сегодня уже поздоровалась с Норой Мансуровной, и потому они только слегка кивнули друг другу. Потом девочка показала глазами на приоткрытую дверь, словно там кто-то ждал.

— По-моему, она всё ещё лежит. Я посмотрю. Сейчас с папиной работы звонят, спрашивают, какая помощь нужна. Хочешь ли ты, чтобы врача прислали или психолога. Может, достаточно только с погребением помочь?

— Да никого не надо! Сами справимся! — крикнула Дора, махнув платком в сторону двери. Нора молча гладила её по руке. — Знаем мы этих психологов: «примиритесь, примите как данность, научитесь жить с этим. Помогайте другим людям, тогда и вам станет легче…»

Дора всё-таки встала с дивана, провела рукой по кудряшкам Берты, и на пальце её сверкнул старинный, неслыханно дорогой перстень.

— Побудь здесь с Норой, а я выясню кое-что, раз уж позвонили. Ладно, эти нашлись — и за то спасибо!

Дора поспешно выбежала из гостиной, то ли желая как можно скорее отделаться от мидовских активистов, то ли ища возможности выплакаться в одиночестве. Берта уселась рядом с Норой, которую прекрасно знала, но не могла сообразить, о чём сейчас можно с ней разговаривать, а о чём — нет. Нора пришла ей на помощь, переадресовав главный на данный момент вопрос.

— Берточка, милая, тебя, наверное, удивит моё желание…

— Удивит? — Берта шевельнулась внутри своего необъятного свитера. — Больше всего меня удивило, что папу застрелили. На кого угодно подумала бы, но только не на него. Самый мирный человек на свете! Дипломат от Бога — ни с кем никаких скандалов. Я так хотела ему наш номер показать завтра, а теперь… — Берта хлопнула мокрыми ресницами. — Но я ещё не отменила своё выступление! Бабушка не знает, что я завтра выйду на сцену — в его память. Мы с ним так ждали, так готовились! Папу уже не вернуть, но я хочу сделать ему приятное — пусть с небес услышит! И вы ей не говорите. А то вдруг не поймёт, не пустит…

— Умница, молодец! — Нора и сама заплакала от умиления и гордости за сидевшую рядом девочку. — Так и надо — не сдаваться! Ты сильная, справишься. Потом запись маме покажешь, когда она приедет.

— Я об этом тоже думала, — кивнула Берта. — Мама очень хочет, чтобы я в ансамбле пела. Я и Агате говорила, чтобы она мобилизовалась и выступила сегодня. Но она не может. Говорит, что ей очень плохо.

— Она совсем другая, — согласилась Нора. — Гораздо мягче тебя, впечатлительней. Не надо её заставлять, если не хочет, а то действительно тяжело заболеет. Кстати, — Нора решила плавно перейти к главному, — ваш брат знает о том, что случилось? Как он воспринял эту весть?

— Стефан? Да его найди, попробуй! Никак не могу его даже по «трубе» поймать. А в Сети кликнуть — комп забрали. Зачем им наш с Агатой комп? Папа до него и не дотрагивался с тех пор, как подарил. Я им объясняла, что не могу без компа, и Агате он тоже нужен. У нас в «аське» куча друзей. Мы как в лесу сидим сейчас. А следователь, главный их, так сладенько-вежливо отвечает: «Милая барышня, я в вашем возрасте даже не знал, что такое компьютер. И как-то жил — с друзьями общался, уроки учил, даже с девушками знакомился. Так что придётся потерпеть. Мы сделаем всё, что полагается, и компьютеры вам вернём». А другой там с ним был, в милицейской форме, так тот вообще взбесился: «Вот ведь эгоисты растут деревянные! У неё отец погиб, а она о компьютере плачет!»

— Это называется «хам». Но его уже не переделать — остаётся только забыть. Давай лучше о Стефане поговорим. Бабушка твоя не очень-то на это настроена. Наверное, поссорились или ещё чего…

— Ой, да, она Стефана всё время пилит! — тряхнула пышными волосами Берта.

Громадная, под потолок, новогодняя ель в углу гостиной отозвалась тихим шелестом «дождика» и серпантина. Ветки величественного дерева, опутанные всевозможными гирляндами, ещё остро пахли смолой.

— Он и ходить сюда перестал, живёт на Тверской с Амалией. Та после смерти дедушки совсем постарела, но ради Стефана старается дом вести.

— Сколько ей лет? — Нора поставила кофейные чашки на поднос.

— Семьдесят два. — Берта прислушалась. — Что-то бабушка там долго беседует. Пусть тоже помогут — папа у них одним из лучших кадров был. Его хотели потом в Штаты послать, но не успели… — Берта сцепила на коленях тонкие пальчики. — Вам для чего-то нужен Стефан? Я, когда найду его, передам…

— Погоди! Давай так сделаем, — заторопилась Нора. — Ты мне про него расскажешь, ладно? Я ведь, к сожалению, твоего брата как следует, не знаю. А Артур интересуется, спрашивает о нём…

— Хотите, я вам фотки его покажу? — Берта, в отличие от своей бабушки, не забивала голову сомнениями. — Я сейчас! — И девочка, как молния, метнулась в коридор.

Нора взяла поднос с чашками, отнесла его на кухню. Постояла у окна, сквозь горизонтальные жалюзи глядя на обихоженный двор элитного дома. Заметила, как в дальнем углу двора поднялся шлагбаум, выпуская на улицу шестисотый «Мерседес».

— А-а, вы здесь?

Берта помахала альбомом. Она, как и все дети, переживала горе легко, то и дело загораясь новыми идеями.

— Пойдёмте в гостиную, там светлее! — Берта, забывшись, схватила Нору за руку, как делала в детстве, потащила к дивану. — Вот, глядите! Это мы все в Австралии, у мамы. Там кенгурятник такой клёвый, и страусов мы видели. Их заповедники устроены так, что звери и птицы будто на воле живут…

Нора вяза маленький альбом в яркой обложке. Снимки были не приклеены к страницам, как делали прежде, а просто вложены в прозрачные кармашки. С пёстрой глянцевой открытки на неё смотрел весёлый живой Лёва Райников в табачного цвета шортах и оранжевой майке. Его глаза почти пропали под козырьком бейсболки, зато сверкали зубы, а загорелые руки обнимали жену и двух дочек. Лёва словно сгрёб их в охапку и прижал к себе, чтобы никто не отнял.

Сибилла, в бикини, стройная и высокая, главенствовала на снимке, как и в семье. Она снисходительно позволила мужу резвиться вместе с девчонками, время от времени целуя её в плечо, в щёку, в шею.

А Стефан стоял в стороне, демонстрируя, что он никому ничего не должен, и ко всему окружающему равнодушен. Очень высокий, под сто девяносто, с рельефной фигурой и красивым лицом, парень выглядел то ли туземцем, наскоро переодетым в плавки, то ли вышедшим из океанских глубин Ихтиандром. Норе понравилась его причёска — волнистые каштановые волосы удлиннялись к затылку и падали на плечи. Он, единственный из всех, не смеялся, не улыбался, задумчиво смотрел вдаль, в океан, явно отбывая повинность. Похоже, его оторвали от любимого дела, позвали сниматься, и Стефан не мог дождаться, когда эта канитель закончится.

Нора осторожно перевернула страницу.

А это — Вена, собор Святого Стефана. Там брата крестили! — горделиво сообщила Берта. — Видите, он с восприемниками стоит…

— С кем? — удивлённо переспросила Нора.

— Ну, с крёстными. Вы их не знаете — они австрийцы, — пояснила Берта. — Мы у них на прошлую Пасху гостили три дня.

Здесь Стефан выглядел по-другому — в строгом чёрном костюме, при галстуке. И волосы уложены аккуратно, почти прилизаны. Парочка розовощёких улыбчивых бюргеров смотрелась рядом ним довольно странно, даже нелепо. Стефан, европеец до мозга костей, был будто бы сотворён из совершенно другого материала. И Нора опять вспомнила, что Сибилла так и не призналась Лёве, с кем зачала этого бесподобного юношу.

На снимке, помещённом рядом, те же мужчина и женщина, только более молодые и стройные, держали на руках крупного серьёзного младенца в белом кружевном платье. Нора про себя удивилась — ведь всё-таки крестят мальчика. Но, видимо, у них такие правила…

— А это — Рим, Колизей. Как раз оттуда мы возвращались через Вену. — Берта произносила названия знаменитых столиц так просто и естественно, как Нора — слова Арбат и Таганка.

Здесь Стефан был запечатлён, вероятно, в самом привычном своём облике — в вываренных ветхих джинсах и яркой рубашке-поло. Держа за руку сестрёнку Агату, он склонил голову на плечо Сибилле, но думал опять о чём-то своём. В его взгляде сквозила усталость от семейных вояжей вокруг света. Жизнь, о которой миллионы его сверстников могли только мечтать, воспринималась им как тягостное бремя.

Нора пригляделась получше и опять отметила, что парень очень серьёзный, даже мрачный — будто хитрый чёрт похитил у него улыбку. И взгляд — давящий, напористый, немного исподлобья — был Норе неприятен. Теперь она поняла, как нелегко приходилось Лёвиной матери. А хуже всего, наверное, чувствовал себя сам Райников. «Теперь он отдохнёт!» — некстати подумала Нора и устыдилась этих мыслей. Если бы не просьба Артура, она прекратила бы этот разговор, но ещё не всё удалось выяснить.

— А вот это у них в предыдущем лицее — день Святого Валентина.

Берта пальцем коснулась лица брата, занятого в окружении нарядных и накрашенных девиц его возраста. Стефан был в белой майке, изрисованной красными сердечками, отпечатками губ и исписанной признаниями в любви. Наконец-то парень засмеялся, оказавшись в желанном для себя обществе. Одетый не по-зимнему легко, смуглый и стройный, он демонстрировал великолепные зубы, а тёмные глаза его искрились торжеством, будто он одержал важную победу.

— Стефан первое место занял по числу поздравлений в прозе и стихах. Почти все девчонки захотели на его майке расписаться и подарить сердечко. Ну, рамку там для фотографий, кассету с поздравлением, печенье или торт. Потом даже скандал был! — с гордостью сообщила Берта. — Родители других пацанов, да и девчонок тоже, пришли жаловаться. Мальчишек, видите ли, оскорбили. Типа, их никто не любит, все помешаны только на Силинге. А девки между собой опять перегрызлись. Каждая орала, что именно её подарок Стефу понравился больше, чем остальные. Да ещё он просто так, не подумав, сунул в рот пирожок, тоже в виде сердца. Так девочку, которая пирожок испекла, поймали во дворе и хотели лицо изуродовать. Ладно, отец с охранниками вовремя подъехал, и те обделались. Побить, правда, успели. А за что? Просто из зависти, что именно её подарок привлёк внимание. А больше Стефан и рассмотреть ничего не успел. Все вкусности вывалили на стол и сообща съели. Дома он, правда, хвастался, что успех имеет…

— Ах, вот они где! — Дора, увидев альбом в руках подруги, понимающе хмыкнула. — Да, Берточка тебе про своего брата лучше расскажет, чем я. Вы пока здесь поворкуйте, а я поесть приготовлю. Сейчас Яков звонил, деверь. Говорит, скоро будет в Москве, и сразу же к нам поедет. И я, как бы ни горевала, должна принять его по-родственному.

Хозяйка была уже без шали, но в том же глухом чёрном платье. Нора заметила, что она успела вымыть лицо и вновь наложить макияж. Кроме того, Дора проглотила несколько таблеток, и теперь выглядела свежее, моложе. Всё-таки Лёва подолгу не бывал дома, мать привыкла к его отсутствию, и это помогало ей держаться.

— Как Агата? — поинтересовалась Нора, подняв глаза от альбома.

