Лев отпил немного минеральной воды «Лужанская» прямо из бутылки, плотно завинтил пробку. И, перегнувшись через спинку сидения, запихал бутылку в кармашек. От волнения его опять прихватил застарелый гастрит. Пока ещё не сильная, но противная боль отбивала всякую охоту ехать в Рублёвку. Он и так пропал надолго, и нечего играть у матери на нервах — надо возвращаться в город.

Райников всегда брал в дорогу печенье, яблоки, мандарины, чтобы улучшить настроение и прогнать сонливость. Надо было что-то делать, не ослабляя внимания. Но сегодня вся провизия осталась нетронутой. Даже мысль об ужине вызывала тошноту, и Райников начал готовиться к нелёгкому разговору с матерью. Она, конечно, приготовила любимому и единственному сыну царский ужин, а, значит, хочет услышать от него похвалы её кулинарному искусству и слова благодарности. Но сегодня, как назло, он совсем не хотел есть.

Курил Лёва мало, чаще жевал никотиновую резинку; вот и сейчас сунул её в рот. Это действительно помогало избавиться от тяги к пачке «Филипп Моррис» или «Мальборо». Случались такие дни, когда он не выкуривал вообще ни одной сигареты. Вероятно, потому Лёва начал полнеть, зато улучшился цвет лица, заблестели глаза, а улыбка стала и впрямь ослепительной.

Райников проверил пропущенные звонки — так и есть, мама набирала несколько раз. Обе дочери вспомнили об отце, и даже Стефан отметился — это уж вообще сюрприз! Только вот Сибилла давно уже не давала о себе знать, и Воронович не объявлялся. Скорее всего, Артур прав, и Славки уже нет в живых. Вот когда рад бы ошибиться, так ведь, похоже, не получится!

Здорово, что дискеты нет в машине. Все эти дни она нервировала Райникова, как тикающая бомба. Кроме матери и детей, со Львом желали пообщаться однокашники из МГИМО, ставшие крупными чиновниками и бизнесменами.

«Приятно, когда о тебе помнят, — подумал он. — Жаль, что обратиться к ним можно лишь в радости, когда надо просто расслабиться в хорошей компании. А в горе можно поехать только к Артуру Тураеву, который может грубить, острить, издеваться, но никогда не предаст, не бросит и не обманет…»

А он, Лёва Райников, лучшего друга оставил в страшный час. И долгие годы не находил времени, а, главное, сил и желания встретиться с ним, хоть и понимал, что виноват сам. Встретиться следовало хотя бы для того, чтобы попросить прощения…

Он уже проехал Кубинку, направлялся к Голицыно. В последний раз подумал, не свернуть ли налево, к однокашнику, и всё-таки перенёс визит на завтра. Ничего удивительного в том, что давно отсутствовавший в Москве дипломат объезжает знакомых, не было. Первые десять дней года словно созданы были для таких вот коротких, лёгких, ни к чему не обязывающих встреч. Но любая из них могла заинтересовать тех, кто следил за Лёвой — если слежка действительно была.

Неужели всех, у кого он побывал недавно, станут обыскивать? Ведь теоретически досье мог принять любой из хозяев этих вилл и особняков за высокими кирпичными заборами. У одного из сокурсников теперь был даже замок, правда, небольшой, но зато с защитным рвом и подъёмным мостом. Ведь не обязательно же всё рассказывать приятелю подробно! Можно положить попросить дискету в сейф, а когда шум уляжется, приняться за дело.

Райников почувствовал, как тяжелеют веки, и ощутил комариный звон в ушах. Надо бы кофе из термоса глотнуть, но некогда. И очень неуютно здесь — в каждой встречной и попутной машине может быть засада. Да, досье у него больше нет. Но ОНИ-то не в курсе, а, значит, мечтают прощупать его карманы. Всё же кусочек горького шоколада не помешает — ехать-то ещё долго.

Лёва сунул руку в «бардачок», который вполне оправдывал своё название. Самое интересное, что за границей дипломат преображался до неузнаваемости, и его «бардачок» превращался в перчаточный ящик. Теперь же он, как всегда, вылавливал правой рукой завёрнутый в фольгу остаток плитки, а попадались батарейки для фонаря, мелкие запчасти, гигиенические салфетки, зажигалки и прочая дребедень. И если крупные вещи Райников, чертыхаясь, распихивал по карманам и корзинкам, а запчасти убивал в багажник, то всякий сыпучий хлам надолго лишал его душевного равновесия. Особенно в такие дни, как сегодня, когда не было сил думать ни о чём, кроме этой дискеты.