— Затемпературила — на тренировках простудилась, — с досадой ответила бабушка. — Того мне ещё не хватало! Лишь бы без осложнения обошлось! Её мать с меня спросит, почему ребёнка ей не сохранила. А про то, что с моим ребёнком случилось, никто тогда уже и не вспомнит. Да, Берточка, крысу-то покорми, когда освободишься. И птицам насыпь в кормушку.

— Ладно, бабуль, насыплю, — не отрываясь от альбома, пообещала Берта.

Тон, которым бабушка говорила о матери, больно ранил девочку. Но она считала нужным молчать и не вступаться, так как любила и Сибиллу, и Дору. К тому же Берта пока не понимала, кто из них прав, а кто виноват, и думала, не спросить ли об этом у Норы Мансуровны. Дождавшись, пока Дора уйдёт, она вновь принялась хвастаться.

— Теперь Стефа задолбали совсем. По «емеле» и в эсэмэсках каждый день на свидания зовут. Но он маме клялся, что пока встречаться ни с кем не будет. У него в предыдущем лицее уже учительница была!..

Берта стрельнула карими глазами в сторону полузакрытой двери.

— Только бабушке не говорите, ведь я подслушала… Ну, не совсем, просто они с мамой очень громко кричали. А я шла по коридору и остановилась — интересно же. Теперь все мальчишки у них «лодкой», под Стефана, подстриглись. И чёрные рубашки с расстёгнутым воротом носят — как он. Это-то легко, а ты попробуй, как он, паркуром займись, или на океанских волнах потанцуй!..

Берта перехватила вопросительный взгляд Норы и пояснила.

— Сами себя они называют трейсерами. Прямо на улице выполняют головокружительные трюки без страховки. Вот, глядите! — Берта нашла снимок в конце альбома.

Стефан летел вверх ногами на фоне серо-перламутрового неба, и Нора подумала, что дело происходит под Питером или в Швеции.

— Паркур помогает не только тренировать тело, но и укреплять волю! — горячо говорила Берта. — Я его просила научить, а он говорит, что это для парней дело. Можно упасть, удариться, и тогда детей не будет. Врёт, наверное, просто вломно ему возиться…

— А почему паркур?

Нора спохватилась и взглянула на часы. С Яковом Райниковым она здесь встречаться не хотела. И Дору нужно предупредить, чтобы про Артура пока никому не говорила.

— Это по-французски означает «полоса препятствий». То есть, типа, любую трудность можно преодолеть. Там всего намешано — акробатика, бег, боевые искусства. И от себя можно добавить что-то новое. «Сильное тело, сильный дух, сильный характер» — такой у них девиз. Раньше они назывались «Ямакаси» и в фильмах играли ниндзя. Стефана приглашали этим летом во Францию. Он очень хочет сыграть в боевике. Его на выступлениях увидел продюсер, сразу же показал в Сети режиссёру. И внешность подходящая, и техника отличная. Короче, таким этот герой и должен быть. Они там заложников будут спасать. Ну и по городу бегать — по Парижу! Класс! — Берта захлебнулась от восторга. — Город для них — как джунгли. Они прыгают по крышам, по деревьям, по лестницам, по парапетам. Это же так жжёт! И папа… — Берта вдруг всё вспомнила, опустила глаза, понизила голос. — Папа с ним собирался на съёмки ехать. А Стеф уже один раз хотел сниматься в фильме про шаманов. Упражнения выполнил лучше всех, но его забраковали, потому что иностранец. Но папа говорил — там чьего-то сынка нужно было провести. За него, кстати, каскадёр прыгал. А Стеф-то сам хотел…

— Тогда смысл в чём? — пожала плечами Нора. — С каскадёром любой сыграет. Конечно, от конкурента избавлялись. Берточка, а ты не могла бы дать мне на время снимок? Хотя бы этот…

Нора выбрала такой, где не было ни Лёвы, ни Сибиллы, ни девочек. Стефан в сияющем костюме сидел за столиком какого-то ресторана.

— Я потом верну тебе, только Артуру покажу.

— Это в «Дягилеве». Ночной клуб такой, там вся элита тусуется. Тоже с папой они ходили. Он, наверное, и снимал. А на Стефе «тёлки» так виснут, что одного его отпускать нельзя.

Берта немного подумала и вытащила снимок из кармашка.

— Скачайте и верните побыстрее. Мне-то не жалко, а бабушка может заругаться. Всё-таки папа сфоткал…

— А что это такое? — ужаснулась Нора, рассмотрев следующий снимок.

На фотографии Стефан, весь в разноцветной татуировке, висел на крюке, продетом под ребро, но лицо его при этом оставалось безмятежным.

— Это на самом деле или фотошоп? Зачем?!

— С фриками связался тогда, с финнами. Они только кожу дырявят, а он решил поглубже проколоться. Мантры читал, чтобы боль ослабить. — Берта вновь увлеклась беседой и повеселела. — Нет, вру, они не только кожу прокалывают. Один из них себе настоящие рога приделал к черепу, на имплантатах…

— Какой кошмар! — Нора спрятала снимок в сумочку. — Убери это, Берточка, глядеть невозможно! Я поняла, чем живёт твой брат. Он из тех, кто «опоздал родиться». Ему не хватает опасностей?

— Мама такая же! — гордо ответила Берта. — Говорят, и я тоже, но мне ничего не разрешают. Во, атас! — Берта отыскала ещё одну фотографию.

На ней Стефан, в белом балахоне с капюшоном, держал в руках человеческий череп, а рядом горела чёрная свеча.

— Это фотка из «Клуба самоубийц», в Сети до сих пор висит. У них человек двадцать покончили с собой в прошлом году. Из их нынешнего класса туда входила Эмилия Рубанова, а другие девчонки забоялись. Она тоже травилась, но её откачали. А ведь отличница, на медаль идёт. И предок у неё крутой — в Метрострое начальник. После того, ясно, её заставили из клуба уйти, грозились компьютер отнять. Стефана мама тоже попросила глупостями не заниматься. Я, говорит, не для того тебя родила! Сначала закончи гимназию без новых скандалов, без криминала и марьяжа. Хочешь волю проверить — сделай хотя бы это. И чтобы ни с одной девчонкой больше не трахался! Я не хочу тебя по залёту женить, и от её родителей откупаться нет желания…

В прихожей то и дело звонил городской телефон — похоже, знакомые Райниковых наконец-то проснулись. Нора поднялась с дивана, чем очень огорчила Берту. Та хотела показать снимки, сделанные Лёвой на детских утренниках, где Агата изображала поросёнка, а её приятель Педро — пирата. Были там и чёртики, и принцессы, и феи — все в прекрасно сшитых нарядах, смеющиеся, счастливые.

Хотела рассказать о том, что Стефану предложили сняться в клипе, где он должен кататься по морю на доске за воздушным змеем. Теперь он ищет время и место для тренировок по кайтбордингу. Собиралась ещё поделиться тем, что ещё одна соученица брата, Ульяна Салтыкова, пыталась его приворожить. Принесла ему початую бутылку вина, над которой читала какие-то заклинания. Берта подглядела, предупредила Стефана, и он вылил вино в унитаз.

Но, похоже, Нора на что-то обиделась, раз так поспешно вскочила, и теперь слушать не станет.

— Вы из-за фоток расстроились? Да не бойтесь — это же понарошку!

— Да нет, не совсем понарошку! — взволнованно возразила Нора.

— Это взаправду! — Дора Райникова знала, какие снимки демонстрировала гостье внучка. — Что, понравился наш мальчик сладкий? Я чего и мямлила — не знала, как тебе про это чудовище рассказать. Берта, иди крысу накорми! Хватит мучить животное… И про канареек не забудь! — Дора подтолкнула внучку к двери, потом повернулась к подруге. — На обед не останешься? Скоро всё будет готово.

— Нет, спасибо. Вам с деверем лучше наедине всё обсудить.

Норе не терпелось поскорее доложить сыну о результатах нынешнего визита, пока что-то не позабылось. Левин пасынок, действительно, тип очень сложный, и вряд ли Артуру будет от него какая-то польза. Может, он психически ненормальный? На эту мысль наводит снимок с крюком под ребром. Это даже не «Клуб самоубийц», где тусуются многие подростки, якобы не понятые в семьях. Если дело доходит до самоистязания, надо показать парня хорошему врачу, пока не поздно.

— Я обязательно зайду к тебе завтра, Дорочка. И звони, держи меня в курсе. Очень хочу Лёву проводить, и Артур тоже…

— Конечно, будем вместе!

Дора отошла к окну и чиркнула зажигалкой. Она не курила уже давно, но сейчас не справилась с расшалившимися нервами.

— Я не знаю, что из Стефана получится! Он уже давно не мальчик — ладно. У молодых не только сейчас, но испокон веков главное — любовь и ревность. Но чтобы так!.. Обычно дальше сплетен и драк дело не идёт, а эти — изуверы какие-то!.. Даже у зверей самцы за самку дерутся, а не наоборот. Элитарная частная гимназия, а нравы там… На Стефана сразу четыре барышни претендуют. Не знаю уж, до чего у них там дошло, — свечку не держала. Он говорит, что ничего не было. И явно врёт, потому что нынешние детки при луне не гуляют. Так вот, барышни из богатых семей схлестнулись не на жизнь, а на смерть. Одной из них кислотой плеснули в лицо — только чудом щёку и подбородок задело. Другая цыганкам отдала драгоценности, деньги и меха, да ещё волосы обрезала. Якобы цыганки обещали дымом от сожжённых волос заколдовать вещи «на приворот». Третья себе в сердце длинную толстую иглу вонзила. А про четвёртую в Сети разместили ролик, будто она проститутка, и даёт объявление о секс-улугах. Начали ей звонить на домашний телефон, приглашали провести время. Родители в ужас пришли, когда докопались до истоков. И я тогда Дарью Гаврилову вспомнила, с которой у Лёвы свадьба расстроилась. Она ведь кости некрещённого младенца пыталась добыть, чтобы Левушку от Сибиллы отвадить. С этим ничего не вышло, а смерть, получается, всё-таки приманила…

— Дора, перестань, опомнись! Не привлекай сюда ещё и Дарью. Её как раз можно если не простить, то понять. Конечно, хочется найти виноватого, но по справедливости надо суд вершить, а не по капризу.

«Живите, встречайтесь, дружите, влюбляйтесь! Дарите улыбки, не знайте обид! Кричите от счастья и верьте в удачу на улице Солнца, на Голден-стрит!» — послышались вопли радио из детской. Ими в последнее время сопровождалась реклама клуба «Голден-Палас».

Дора метнулась к приоткрытой двери:

— Агата! Ты что, с ума сошла? Выключи радио — и в постель, у тебя жар! И вообще, ты что, забыла, какое у нас несчастье?..

— Бабуль, я птичек кормлю, — раздался тонкий голосок младшей внучки. — А Берта к телефону ушла. Дядя Сеня звонит.

— Ах, Арсений! Значит, прилетел уже из Брюсселя. — Все Райниковы, похоже, воспринимали мир, и особенно Европу, как свою квартиру. — Берточка, скажи ему, что сейчас трубку возьму…

— Дора, иди, я сама дверь захлопну! — Нора, невероятно яркая и эффектная в каракулевом манто и норковой шапке-боярке, прихорашивалась перед французским зеркалом. Вопреки обычаю, Дора не завесила его, а гостья не стала напоминать.

— Ты только не нервничай, следи за собой. И родственникам не наговори лишнего. — Нора проверила, положила ли в маленькую сумочку без ручки фотографию Стефана в клубе «Дягилев». — Об Артуре — ни слова!

— Мы же договорились! — Хозяйка почему-то обиженно поджала губы.

— Не взыщи, что я на обед не осталась, — угадала её мысли Нора Тураева. — Вот и племянник прибыл, второй скоро будет. Я лишняя тут.

— Да хватит тебе! — проворчала Райникова. — Ладно, езжай, только завтра позвони хотя бы. Мне без тебя очень тоскливо. Ты для меня — как прекрасное воспоминание о тех годах, когда мы на торжественных линейках в школе с фотоаппаратами вместе толкались, на родительские собрания и утренники ходили. И наши мальчишки не знали, какой букет дарить учителю-мужчине. Помнишь, математик у них был классным?

— Да помню, помню! Подарили ему одну длинную розу в роскошной упаковке. Твой муж надоумил — сказал, что на Западе так делают.

— Ох, Марик, Марик! — Райникова обняла Нору, но целовать не стала. Подруга прижалась щекой к её щеке. — Счастливо доехать!

— Спасибо.

Нора помахала вышедшим в коридор девочкам, шагнула за порог квартиры и только тут почувствовала, что невероятно устала. Вспомнила, что ещё нужно завернуть в супермаркет, купить всё для плова. Она всегда готовила это блюдо, когда принимала старшего сына, но сегодня он приехал неожиданно, и продуктов не было.

Артур там, конечно, сидит за компьютером, в сигаретном дыму; просматривает дискету, отданную вчера Лёвой. Похоже, Дора про неё ничего не знает или тоже хранит тайну. В любом случае, надо дать сыну возможность подольше поработать без помех. И постараться, чтобы никто его на Таганке не застукал. Конечно, навестить мать в праздники — не криминал с любой точки зрения. Но Артур просил не афишировать его визит, и Нора всё время будто бы слышала голос сына.

«Я сейчас как подводная лодка. Силён, покуда не обнаружен. А после превращусь в мишень для глубинных бомб, и должен буду уже сам спасаться. И ладно бы сам, а то ведь и ты под раздачу попадёшь, как несчастный Лёвка. И потому постарайся выполнять мои инструкции со всей тщательностью. Ведь Лёвка, судя по всему, проигнорировал требования техники безопасности. В Кунцево он никак не должен был останавливаться. А для того, чтобы в упор в затылок выстрелить, непременно следовало находиться сзади него в машине. Разумеется, я не знаю, кто стрелял из «мелкашки». Может, «красная крыша» отводит от себя подозрения. Слишком быстро они прибыли на место и начали тотальный шмон. К бабке не ходи, дискету ищут. Не найдут и задумаются, куда её Лёвка дел. У него уже не спросишь, а другие ничего не знают. Кроме нас с тобой, мама. И потому наша задача — вызвать поменьше подозрений. Ты Доре Львовне скажи, что компьютеры могут вернуть уже с «жучками», поэтому ни о чём важном и секретном в доме нельзя будет говорить…»

Шлагбаум, спугнув стаю голубей, открылся, выпуская Норину «Ауди» на серую, блестящую от дождя улицу. Там мокли наряженные ёлки, мигали в витринах гирлянды, пробегали по вызовам Деды-Морозы с мешками.

По случаю праздничной пятницы центр Москвы опустел до такой степени, что появилась возможность добраться от Арбата до Таганки без проблем. Нора даже не проверяла «хвост». Она не могла представить, как можно следить за ней, почтенной вдовой крупного чиновника из мэрии, и потому была спокойна. Она даже позёвывала за рулём, сморенная дождём и туманом, но тут же брала себя в руки. Перед гаишниками надо быть чистой, как стёклышко, чтобы даже нечаянно не привлечь их внимание.

Нора благополучно добралась до дома, поставила на пол два фирменных пакета с провизией и вызвала лифт. Когда кабина спустилась на первый этаж, оттуда вышли два человека, которых Нора раньше не видела. Они тоже не заинтересовались дамой в каракуле, лишь вежливо посторонились, пропуская её в лифт.

Конечно, это могли быть гости кого-то из соседей, но Норе показалось, что люди эти находились в данный момент при исполнении. Они не выглядели расслабленными и хмельными — напротив, их зрачки пронзили Нору насквозь. И она, поднимаясь на свой этаж, изо всех сил старалась убедить себя в том, что их с Артуром это не касается.

Нора открыла дверь ключом, прижимая локоть к ёкающему сердцу, и в ноздри ей ударил запах табачного дыма. Она слишком хорошо знала своего сына, чтобы не ошибиться в предположениях. Артур поднял голову от ноутбука, моргая покрасневшими глазами. Он пытался различить в дыму черты вошедшего человека и растерянно улыбался.

— Привет, мам! — Сын поймал руку Норы в кожаной перчатке и нежно сжал. — Сейчас форточку открою… Да-а, хоть топор вешай! А я и не заметил — так увлёкся… Нормально съездила? — Артур подхватил тяжёлые сумки и понёс их на кухню. — Ну, зачем опять горбатишься, я же не жрать к тебе приехал!..

— И жрать тоже!

Нора стащила перчатки, скинула на руки сына шубу и шапку. Она боялась задать главный вопрос и сейчас прикидывала, как это лучше сделать. Нора заметила, что сын смотрит в окно, в зимние сумерки, и кого-то ждёт оттуда или, наоборот, опасается…

— Сынуль, ты кого во дворе потерял?

Нора сейчас выглядела свежей, как роза. Траурный костюм лишь подчёркивал её прелесть, облегая стройную не по годам фигуру.

— Да двое бывших коллег заходили. — Артур повернулся к матери и заглянул ей в глаза. — Совсем перед тем, как ты вернулась. Часом, не встретились?

— Встретились, — спокойно сказала Нора, надевая фартук.

Несмотря на высокий статус семьи, она никогда не держала домработниц, категорически возражая против постоянного присутствия чужого человека в своей квартире. Приглашала бригады для ремонта и генеральной уборки, и то не всегда, потому что оба сына охотно помогали в тяжёлой работе.

— Они из лифта вышли, а я как раз заходила…

— Молодчина ты, мама, — сразу же просекла их! — Артур подошёл к Норе сзади и обнял за плечи. — Ничего тебе не сказали?

— Нет. А что они мне должны говорить? — Нора мерным стаканчиком отсыпала из пачки рис, выложила в жаропрочную миску приготовленную для плова баранину. — Ты-то сам о чём беседовал с ними? Из-за Лёвы приезжали или по другому делу?

— Из-за него. Сказали, что нашли номер моего телефона в смартфоне Райникова. Решили узнать, в каких мы отношениях, когда в последний раз виделись, как расстались. Я ответил чистую правду. — Артур выразительно взглянул на мать, и та понимающе кивнула. — Скрывать что-либо глупо, да и опасно. Они могли засечь нас на заправке. И в этом случае отрицание вчерашней встречи сразу же сработало бы против меня. Да, случайно пересекались, и что?

Артур потрепал по голове вальяжную пушистую кошку с голубыми глазами, резко выделявшимися на тёмно-коричневой морде. Её подарил родной отец, и Тураев отдал пушистый комочек Норе, потому что держать породистую красотку в общаге не мог. Кошка была сиамской расцветки, но длинношёрстная, и от этого очаровательная вдвойне. Нора назвала её Кази и любила, как родную дочку.

— Ты всё-таки решил открыть им дверь? — Нора выбрала режим для микроволновки и разогнулась. — Откуда известно, дома ты или нет? Может, надо было вообще не встречаться с ними — по крайней мере, сейчас?

Кази выхватила из рук хозяйки несколько мясных обрезков и с утробным урчанием принялась за еду. Рис попался чистый, золотисто-прозрачный, и Нора уже торопливо промывала его, чтобы положить в латку.

— Лучше всего было поступить так, как я поступил.

Тон Тураева не допускал возражений, и мать безропотно подчинилась ему.

— Да, говорю, встретились. Лев Райников был чем-то встревожен, но мне ничего не сказал. С его джипом пришлось долго провозиться, а мы тем временем пообщались. Давно ведь не виделись, накопились новости. Потом он расплатился и уехал. Мне ни на что не жаловался. А зачем? Чем ему поможет простой заправщик? Наверное, у дипломата его уровня и другие связи имеются. Вряд ли здесь можно заподозрить подвох.

Артур мизинцем почесал угол левого глаза, словно туда попала соринка.

— А что касается «не открывать»… Они могли знать, что я в квартире. Опять-таки нежелание встречаться с милицией здорово настораживает — по себе знаю, сам там работал. Да и степень оснащённости у них может быть высокая. Есть такие приборы, которые по тепловому излучению через замочную скважину определяют наличие человека на метраже. К тому же, погода пасмурная, без света не обойтись, и со двора заметна даже настольная лампа. Для чего же сразу совершать промахи?

Артур подхватил кошку с пола и повесил себе на шею. Кази чихнула от запаха табака и парфюма, но убежать даже не попыталась.

— Да, кстати… Ты говорила с Райниковыми о Стефане? Или они не захотели?

— Да, Дора не очень-то расположена к приёмному внуку, но всё же кое-что рассказала. А Берта и вовсе без ума от старшего брата, во всём старается ему подражать. Между прочим, я даже фотографию выпросила. Не насовсем, конечно, а только переснять. Держи.

Нора быстро вытерла полотенцем руки, взяла с подзеркальника сумочку, вытащила портмоне, развернула его. Сын стоял рядом, поглаживая мурлыкающую кошку, и ждал. В кухне на холодильнике заиграл Норин мобильник, и она поспешила сунуть снимок в руку Артура. Потом взглянула на экран и увидела номер младшего сына Арнольда, обожаемого Нолика, который не звонил уже несколько дней. Артур почти бегом вернулся в комнату, где стоял ноутбук, и горела забытая офисная лампа.

Тураев уселся в кресло, направил свет лампы на снимок и сдавленно охнул. В первый момент он удивился, потому что никогда не видел Лёвкиного пасынка — ни в детстве, ни теперь. Но, тем не менее, это лицо показалось знакомым. Артур мог поклясться, что встречал его сегодня или вчера, но не соображал, где именно.

Но цепкая память сыщика не подвела, и Тураев застыл над снимком, ещё более потрясённый. За богато уставленным столом в аляповатом зале элитного столичного клуба сидел тот самый парень с необыкновенными глазами, который спас его от смерти сегодня во сне…

Братьев Василенко звали Алексей и Кирилл. Старший, генерал-лейтенант милиции, возглавлял Управление; другой, генерал-майор, командовал Департаментом. Очень похожие друг на друга, с благородными породистыми лицами и стальными глазами, они будто созданы были для военной карьеры. Им очень шли золотые погоны, алые лампасы, щёгольские усики. Интеллигентные и жёсткие одновременно, братья с первого взгляда внушали доверие. И Артур, рассматривая их изображения на экране ноутбука, подумал, что их мать имеет все основания гордиться такими молодцами.

Из скупых строк генеральских биографий Тураев узнал, что нынешнюю фамилию их дед принял во время революции, чтобы спастись от преследований. На самом деле братья — потомки знаменитых Разумовских, и по иронии судьбы их родителей звали Елизавета и Григорий. Отец был ветераном Одесского уголовного розыска. Он не дожил до триумфа своих сыновей, но успел воспитать их себе на смену.

Тураев припомнил, что портрет Григория Василенко видел на Петровке, в галерее славным сыскарей, на которых молодёжь призывали равняться. И сами ребята не были ни партийными активистами, ни сотрудниками спецслужб, ни паркетными офицерами. Оба прошли Афганистан и две чеченские. Тянули лямку, были ранены и контужены, по праву носили целую грудь наград. Старший, Алексей, удостоился звания Героя России. И вот про этих достойнейших людей Славик Воронович написал, что они уже несколько лет крышуют бандитов…

Тураев, ошалев от пачки выкуренных сигарет и десяти чашек крепкого кофе, а также внушительной миски маминого плова, пялился на экран ноутбука, зевал до хруста в челюстях и никак не мог сообразить, с какого бока следует подступаться к этому поистине царскому угощению.

Перед ним мигали, дрожали, поблёскивали, змеились и ветвились схемы. Одна из них изображала структуру центрального аппарата Министерства. Сам в прошлом мент, Тураев знал её если не наизусть, то, по крайней мере, близко к тому. И теперь пытался схватить главное — принцип организации группировки, снизу доверху проросшей через этажи правоохранительного Министерства; так раковые метастазы захватывают человеческие органы и ткани.

Наверное, эту схему можно было встретить и в газетах, и в Сети — сама по себе она секретов не содержала. Но в досье Вячеслава Вороновича она представала бомбой страшной разрушительной силы, к которой по бикфордову шнуру уже бежит огонёк. Артур понимал, что рано или поздно всё равно рванёт, и нужно только постараться, чтобы пострадали виноватые, а невинные уцелели.

А ведь не дурак ты, Воронович! Сразу видно, что окончил МГИМО, а не макароно-сверлильный техникум в провинции. Досье состряпал по всем правилам шпионского искусства. Наверное, потому так и загоношились братья, пошли ва-банк. Лёвку Райникова грохнуть — не шуточки. Возможен скандал штормовой силы, если докажут причастность к преступлению крупных милицейских чинов.

Но, то ли генералы уверены в собственной безнаказанности, то ли сочли что «Париж стоит мессы». Факт, они решили ликвидировать потомственного дипломата только для того, чтобы обыскать его машину и квартиру, изъять компьютеры с базой данных и, возможно, поставить «жучки». Не забыли даже о том компе, который Лёвка подарил дочкам.

Теперь любые вопросы относительно контактов убитого и в Москве, и в Шанхае, и даже на Филиппинах покажутся уместными. А «наружка» и «прослушка» найдут понимание даже у тех людей, которые продиссидентствовали всю сознательную жизнь. Ведь не может быть, что персону такого уровня пристрелил упоровшийся юнец или не просохший после праздников алкаш. Скорее всего, заказчик убийства затаился среди друзей покойного, и только одному ему известен мотив преступления. Тем более что Райников не был ограблен, а в джипе было, что взять. Всё свидетельствует о «заказухе», причём щедро оплаченной.

Несколько поколений семьи Райниковых были дипломатами и при этом сотрудничали с КГБ. Жена самого Льва Марковича, подданная Швеции, вела весьма странную жизнь. Она ездила в длительные командировки, но никто не знал, с какими именно целями. Этнографические изыскания фру Райникофф происходили, как правило, именно в тех местах планеты, где было наименее спокойно.

Семья необычная, и, наверное, знакомства убитый водил с людьми не робкими. Вот и проверим всех, да ещё приятелей прихватим, к которым он заезжал с момента возвращения в Москву и до последнего дня. Глядишь, и мелькнут где-то следы досье. Не для того Райников вёз его в российскую столицу, чтобы закопать в лесу под ёлкой и утопить в речке. Дискету не нашли в машине, не найдут в квартире. Значит, она где-то близко — у одного из тех, к кому дипломат завернул перед гибелью.

Немного бы пораньше почикать его — и досье попало бы в нужные руки. Братья Василенко, а также Дмитрий Серебровский по кличке Аргент, он же Князь Серебряный, страстно хотели заполучить драгоценную дискету. Но такие удачи случаются редко даже перед Рождеством, и потому придётся побегать подольше…

Артур пристально смотрел в честные строгие глаза генерал-лейтенанта, пытался припомнить про него что-нибудь и не мог. Насчёт его брата в голове тоже было пусто. Артур работал на Петровке, а братья тогда пахали в РУБОПе на Шаболовке.

Преданные служаки, они всегда стояли за существующую власть и не плевали против ветра. С одинаковым благоговением целовали красные знамёна в Афганистане и триколоры — в Чечне. Под ярким майским солнцем в День Победы на их парадных мундирах сверкали советские звёзды и постсоветские кресты. Они были настоящими государственными людьми без особых амбиций и сомнений. По ветру братья поворачивались с одинаковой готовностью выполнить любой приказ руководства. И при этом умудрились не прослыть подхалимами. Напротив, все их считали крутыми, отважными и бесхитростными…

В каждом прямоугольнике, квадратике, овальчике с названием подразделения Министерства, рядом с именами руководителей служб, комитетов, управлений, департаментов и центров Воронович поместил по одному имени, которых не было ни в газетах, ни в Интернете. Даже при студии художников и Совете ветеранов, в Центральном музее МВД и Культурном центре были у Василенко свои люди. Спрут протянул щупальца до самых низших, мелких структур — фактически до «земли».

Эти люди добросовестно вынюхивали, выспрашивали, высматривали, копались в сейфах и в компьютерах, не вызывая у окружающих никаких подозрений. Они прослушивали телефонные переговоры, беседовали «за жизнь» с теми, кто интересовал братьев, и передавали добычу наверх. Пара, а то и четвёрка ушей обязательно висела в любом кабинете. И не случалось событий, о которых Алексей и Кирилл Василенко не получили бы полный спектр мнений нижестоящих сотрудников, если бы пожелали.

Конечно, пахали на генералов не задарма — нужным людям вне очереди доставались звания, награды, денежные выплаты, возможности подхалтурить в свободное, а то и в служебное время. Закрывались грозные очи начальства на их прегрешения, проступки, даже преступления — от уголовных до экономических. Одним словом, боевые генералы создали внутри Министерства классическую мафиозную группировку, крепко спаянную алчностью и страхом.

Осведомители имели много и не хотели это терять; в случае же провала именно они оказывались виноватыми. И тогда всё зависело от того, сдадут или нет они своих благодетелей. Захотят ли добровольно понести наказание на то, что служили им верой-правдой. Кто-то шёл в зону, и семью его грели из «общака». Кто-то пытался выкрутиться, утопив патронов, и их находили в камерах повесившимися…

Тураев увёл ноутбук в «спящий» режим, поднялся из-за стола, погасил лампу и без сил рухнул на заботливо застеленный матерью диван. Старинные часы «барокко» давно отбили полночь. Итак, шестое января, суббота, рождественский Сочельник. Сутки назад Лёвка был уже мёртв.

Вот она, та самая «красная крыша», под которой так уютно чувствует себя пресловутый Аргент. На неё же когда-то уповали торговцы детьми и прочие бандиты! Здорово, наверное, доверял Серебровский своему дружку Вороновичу, пока не пробежала между ними чёрная кошка! Ведь ни от кого больше не мог узнать Лёвкин приятель эти имена, которые любой ценой следовало сохранить в тайне.

Впрочем, Аргент вряд ли боялся разоблачения простых осведомителей. Возьмут этих — найдутся другие. В измученном реорганизациями Министерстве практически не осталось людей, способных во имя идеи отказаться от практически безграничных возможностей, открывавшихся перед «верняками» генералов. Даже какой-нибудь бывший опер-ас, которого нынче посылают на рынок ловить карманников, или в магазин — бороться с просроченными продуктами, сочтёт возможным пасть ещё ниже. Ведь терять почти нечего. А сколько после девяносто первого набежало в менты случайного народу! Их и соблазнять не нужно — они у сиятельных кабинетов встанут в очередь, только бы за них при случае «замолвили словечко».

На всех этажах пирамиды интриговали, подсиживали, клеветали, стравливали, комбинировали — и здесь не обойтись было без «сильной руки». Рука эта была не только сильна, но и щедра. Холуи надеялись, что она никогда не оскудеет, ибо «красная крыша» стоила дорого.

Но таких, как Аргент, она вполне устраивала. Отстегнув, куда надо, Митя Серебровский мог уже не бояться ни местной милиции, ни родной прокуратуры, ни даже спецслужб, не говоря уже об оскорблённых беспределом конкурентах. В любое время дня и ночи он мог набрать заветный номер и попросить помочь.

Месяц назад Аргент захотел разобраться с Вороновичем и его доносом. Артур не знал, как бандит объяснил генералам потрясающую осведомлённость Славика, и объяснил ли вообще. Наверное, заплатил больше обычного и посетовал на то, что ссучиться может чей угодно братан. Как известно, чужая душа — потёмки. Вероятно. Аргент скрыл от генералов содержание досье, замкнув всё на себя, на местные проблемы.

Ясно одно — они работают вместе. Пока не известно, за страх или за интерес. И возможности их поистине безграничны, что доказал уже вчерашний визит двух ребят с Петровки. Артур их не знал — семь лет назад они в розыске не служили. И потому не мог сказать наверняка, действуют они за деньги Аргента или исполняют приказ кого-то из братьев Василенко.

Ведь стоило бы сегодня внимательнее взглянуть на экран ноутбука, и поиски можно было считать законченными. Артур не успел бы даже прочитать отходную. Он, как всегда, взял хладнокровием и наглостью, даже не моргнув глазом. Отключить ноутбук Тураеву и в голову не пришло.

Он ничего не пытался спрятать, и потому гости не испытали желания что-либо искать. Труднее всего обнаружить очки на собственном лбу и книгу на столе, особенно если намереваешься найти её в шкафу. Но Тураев не обольщался, понимая, что даже если на сей раз пронесло, то дальше он вряд ли останется неуязвимым. Похоже, эти самые генералы — мужики с мозгами, раз до сих пор не попались, или сумели выкрутиться. И это при том, что желающих занять их кресла в Министерстве как грязи…

Артур лежал поверх стёганого атласного одеяла, смотрел в лепной потолок. Ему казалось, что диван плывёт по бурному морю; так шумело в голове, а от усталости мотало даже в горизонтальном положении. Метались по стене тени от голых веток, молотил по подоконнику надоевший зимний дождь. В нижней квартире, несмотря на позднее время, ещё играла музыка, но Артуру она не мешала. Он всё равно не мог уснуть — гладил кошку и обдумывал досье, пытаясь разложить сведения по полочкам и понять бизнес братьев Василенко.

Алексей и Кирилл — не просто «красная крыша», пусть какая угодно влиятельная и крутая. Таких, обычных, в стране десятки, а то и сотни тысяч, начиная с участковых. Особенного теперь, когда «синие», то есть бандиты, по всем статьям проиграли «красным» — силовикам; и это само по себе не удивляет. У «братков» нет такой обширной базы данных, как в милиции. И с госчиновниками им трудно столковаться — ведь каждый раз «ствол» не достанешь.

Пожарных, санэпидстанцию и налоговиков по нужному адресу они тоже прислать не могут. Из-за этого их услуги становятся дорогими и некачественными, лишёнными щита законности. И потом, в соответствии с постулатами рыночной экономики, «синие» крыши разоряются, а «красные» конкуренты помогают им в этом, как могут. Главным образом наводят на бандитские охранные конторы своих же коллег, а после занимают их места.

Тем же пробавлялись и Алексей с Кириллом, но, как всегда, подходили к процессу творчески. Они не просто выдавливали с рынка «крыш» бывших «быков». Братья нанимали их для того, чтобы перепуганные коммерсанты бежали искать защиты лично у них или у подконтрольных им провинциалов. Одной рукой они управляли «наездами», другой — разруливали созданные ими же ситуации, умножая влияние и капиталы. В особо крупных начинаниях им помогал тот же Аргент. Он славился такой жестокостью, что даже видавшие виды деловые люди старались к ночи его имя не поминать.

Вот об этом тоже писал Воронович. Он называл имена двух ментов из Подмосковья, готовых дать соответствующие показания в письменном виде через некоего Александра Голуба, проживавшего на Рублёвке.

В районное УВД, где тогда служили ребята, обратился владелец нескольких палаток на вещевом рынке, у которого бандиты украли сына и потребовали непосильный выкуп. Начальство сразу же предупредило «молодняк», что силой освобождать ребёнка нельзя — только переговорами через «красную крышу». Тогда сыскари, недавно вернувшиеся из Чечни, буквально голыми руками, взяли избу, где прятали мальчишку. При них в этот момент были лишь табельные пистолеты. И в избе обнаружился их начальник собственной персоной. Он мирно беседовал с главарём шайки под водочку и закусочку.

Начальнику здорово испортили настроение, и от него уплыл крупный куш за освобождение ребёнка. Вскоре оба честных мента оказались на улице за езду на служебном транспорте в пьяном виде. «Честные» прошли все мыслимые инстанции, пытаясь доказать свою невиновность, но в этом не преуспели. Их брали на работу только грузчиками. В конце концов, оба спились, лишились жён и детей, и только надежда на торжество справедливости заставляла ребят жить.

К мысли о возможной гибели они привыкли ещё в «горячей точке». И не задумывались ни на минуту, мечтая лишь о том, чтобы пропасть не задаром. Бывшие «шаболовские» вызывали в их душах тот же спектр чувств, что «духи» в горах; и к бою бывшие спецназовцы готовились с тем же воодушевлением. А в это время на просторах страны продолжались наезды, похищения, избиения, грабежи и убийства, часть из которых была заказана генералами своим же бандитам…

Артур прислушался — под полом теперь было тихо. Тёмный ночной воздух будто звенел от безмолвия, и Тураеву вдруг захотелось освежиться. Лоб горел, плавились щёки, и вместо сосудов тело пронизывали раскалённые провода. Да, нужно на балкон, чтобы немного остыть, не разорваться от бешенства, от бессилия. А после надо взять себя в руки и читать дальше, чтобы найти возможность отыскать тех людей, которые хотят пополнить досье и выступить свидетелями. И показать, что не всех ещё задавили эти братья со стальным взором одинаковых серых глаз.

У Тураева имелся личный к ним счёт — с позавчерашнего дня. Лёвка Райников никогда не сможет увидеть, как исполняет спортивные танцы Агата, как поёт и играет на гитаре Берта. И не зароется он лицом в платиновые волосы Сибиллы, которая ещё ни о чём не знает.

Сейчас Артур уже не спрашивал себя, вступит ли он в бой бок о бок с бывшими ментами из области. Король собирал свою рать; вернее думал, кто может ему сейчас помочь. Повинуясь какому-то ирреальному, безумному желанию, он скинул костюм, остался в одних трусах. Толкнул балконную дверь, которую мать не заделала на зиму, и шагнул в холод, в сырость. Он понимал, что может жестоко простудиться и потерять шанс отомстить за друга, да и на заправке начальство не обрадуется. Но всё же Тураев стоял под ледяным дождём, ловил пересохшими губами капли.

Над крышами Москвы неслись светло-серые, набухшие влагой тучи. Внизу шевелились от ветра кусты, на которых в начале января полопались почки. Днём газон в середине двора зеленел молодой травой, а кое-где на клумбах начали распускаться цветы.

«Мир сошёл с ума, — думал Тураев, медленно остывая на пронзительном ветру. — И я не избежал общей участи, что вполне естественно. Но всё-таки нужно вернуться в тепло, пока никто не заметил меня в таком виде. И. самое главное, пока не увидела мама…»

Даже не накинув куртку, Артур снова уселся за стол, включил лампу, «развернул» ноутбук. Вот она, карта России с обозначением зон влияния московских и провинциальных группировок, их специализация, имена лидеров. Тамбовские, тбилисские, измайловские, первомайские, солнцевские… «Суконка», «Третья смена», «Кутаисский клан»… И ещё много разных мелких групп, где, бывает, даже нет ярко выраженного лидера. И близ каждого названия банды — имя представителя «красной крыши», курирующего это направление.

«Шаболовским», как по старой памяти называли братьев Василенко, надоели авторитеты старого времени, которые решали вопросы при переделе сфер влияния. Они хотели занять места всех этих Япончиков, Тайванчиков, Дедов Хасанов — и те внезапно становились жертвами дерзких покушений. Весь этот криминальный океан-Солярис должен был повиноваться новым паханам, пусть даже и не осознавая этого. «Братву» можно было где-то прижать, а где-то, напротив, дать ей волю. И в любом случае не уничтожать до конца, не изолировать, не перевербовывать, а использовать в своих интересах, заставляя делиться почаще и давать при этом побольше.

Ага, вот он, Серебровский! Убеждённый «беспредельщик», воюет разом со всеми кланами, рекрутирует самых отъявленных «отморозков», вышедших из заключения или изгнанных из других банд. Особенно много у Аргента казанцев, кавказцев, китайцев. Группировка действует на пространстве от Приморья до Урала, отмывает деньги в обеих столицах через сеть супермаркетов; на них работает несколько банков. Подробнее об этом может рассказать бывший «счетовод» Аргента Юрий Ярцев, который сейчас проживает в Москве под чужим именем.

Аргент выполняет негласные поручения генералов и потому многие годы остаётся недоступным для закона. А с коллегами-бандитами он разбирается сам, да так, что у бывалых «следаков» волосы дыбом встают. Трупы его врагов находят в таком виде, что их даже трудно описать в протоколе, чтобы не сблевать и не потерять сознание…

Аргент был существом всеядным. На Дальнем Востоке его «коллективы» сбывали в Японию икру и крабов, рыбу и ценные водоросли. В том же Приморье и в Хабаровском крае они вырубали элитную таёжную древесину и отправляли её в Китай. Помимо рыбы и леса Аргент занимался нефтью, углём, автомобилями. Среди его подчинённых встречались не только откровенные бандиты, но и так называемые «криминально-деловые». В их ведении были банки, рэкет, торговля оружием, охранные структуры, контрабанда.

И Аргент не был бы собой, пропусти он мимо своих сетей наркотрафик, проституцию, игорный бизнес, частные «убойные» заказы. Но поскольку конкуренты даром ему ничего не отдавали, то приходилось рассчитывать на две точки опоры — собственную репутацию подпоясанного ломом психа и покровительство генералов в столице.

Судя по всему, тот самый Юрий Ярцев может знать много. Потому и прячется под липовой «ксивой». Ведь Аргент брал средства своих жертв не только наличными. Слишком много пришлось бы перетаскать мешков его пацанам. Он предпочитал акции банков, компаний и предприятий. Но чтобы «терпила» передал акции нужным конторам, он должен был всё время видеть перед собой чёрную дырку автоматного дула. Однажды РУБОП всё же накрыл Аргента на крупной афере и арестовал все интересующие его ценные бумаги. Но братья Василенко очень быстро заставили своих подчинённых отыграть назад, да ещё извиниться.

Окрылённый успехом Князь Серебряный пошёл в наступление по всем фронтам. К ранее освоенным направлениям он добавил пушнину, золото, алмазы, цветные металлы, а уж людей принялся воровать в огромных количествах. Возвращал их довольно редко, как правило, сумасшедшими. Ему было плевать, с кем сцепиться — с «уралмашевскими», «воркутинскими» или «комсомольскими». Даже чеченцы не понтовались перед ним, предпочитали договариваться. А поскольку у Аргента собралось много народу, ранее состоявшего во всех этих сообществах, он знал кухню каждого клана изнутри, чем вовсю пользовался.

«Предки половины европейских династий начинали путь к трону с большой дороги, — любил повторять Аргент. — Кто знает, может, и я когда-нибудь буду царствовать? Взять хотя бы Рюрика — он же пиратом был! А Хабаров, Ермак? Тот же Сталин! Только такие люди могут составить славу России, а не те, кто перед теликом с пивом лежит…»

Да, Серебровский свои дни проводил не праздно, и к сорока четырём годам добился многого. Пусть пока не он сам, но его люди стали крупными предпринимателями и правительственными чиновниками. И, самое главное, они пользовались популярностью в народе, потому что не только «пилили бабло», а задумывались о будущем, помогали талантливой, но бедной молодёжи, опекали стариков и инвалидов.

Конечно, поступали они так ради пиара, и все расходы списывали по этой статье. В последние годы Аргент и братья Василенко преуспели во взятии под контроль теневого бизнеса, причём доходы от него шли в Москву, минуя местных силовиков и даже губернаторов. Битва за жирные куски развернулась уже не только промеж бандитов, но и в разнообразных силовых ведомствах.

«Вы крышуете, вас крышуют!» Под этим лозунгом жили практически все серьёзные мужики в России, вне зависимости от того, кем они числились и где вкалывали. Генералы были нужны Аргенту, но и он был необходим генералам, потому что грязную, кровавую работу тоже должен был кто-то делать; сам кусок в рот не шёл.

И в стольном граде Москве не было людей более лихих и удачливых, чем потомки украинских дворян, носившие сейчас фамилию своего управляющего. Над ними светила счастливая звезда их дальнего предка-свинопаса, сумевшего пусть тайно, но обвенчаться с Елизаветой Петровой дочерью Романовой, ставшей императрицей. И потому не только Аргент, но и Алексей с Кириллом не исключали себя политической карьеры — немного попозже.

А начинал Аргент, тогда ещё никому не подчиняющийся, с того, что грабил «челноков» и старателей. Отнимал деньги у каждого, кто, по его мнению, располагал достойной внимания суммой. Года два назад он прославился и вовсе отвратительным поступком. Войдя в конфликт с судьей Ольгой Барсуковой, рассматривающей дело одного из его московских протеже, он обложил данью внучку судьи, девочку-сироту, которой не было и года.

Применив свой обычный арсенал, включая даже убийство двенадцатилетнего сына судьи, он вынудил бабушку-опекуншу передать подконтрольным группировке фондам практически всё наследство. Оно было получено от погибшей матери малышки, приходившейся Барсуковой дочерью.

От этой паскудной истории становилось не по себе даже тем пацанам, которые потом попали на остров Огненный — там содержались приговорённые по пожизненному заключению. Но Аргент, похоже, именно этой операцией гордился особенно и очень любил её вспоминать. Тогда же он одержал самую важную в своей жизни победу над очень сильным противником. И явно это был не грудной младенец…

Но вместе с тем Серебровский не очень-то доверял генералам, и на всякий случай подготовил компромат. Воронович явно работал над этим фундаментальным исследованием не в одиночку. Скорее всего, главарь отдал досье Вороновичу на хранение, а вспомнил о нём слишком поздно. Теперь Аргент хочет обвинить во всём ссучившегося корефана, чтобы не отвечать перед «крышей». Ведь он тоже смертен, и, как любой человек, смертен внезапно.

Управляющий «мышью» палец Тураева онемел, пока удалось справиться с несколькими главами. Перед Артуром мерцали цифры — данные по численности различных банд, завязанных на генералов, об их примерном вооружении. Наверняка, конечно, никто знать не мог. Не только бандитские «Мухи» и станковые пулемёты, не пистолеты и автоматы, которые даже никто не считал, а всё вооружение, находившееся в руках подчинённых братьям милиционеров, Аргент мог считать своим.

Тураев рассматривал фотографию Аргента на борту собственной яхты, в обнимку с уже покойной Юлианой Порошиной. Респектабельный господин совсем не протокольного вида — худощавый, интеллигентный блондин в шортах и в майке, но с золотыми швейцарскими часами на руке. И всё же в его взгляде, в изгибе губ, даже в расслабленной, небрежной позе Артур видел того, кем был Аргент на самом деле. Клинический садист, он с особым удовольствием издевался именно над слабыми, но не потому, что боялся сильных.

В юности, когда Митя Серебровский лежал в больнице с туберкулёзом лёгких и почки, молодая жена выписала его из квартиры, оставила без средств, да ещё сбежала с его лучшим другом. Вопреки её ожиданиям, Дмитрий выжил — скорее всего, ему помогла устоять именно жажда мести. И тогда он поклялся не щадить никого — именно потому, что пожалел тощую, голоногую девчонку в мини-юбке, которой негде было жить.

Артур, между прочим, подумал, что не завидует бывшей жене — Аргент люто мстил и не за такое. Не завидует, но и не сочувствует ей… Да, вот, правильно — стала жертвой группового изнасилования, зверски убита, буквально посажена на кол. Тот самый друг брошен через трубу в топящуюся печь. Кто бы спорил!.. А всё же их не жаль, потому что своей подлостью она разбудили дьявола в интеллигентном парне, многообещающем инженере-программисте. Вряд ли у него были быть общие интересы с простой девкой из райцентра.

Скорее всего, беглецы думали, что Митя умрёт, но ошиблись. Умерли они, а он живёт и сеет смерть, так и не удовлетворившись местью непосредственным врагам. Возможно, с одной почкой жить не сладко, но всё же…

Митя родился в начале ноября шестьдесят второго года в семье профессора, что жила в новосибирском Академгородке. Отцу его было уже за шестьдесят, матери — сорок пять. На столь рискованный шаг они решились только потому, что незадолго до этого потеряли единственную дочь-студентку, которая погибла в туристическом походе.

Серебровский был потомком сосланных в Сибирь то ли народовольцев, то ли социал-демократов. А во время Отечественной войны в Новосибирск приехала эвакуированная семья москвичей во главе с почтенным учёным-астрономом. Его внучка Елена и стала матерью Аргента. В досье сказано, что родителей изверга уже нет в живых — по крайней мере, им не стыдно.

Общий потомок московских интеллигентов и пензенских революционеров окончил школу с золотой медалью, университет — с «красным» дипломом. И, неожиданно для родных, на последнем курсе женился. Взял потаскушку из общежития, намереваясь, по старой народовольческой привычке, вывести её в люди. Звали её Марина…

Тураев усмехнулся, поймав себя на мысли, что сочувствует отпетому бандиту; наверное, из-за несчастной личной жизни. У Аргента жена Марина тоже отняла сына Виталика. Трёхлетний мальчуган погиб от несчастного случая — гулял без присмотра в деревне у прабабки и упал в открытый колодец. Ходили слухи, что мать и отчим хотели избавиться от обузы. Но отдавать ребёнка родному отцу тоже не хотели — из вредности. Возможно, тогда Серебровский малость тронулся умом. Если удастся взять его, нужно обязательно провести психиатрическую экспертизу.

Он зашкаливает в зверствах, зачастую совершенно излишних в данной ситуации. Там, где достаточно просто взять на понт или раз-другой сунуть в пятак, Аргент тяжело калечит, а то и убивает людей, имевших несчастье оказаться на его пути. Больше всего он любит отрубать жертвам пальцы остро отточенной сапёрной лопаткой — просто потому, что человек не хочет отдавать своё добро.

Той же лопаткой он виртуозно кроит черепа. У него есть фирменный удар — от затылка до переносицы; так, что мозг вылетает наружу. И, будто в насмешку над купленной им милицией, над бессильными родными и друзьями погибшего, над всеми устоями человеческого бытия, он всегда оставляет около трупа мелкую серебряную вещицу. Делает он это давно, вдохновившись культовым фильмом про банду «Чёрная кошка», даже не пытаясь спрятаться за других «пацанов» и направить розыск по ложному пути.

Надо будет узнать, не обнаружили ли в Лёвкином джипе чужую серебряную вещицу — ложку, цепочку, колечко. Если это работа Аргента, он непременно оставил автограф.

Тураев прислушался — ему показалось, что проснулась мать. Наверное, он мешает ей как следует отдохнуть. Конечно — вскакивает, открывает балконную дверь, бродит по комнате, что-то бормочет, матерится сквозь зубы. Курит, не переставая, и даже потягивает коньяк из тонкостенного пузатого бокала, закусывает лимоном.

Ох, мама-мамочка, если накроет нас Аргент, тебе тоже несдобровать! С такой «крышей» он много может. А нам надеяться не на кого, кроме самих себя. И потому работать будем, как сапёры. Одна ошибка — и нас нет на свете. Меня — ладно, но ты нужна Нолику, своей долгожданной внучке Симоне, чья фотка висит над твоей постелью. Большеглазый серьёзный младенец, так похожий на тебя, лёжа в кроватке, грызёт погремушку, и смотрит совсем по-взрослому.

Нолик всё сделал, как привык, прилежно и аккуратно. А я, придурок, даже нормальных внуков тебе не подарил. Они растут вдалеке и совсем тебя не знают. А ты всё равно любишь их обоих, Амира и Серафиму, которые никогда о тебе и не вспомнят.

Тураев глянул на часы — половина пятого. Глухая темень, дождь, ветер, а спать совсем не хочется. Можно ещё поработать — пока не начнут слипаться глаза. Но вскоре после этого встанет мама и позовёт завтракать. Она всегда пытается накормить впрок непутёвого сына. Он, бывало, неделями сидел на кофе и на сигаретах, потому что не находил времени даже на «Макдональдс». За эту неделю он, наверное, даже поправится. А то отощал, как вяленая вобла, и провонял бензином.

Артур сидел неподвижно, прищурившись на экран. И думал уже о следующем этапе операции, у которой ещё не было названия. Пока не было, но потом, может, придёт в голову удачное слово. И тогда всё будет, как в нормальных остросюжетных фильмах. Лишь с той разницей, что кровь прольётся не бутафорская, и умирать придётся по-настоящему.

Он давно сообразил, что досье имеет пробелы, которые должны заполнить собранные в разных местах материалы. Два имени он уже знает — Голуб и Ярцев. Скорее всего, будут и другие. Само собой, Воронович не мог выведать все секреты Аргента и генералов. Поэтому он и адресовал неведомого юриста к нескольким своим сообщникам. Для каждого был припасён пароль — обычная на первый взгляд фраза. Именно она служила тем самым ключом, который мог отомкнуть его уста.

Артур старался не вспоминать, как клялся в колонии себе самому, обещая никогда не ввязываться в криминальные дела. Потом повторил всё это перед матерью и отчимом, перед Арнольдом и Ириной Валитовой, матерью Симочки. Он раз десять отказывал гонцам из Москвы, которые звали в милицию, в охранные структуры, на место начальника службы безопасности — и это при наличии судимости по тяжкой статье.

Воспринимая эти завлекательные предложения как банальный трёп, Артур оставался на своей заправке, не желая больше искушать судьбу. Он понимал, что уродился невезучим, и потому вряд ли сможет добиться успеха в какой бы то ни было области. Значит, просто нужно работать за кусок хлеба, не замахиваясь на большее. Ну, разве что стоит перебраться в Москву, к Ирине, если удастся уговорить дикарку Симочку.

Неужели недостаточно просто жить, как живут десятки миллионов, не задавая себе каждый день вопросы о смысле бытия? «Уж, наверное, и я появился на свет не для того, чтобы в одиночку бороться с вселенским злом, как герой голливудского фильма. А вдруг как раз для этого? Знать бы наверняка, чтобы не ошибиться, как прежде. Не подставлять понапрасну горло под нож, но и не отвергать великую миссию поборника справедливости. Ведь мог же я тогда погибнуть, в двухтысячном, на яхте «Марианна», когда держал в каждой руке по гранате без чеки, а шторм носил лёгкое судёнышко по ледяным волнам Финского залива! А ведь выжил — и тогда, и после — в изоляторе и в колонии, несмотря на страстное желание многих начальников и паханов покончить со мной навсегда. Звёзды сходились так, что в последний момент я спасался. Тогда я был прав, и поэтому выстоял. И теперь я должен уцелеть, ибо месть за друга — дело святое…»

Тураев уже знал, что ему нужны четыре человека, и пятый — запасной, на случай выбытия кого-то из четвёрки. Каждый из членов группы должен отработать всего один раз и исчезнуть. За ненадёжными людьми, в разное время порвавшими с Аргентом или генералами, могут тщательно следить, особенно после истории с Райниковым. Связной, согласно предварительной договорённости, явится на встречу с указанным в досье лицом, заберёт у него материалы и отдаст Артуру.

Чтобы уловить единовременный контакт, нужно наблюдать за объектом круглосуточно, задействовав в среднем по три сотрудника на каждого. А людей нужно отрывать от текущих дел, причём на неопределённый срок. Вряд ли братья Василенко, даже располагая большими человеческими ресурсами, станут выпасать всякую гопоту, причём не только в Москве, но и в области.

Тураев пытался «встать в их тапки» и сообразить, как повёл бы себя на месте «оборотней в погонах». И решил, что вариант с «наружкой» и «прослушкой» в данном случае не играет. Наверное, братцы придумают что-то пооригинальнее. Попытаются нащупать то самое звено в цепочке, схватившись за которое, можно сорвать планы противника. А для того, чтобы такого не случилось, Артур должен в первую очередь сам, лично, вычислить это звено и спрятать его поглубже…

Интересные сведения о скупке бандитами оружия — не только у копателей, но и на армейских складах, по-серьёзному — может передать человек, который занимается посредничеством между продавцами и покупателями. Он знает все дыры в глухих заборах воинских частей, и назубок помнит, сколько в данный момент стоят ракеты, снаряды, фугасы, мины, гранатомёты и так далее. И не одна голова в фуражке может полетать, если он заговорит. Да ещё припомнит случаи, когда были ревизии на складах, перед которыми вдруг ни с того ни с сего начинали рваться боеприпасы, навсегда покрывая недостачу.

Знает этот деятель и о том, как возражали генералы против подключения к важнейшему расследованию ФСБ. Присутствия конкурентов не желает никто, особенно если эти конкуренты тоже не пальцем деланные. И работать на складах чекисты имели полное право — ведь похищенное оружие уходило в том числе и к террористам. Это — одна из самых занимательных глав романа Вороновича, и к агенту следует направлять наинадёжнейшего связного. Найти бы такого, не промахнуться! Вроде бы, эти данные тоже должны храниться на Рублёвке, у Голуба.

Очень содержательным, наверное, будет материал другого агента, бывшего пограничника из Туркмении Владислава Пирожинского. Десять лет назад в Ашхабаде расстреляли его друга — начальника погранпоста столичного аэропорта. Именно расстреляли — по приговору суда, якобы за торговлю наркотиками. Случилось всё после того, как он сумел перехватить одну из самых крупных партий афганского героина.

По простоте душевной этот служака пригласил понятых, составил протокол и понадеялся на своё туркменское начальство. А оно давно уже было в доле с наркоторговцами. Да ещё, страшно сказать, отстёгивало процент наверх — в самые высшие сферы независимого государства. Сотрудники Комитета национальной безопасности боролись не с наркодилерами, а с теми, кто старался поставить зелью заслон, то есть с «кяфирами» вроде этих двух пограничников.

Тураев вспомнил двух подмосковных ментов, также пострадавших за излишнее служебное рвение, и тяжело вздохнул. Больше, чем по двое, не находится. А сколько вокруг сволочи, готовой им противостоять! Туркменские чекисты не могли не снюхаться с российскими «оборотнями», и в результате цены на героин рухнули в несколько раз…

В начале двухтысячных героин начали производить и в Таджикистане, который ранее служил лишь перевалочной базой при переправке из Афганистана в Россию. А ещё раньше своё почётное место в трафике заняла Туркмения, силовые структуры которой вступили в тесный контакт с афганскими талибами. До сегодняшнего дня они добросовестно принимали и переправляли товар, благо туркменская граница была для этого дела гораздо удобнее таджикской.

И кто бы удивился, что они безжалостно уничтожали каждого, помешавшего сладкой пахоте! Пирожинский, проживающий в Москве, как и Ярцев, по чужим документам, сумел сбежать из родной Туркмении в самый последний момент, и не разделил участь друга. И все эти годы он искал возможность хоть как-то восстановить справедливость, чтобы по вечерам не напиваться до чёртиков.

Но не было для него ничего страшнее повторяющегося сна. Ему являлся горный луг, весь в красных маках. И его друг, по пояс в цветах, уходил к готовому взлететь вертолёту. Уходил, зная, что никогда больше не вернуться. И Артур понимал Пирожинского, вспоминая, как Лёвка Райников садился в джип и выруливал с заправки.

Дешёвый «серый» героин, который как раз и везли в Россию, при продаже давал громадную прибыль. «Герычем» очень быстро заинтересовался генерал-лейтенант Алексей Василенко. По долгу своей службы он занимался африканской наркомафией, через неё вышел и на Центральную Азию. Он со своей стороны сделал всё для того, чтобы вытеснить из России высококачественный героин «Три семёрки», поставляемый из Южной Азии и заменить «серой» дрянью.

Далее всполошилась Европа, куда зелье рекой потекло из переполненной им России. То тут, то там организовывались подпольные склады дешёвой «дури». Из Эстонии ручеёк побежал в Финляндию — несколько десятков российских группировок только этим и занимались. И в любой точке трафика наркодилеры могли чувствовать себя под защитой — или туркменской государственной машины, включая и работающих в Афганистане дипломатов, или российских «оборотней», которым никто особенно не мешал делать бизнес.

И все, включая сражавшихся в Афганистане американцев, лишь разводили руками, демонстрируя полное бессилие перед непобедимым монстром. Через туркменскую Кушку, через иранский Серхас, через Узбекистан и Казахстан безостановочно шёл «товар». На счетах подставных фирм отмывались деньги, часть из которых оседала в карманах двух братьев-генералов со стальными глазами.

Тураев предполагал, что отсутствующая здесь часть досье по наркотикам, которую предстоит забрать у Пирожинского, содержит обширный перечень имён и названий, цен за грамм и тарифов на перевозку. И, конечно же, мерцает на дисплее среди слов и цифр имя сотрудника, отвечающего перед генералами за порядок на трафике. Да, похоже, Аргент приложил руку к описанию подвигов «братишек» — чтобы не забывали крышевать…

Третья отсутствующая часть касалась утечки ядов из арсеналов спецслужб. Тесть Алексея Василенко, ныне покойный, долгое время работал в ГРУ и при случае делился знаниями с мужем любимой дочери Наташи. Странно, но эта часть «слива» тоже хранилась у «счетовода» Ярцева. Он получил её от суперзасекреченного сотрудника Главного разведывательного управления несколько лет назад. И тот всеми святыми заклинал не называть его имени. В текстах осведомитель фигурировал как Почтальон.

На данной дискете Тураев нашёл лишь анонс, и сразу же закашлялся, будучи не в силах спокойно воспринять такое. Масса влиятельных лиц — банкиров, силовиков, депутатов различного уровня, топ-менеджеров крупных компаний, вступивших в конфликт с генералами — вдруг умерли формально своей смертью Кого-то сразила почечная недостаточность, кого-то — сердечная, двоих сгубила бронхиальная астма. Похоже, генералы были людьми продвинутыми. Предпочитали решать дела без шума и пыли, особенно если жертва занимала достаточно высокий пост.

Не имея оснований списывать её гибель на выходку пьяных хулиганов и поиздержавшихся «торчков», братья прибегали к излюбленному оружию своих конкурентов-спецслужбистов. И действовали, похоже, весьма успешно. Несколько из перечисленных имён Артур слышал. И вспомнил, что ни разу ни у кого кончина не вызвала вопросов. Значит, исполнители не оставили следов преступления, доказав тем самым свою высокую квалификацию.

Гоняя «мышью» курсор по экрану, Артур чувствовал себя жалкой моськой, решившей сражаться со слоном. Не раз и не два за эту ночь решался он выйти из игры. Хотел просто переправить дискету по указанному адресу, не дополняя досье, не копируя его, не подключая новых лиц, которые хотели таким образом «посчитаться с Лёшиком».

Но всякий раз вспоминал Лёвку Райникова — а магазинчике, у колонки, у дверцы джипа. И понимал, что не сможет потом глядеть на самого себя в зеркало, потому что сама судьба давала ему шанс отомстить.

Ярцев, обладающий сразу двумя разделами досье, причём наиболее значимыми, проживал в элитном доме на площади Восстания, ныне Кудринской, куда кого попало не пускали. Здесь нужен курьер вроде Стефана Силинга, завсегдатая модных ночных клубов и ресторанов, который в любой момент может напомнить охранникам и ментам о возможности международного скандала. А, собственно, почему «вроде»? Именно Стефан сможет, не вызывая подозрений, приехать в охраняемый дом. Можно, конечно, договориться о встрече вне квартиры, если этого захочет Ярцев. Да и Стефан ещё не соглашался работать с Артуром…

Придётся опять просить мать помочь — хотя бы на первых порах, пока они не выяснили отношения с Лёвкиным пасынком. Пусть Райников — не родной ему отец, но всё же взращивал с младенчества, был всё время рядом. Опекал, содействовал, принимал близко к сердцу все проблемы этого парня. Так неужели тот откажется в память погибшего съездить на Кудринскую и привезти оттуда дискету?

Артуру надоел кофе с коньяком, и он заварил крепкий чай с настоящим луговым мёдом, привезённым Норе татарскими родственниками. С удовольствием прихлёбывая из глиняной кружки и облизывая чайную ложку, Тураев думал, как причудливо устроена жизнь. Они с братом Ноликом оба носят фамилию матери, хоть рождены в законном браке. Кажется, это было желание дедушки Мансура, не имевшего сыновей. А вот Стефан получил фамилию человека, к которому не имеет ровным счётом никакого отношения, погибшего за восемь лет до его рождения. И Сибилла не находит в этом ничего особенного, в то время как Лёвка на просьбу усыновить парня постоянно получал от неё отказ.

Насчёт его родного отца — вообще полный мрак. В курсе, похоже, после кончины Юхансона только одна Сибилла. Был и третий вариант — дать Стефану фамилию деда, тем более что у того тоже не осталось сыновей. Над этим Сибилла, как рассказывала Нора, обещала подумать, но особенно не торопилась. В итоге Харальд умер, и дело решилось само собой. Стефану, похоже, по барабану, как называться в презренных бумагах. Он живёт в своём мире, где люди вовсе утрачивают имена и фамилии, скрываются за «никами», изъясняются всевозможными значками и смайликами.

Артур, сам будучи уверенным пользователем компьютера, всё-таки не считал возможным превращаться из человека в робота. И, видимо, зря, потому что Стефан, ознакомившись с этим досье, не истратил бы ни одной нервной клетки. Нынешняя молодёжь воспринимала любую, даже самую ужасную информацию, как набор букв, цифр, символов и картинок. Не пропускала её через сердце, не испытывала ни страха, ни отчаяния, ни радости.

И вот такому киборгу придётся что-то доказывать, объяснять, умолять его помочь. А какие для этого выбрать знаки, Артур не знает. Стефан прекрасно владеет русским языком, но они, наверное, не поймут друг друга. Правда, ничто не мешает попробовать, а уже после решать…

Тураев между делом рассматривал кадры, запечатлевшие похоронную процессию конкурента Серебровского на Дальнем Востоке. По версии Вороновича, он тоже не сам сошёл в могилу.

Далее пришлось наскоро ознакомиться со всевозможными способами отравления людей. Артур застыдился, ибо раньше знал лишь несколько жалких способов отравить человека — через еду и питьё, а также посредством инъекций. Оказалось, что можно использовать перстни и очки, отравленные шипы в каблуках ботинок. Ядом можно пропитать одежду и личные вещи, нанести его на лампу, свечу и фонарь.

Очень удобно распылить отраву в воздухе, добавить в косметику и парфюмерию. Отлично подходит шприц, зонтик, авторучка. Иглой с кураре или аконитаном можно стрельнуть из трубочки — совсем как в школе, когда они с Лёвкой пулялись катышками из промокашки. Был описан и простой до гениальности способ — жертве подменили на отравленные самые обычные капли от насморка.

Артур закрыл лицо ладонями, будучи не в состоянии выносить открывшуюся перед ним мерзость. И почувствовал, что хочет лечь спать, и не один, а с женщиной. Кстати, о сексе он сейчас не думал совершенно. Хотелось просто прижаться к тёплому плечу, вдохнуть запах волос, услышать рядом тихое сонное дыхание.

Но одновременно он понимал, что никакую женщину привести сюда не сможет. Даже Ирина не должна видеть его сейчас, потому что просто так, укачав его, как маленького, уснуть не сможет. Опять начнутся выматывающие душу разговоры, просьбы не нервировать Симочку, пространные рассуждения об отцовском долге и дороговизне нынешней жизни.

Ирина разрывалась между домом и психиатрической больницей, где уже несколько лет с перерывами лечилась её мать. Старшая сестра давно сделала им всем ручкой, а Ирина не могла — была совсем другим человеком. И Артуру приходилось при встречах обсуждать те подробности, о которых он предпочёл бы не знать. Но, кроме него, поделиться своими печалями Ире было с кем.

Тураев вспомнил всё это и подавил мимолётное желание покоя, тишины, нежности. До рассвета нужно было окончить ознакомление с имеющейся частью досье, а после подумать, каким образом добыть отсутствующие. На данный момент ясно одно — нужна компания из пяти человек, в которую желательно включить Стефана Силинга.

По-быстрому, схватывая лишь самую суть, Артур ознакомился со сведениями о ранее осуждённых и отбывших наказание преступниках, которые работали на «оборотней» в своей среде. Там была фотография таксиста, который угощал пассажиров кофе и грабил их, но никак не мог оказаться на скамье подсудимых. Выжившие его жертвы отказывались от своих показаний, красноречивые адвокаты раз за разом уверяли суд, что их клиент невиновен; и суд соглашался с их доводами.

Упоминалась и Анна Шубина, тоже агентша Василенко, «мамка» с Ленинградки. Правда, чем-то «красная крыша» её обидела, и она готова в отместку слить очень важную информацию. С этой дамой нужно быть осторожнее. Проститутки бывшими не бывают; их не интересует ничего, кроме прибыли. И даже самая сильная обида отступит, если забрезжит возможность пополнить свой банковский счёт.

Ей не впервой продавать тело и душу. Сначала Шубина обещает рассказать пакости про Василенко, а на другой день стукнет благодетелю и добросовестно передаст всё, что видела и слышала у его врагов. Такие источники никогда не внушали доверия Тураеву, и он мысленно отложил Шубину в самый долгий ящик. Открыть его можно было только после того, как будут собраны другие материалы, и то не наверняка.

И всё-таки надо узнать, что ей нужно. Вроде бы, девицы у «мамки» всегда работали добровольно. А недавно «крыша» потребовала взять на работу секс-рабынь, привезённых нижнетагильской бригадой сутенёров. Поскольку многих из этих рабынь уже убили на непокорность, то, значит, их трупы где-то спрятали. Да и родственники, наверное, ищут пропавших девушек. Если найдут останки, или живая сбежит и до своих доберётся, всю вину на Шубину повесят, а нижнетагильцев из-под удара выведут. Поэтому «мамка» и дальше хотела бы работать со своими барышнями, пусть растерявшими половину зубов и сплошь больными циститом. И в гробу она видала провинциальных дурочек, которые, оказывается, верили в любовь…

— Конечно, тебе и отвечать, мадам! — Тураев блаженно потянулся и прищурился на лампу.

Он устал возмущаться и опасаться, а просто хотел спать. Один. Только один. И чтобы мать подольше не будила. Она ведь видела свет в комнате и знает, что сын всю ночь работал. Не прошло ещё и суток с того момента, как Нора сообщила о гибели Райникова, а Артур уже полностью в курсе дела. Только бы просмотреть последние материалы…

Что ещё там у нас? Рабочая плавбазы Елена Карих, тоже рабыня, но на сей раз рыбной мафии. Бизнес находится под контролем Аргента и, соответственно, «красной крыши». По этой причине все жалобы на ужасающее положение персонала базы остаются без ответа. И хоть несколько раз приезжали туда с проверками, заявляли, что всё в порядке.

Известная история, но вряд ли можно выжать сенсацию; только если кого-нибудь убили. А ведь и нет лучшего места для совершения преступления, чем судно в открытом море. Тело за борт — концы в воду, в самом прямом смысле. Рыбообработчица, самая отважная из попавших в «Дантов ад» плавбазы, сейчас снимает клетушку в Щербинке, ходит по инстанциям, добиваясь правды. Она уже прожила почти все деньги, собранные ей на дорогу другими рабами.

Воронович слышал об этой активистке от самого Аргента, которому приближённые предлагали убрать тётку по-тихому. Но Серебровский, проявив не свойственный ему гуманизм, велел на блох не размениваться и заниматься серьёзными делами, иначе у «братвы» просто не останется времени. Ходили слухи, что Дмитрий Олегович не может поднять руку на женщину, носящую имя его матери. Правда это или легенда, Артур наверняка определить не мог. Воронович же не забыл упомянуть о «рыбной рабыне» — а вдруг расскажет что-нибудь интересное?

Тураев, пошатываясь, дошёл до дивана и обматерил себя за то, что не дочитал пикантный материал про солдат внутренних войск, расквартированных в Питере. По данным некоего Сергея Алпатова, их заставляли ублажать извращенцев-командиров, которые также имели контакты, на сей раз деловые, с известными генералами.

Далее шло сообщение о дорожно-транспортном происшествии, в которое угодил сын Кирилла Григорьевича Мирон, спьяну угнавший отцовский лимузин с мигалкой. За то время, что продолжалось ралли по Москве, он насмерть сшиб двоих детей и их бабушку, разнёс два ларька, одну витрину и три рекламных щита, а также повредил пять других иномарок. Наконец, лимузин врезался в дерево и остановился.

Тураев попробовал с трёх раз угадать, кто за всё это ответил. Точно — водитель машины с мигалкой! Как будто он мог помешать начальственному отпрыску хлопнуться за руль, предварительно напившись в хлам. Да ещё на лечение Мирона содрали с несчастного водилы, как будто своих денег у папы и дяди для этого не нашлось…

Итак, ситуация ясна, и нужно принимать меры. Слишком далеко тянутся нити из московских кабинетов, и потому нелишне известить зарубежных ответственных лиц. Воронович со многими загодя установил связь и пообещал прислать копии. Но для этого досье должно быть полностью укомплектовано. Дело, скорее всего, дойдёт и до Интерпола, до организаций, занятых борьбой с отмыванием преступно нажитых средств.

Но этим будут заниматься уже другие люди, не боящиеся мести «оборотней». Тем, кто получит материалы для проверки зарубежных счетов доблестных служак, их движимости и недвижимости, их связей с транснациональными криминальными сообществами, работать будет куда легче, чем Тураеву…

Главу, относящуюся к подвигам братьев в Европе и Америке, Китае и Японии, а также в «золотом треугольнике» Южной Азии, Воронович написал сам на русском и на английском, проявив блестящее знание предмета. Тураев, пропустив преамбулу, сразу же углубился в эту часть досье, которая единственная не требовала его вмешательства.

Хорошо, что розыск не ограничится только Россией — на иностранные структуры всегда надежды больше, особенно если досье попадёт в прессу. Это в России населению на всё плевать, если есть водка, курево и колбаса. Атам общественное мнение сможет прижать политиков, которые не дадут лениться силовикам.

Потом дрёма одолела его. Веки потяжелели, и подступила зевота. Артур снова лёг на диван, пожалел, что из-за большого количества выпитого и выкуренного не сможет сделать ставшую привычной дыхательную биосенсорную гимнастику, и дал себе зарок завтра всё наверстать. Уплывая в манящие дали полного беспамятства, он всё же успел наметить план на вечер сегодняшнего, субботнего дня.

Ему была нужна молодёжная компания, куда войдёт и Лёвкин приёмный сын. Пусть поколбасятся вместе в ресторане, а лучше — в нескольких. «Наружка», если она пасёт членов Лёвкиной семьи, должна к ним привыкнуть. Вести себя юным бонвиванам следует соответственно. Нужно войти в образ законченных шалопаев, придурков и «торчков». Легенда следующая — Стефан, ненавидящий отчима, на радостях после его гибели ушёл в загул с такими же подонками, как сам. И, стало быть, от него не стоит ждать подвоха — он в интересах покойного и пальцем не пошевельнёт.

На самом же деле парень станет связующим звеном между семьёй Райниковых и группой курьеров, при этом не вызвав подозрений у противной стороны. Без консультаций с Лёвкиными родными в этом деле не обойтись. И никто лучше Стефана не сможет, в случае чего, передать и принять важные сведения, предупредить об опасности, сориентировать других членов группы.

Только бы он согласился, а там уж, понадеемся, втянется! Это ещё догадаться надо, что пятнадцатилетний безбашенный «перец» может быть ключевым игроком в разработанной Тураевым партии. Кроме того, генералы вряд ли наверняка знают, была ли у Лёвки эта дискета. И, если была, к кому перешла после. Слишком много народу предстоит им проверить, и здесь Стефан на их внимание — последний претендент.

Артур повернулся на правый бок, лицом к стене, кулаком взбил подушку и повыше натянул одеяло. Он торопливо соображал, кого из знакомой молодёжи можно использовать для выполнения операции «Падающие звёзды». Каждого нужно тысячу раз повернуть тем и другим боком, чтобы в самый ответственный момент не струсили, не подвели, не угробили весь «проект Вороновича».

Нужная ему молодёжь должна лишь казаться отвязной и недалёкой, но не быть такой на самом деле. Для выполнения даже одного рейда каждому потребуется масса сил и смекалки. Вероятно и самое скверное развитие событий, так как досье задевает интересы людей, привыкших действовать быстро и жёстко. Да одного Аргента хватит, чтобы сильно встревожиться за ребят и девчат.

Подбирать секретные кандидатуры будет не Тураев, а верный ему человек. Он же будет руководить действиями «в поле». От себя Артур введёт только Стефана Силинга, если того удастся уговорить. Никто из группы не должен видеть Тураева, даже знать об его существовании. Может, Лёвкин пасынок что-то про него и слышал, но о причастности того же самого лица к нынешним событиям вряд ли догадается.

Передавать группе задания и принимать у неё недостающие части досье будет Павел Бушуев, которому Артур ещё во время службы на Петровке очень помог. Пашке, недавно вернувшемуся с Северного Кавказа после прохождения срочной службы, грозил долгий срок за убийство старшей сестры и её сына. На самом же деле парень преступления не совершал.

Это случилось в девяносто девятом. Родственники Бушуева бесследно исчезли из деревни, не оставив нового адреса. Сожитель Пашкиной сестрицы Галки поднял переполох. Местная милиция оперативно применила римское право, задав сакраментальный вопрос «кому выгодно?». И пришла к выводу, что такой человек всего один — Павел.

Именно к нему в случае смерти сестры и племянника отходил крепкий зимний дом-пятистенок с участком в двадцать пять соток. Родители их умерли, а со своим сожителем Галина не регистрировалась. Более того, этот пропившийся до трусов пастух заявил, что Пашка был против их с Галиной свадьбы, а на самом деле тот не возражал. Препятствие было иное — пастух имел штамп в паспорте и троих детей, а потому никак не мог сочетаться браком к Галиной Бушуевой.

Волна докатилась до Главка, и Артура его начальник полковник Петруничев откомандировал в состав опергруппы, занимающейся этим громким, скандальным делом. Пашка Бушуев оказался парень не промах — убедил казённого адвоката в своей невиновности, и тот помог грамотно составить жалобу на непрофессионализм милиционеров из подмосковного Павлова Посада.

Петруничев, в душе добрый, даже жалостливый мужик, пусть с виду замотанный и раздражительный, тут же выделил своего лучшего опера. И через десять дней вопрос был с блеском решён — даже сам Тураев не ожидал такого успеха.

С согласия Павла и заручившись поддержкой начальства, Артур начал «оперативную игру». В прессу ушла информация о том, что подследственный Бушуев, находясь в СИЗО, вскрыл себе вены, и спасти его не смогли. Не прошло и недели, как с того света вернулась целёхонькая Галина, а с ней — сынок Ванька.

У Петруничева не нашлось цензурных слов, и он лишь развёл руками. Сестрица, прочитав в криминальных разделах нескольких газет о приключившемся с братом несчастье, поспешила объявиться, дабы вступить в законные права. Лично её обвинять было не в чем. Прощальную записку не оставила, окровавленный нож к порогу не подбросила; а за фантазии сожителя по закону не отвечала. Конечно, бабам в посёлке она жаловалась, что придурошный после контузии братец грозится их всех упокоить. Так ведь многие говорят то же самое, и это ещё не основание для ареста и суда.

Артур и сейчас вспоминал лицо Галины — круглое, краснощёкое, с приоткрытым от удивления ртом. Теребя цепочку провалившегося между налитыми грудями крестика, она таращилась на воскресшего брата и не знала, какие слова сказать ему — радостные или гневные. Тураев посоветовал Пашке, не теряя времени, поделить имущество через суд, чтобы раз и навсегда снять накопившиеся вопросы. А после уехать и никогда более с сестрой не встречаться, как бы ни каялась она, как бы ни била на жалость.

Павел так и сделал — перебрался в Москву, снял комнату. Потом в автосервисе заработал на аренду однокомнатной квартиры. И сказал Тураеву, что отныне и до последнего вздоха будет верным его Полканом. При необходимости даже жизнь отдаст за «честного мента», спасшего его от незаслуженной кары. А поскольку Павел слыл мужиком компанейским и до сих пор не женился, он часто гудел в обществе разудалой молодёжи. И, если попросить, вполне мог выбрать среди своих знакомых кандидатуры нужного возраста и образа мыслей.

Дядю и двоюродных братьев Лёвки Артур решил в курс дела пока не ставить. «Меньше знаешь — крепче спишь!» — думал он, на собственном опыте убеждаясь в справедливости пословицы. Артур узнал столько, что, несмотря на чугунную усталость, никак не мог отключиться хоть на четыре часа. Работать круглосуточно не может ни человек, ни машина, и потому в организме получился сбой.

Кроме того, каждое новое лицо повышало вероятность провала, а общение с ним требовало дополнительного времени. К тому же беседовать с Райниковыми должен сам Артур; Пашку к ним не пошлёшь. А это — нешуточный риск. Помимо всего прочего, родственники могут начать заедаться. Чего доброго, вообще запретят жалкому заправщику вмешиваться в их благородные дела, и процесс застопорится в самом начале.

Пускай узнают попозже, а вопли их перетерпим — не такое слыхали. Правда, теоретически Стефан может поделиться с Лёвкиными родичами, но это вряд ли. С той семьёй у него напряжённые отношения — Дора Львовна говорила, что парень у них сто лет не появлялся. Как бы ни повели себя отобранные Бушуевым ребята, Артур ничем не рискует. Лишь бы не взяли в оборот самого Павла…

За окном прокуренной комнаты полетел снег. Сперва он падал робко, будто спрашивая разрешения; а после хлопья повалили даже в приоткрытую форточку. На улице сразу посветлело, несмотря на то, что до восхода было ещё далеко.

Четвёртого января в это же самое время Артур поднимался с койки в общаге, зевая и матерясь, чтобы ехать на очередное бесконечное дежурство. А сейчас он наконец-то заснул, лёжа на животе и обнимая подушку. Ветер расширил щель в форточке и теперь шевелил ещё больше поседевшие волосы, гладил перепаханный глубокими морщинами лоб, шрам на правой щеке. И горел на стене забытый светильник, изображавший два средневековых факела, которые вскоре погасила подкравшаяся на цыпочках Нора…