Уже и Голицыно позади, скоро проедем Одинцово. Похоже, никаких вопросов к Райникову нет. Насколько мог, он следил за дорогой, за транспортом, но не замечал особо привязчивых «тачек». Встречные фары слепили сегодня особенно сильно, а от габаритных огней попуток воздух становился малиновым.

Сибилла смотрела на Льва с фотоснимка, укреплённого на лобовом стекле. Она была прекрасна даже в глухом чёрном джемпере — насмешливая и великодушная. Погрузив левую руку в распущенные платиновые волосы, она улыбалась мужу пухлыми губами цвета спелой моркови. Глаза её, цветом напоминавшие персидскую бирюзу, призывно мерцали в полумраке. Тонкие чёрные брови, длинные ресницы стрелками, смуглая для шведки кожа — всё это делало Сибиллу парализующе желанной. И Лев Райников уже в который раз удивился, что стал мужем этой женщины, причём всего вторым по счёту законным мужем.

В браке с первым, Нильсом Силингом, она пробыла всего несколько часов. После венчания они, оба заядлые байкеры, отправились в свадебное путешествие на бешено ревущих мотоциклах, и угодили в аварию. Нильс погиб на месте, а Сибилла полгода провела в инвалидном кресле. После этого отец, Харальд Юхансон, строго-настрого запретил ей садиться на мотоцикл и потребовал наконец-то взяться за ум, получить специальность, найти своё место в жизни. Молодая вдова, которой осталась на вечную память одна только фамилия, за ум взялась. И, похоже, взялась крепко.

Вот тогда она, судя по всему, и стала осваивать интересующую специальность — этакой «дамы плаща и кинжала». Так считал отец Лёвы Марк, который безуспешно пытался расстроить их мезальянс. Но жениху было безразлично, чем занимается любимая. Он был готов отдать ей не только государственную тайну, но и всю кровь по каплям, всю свою жизнь.

А Сибилла ничего и не требовала. Она была для Райникова только женой, матерью его детей и многообещающим учёным-этнографом. И одновременно — неутомимой, гениальной в своём роде любовницей, будто нарочно скрывающей под скромными одеждами свою вызывающую красоту.

Проезжая украшенное к праздникам Одинцово, стараясь не зацепить никого из компании подвыпивших молодых людей, Райников вспоминал лазурное Эгейское море, колышущийся от сильного ветра тент. И Сибиллу за столом — в очках-авиаторах, в соломенной шляпе и коротком белом халатике, с морскими ракушками в ушах и на шее. И он, преданный, как пёс, сидит напротив, в таких же очках и в халате, только без шляпы.

Сидит и ждёт, когда они, выпив коктейли, поднимутся в свой люксовый номер, чтобы там медленно развязать пояса халатов и спрятать очки в футляры. Потом Сибилла небрежно отшвырнёт свою шляпу, и они займутся любовью в каком-нибудь неподходящем месте. Место это они начинали выбирать с утра, смакуя все подробности, предвкушая удовольствие и свежесть ощущений.

Постель Сибилла не жаловала, считала её скучной и пресной, как английская овсянка за завтраком. Она научила мужа исполнять хастл, раскованный танец, состоящий из откровенных поз и движений. Поначалу смущавшийся и устающий Лёва быстро накачал бицепсы, выполняя поддержки в зале, а после — в спальне. Мама, разумеется, ни о чём таком не знала, а покойный отец уже не мог ей рассказать.

Кровь вскипела, в висках застучало, и спать уже не хотелось. Райников включил магнитолу, приоткрыл ветровое стекло, и встречные автомобили завжикали, как пули. Шоколада больше не было, оставалась музыка, которой так много было в его жизни — и классической, и современной.

Закрылась дверь, он вышел и пропал,

Навек исчез, ни адреса, ни тени.

Быть может, просто что-то он узнал

Про суть дорог и красоту сирени?

Райников слушал Юрия Шевчука со странным, сладостным чувством — как раз тем самым, что всякий раз вызывал запах цветущей сирени. Странная песня, но для сегодняшнего душевного настроя невероятно подходящая. Надо будет скачать её, прослушать несколько раз. Может, и наизусть выучить получится, чтобы исполнять в компании…

Я замечаю, вижу — ты везде.

Лежишь печальным снегом на аллеях,

В листве сырой, в растрёпанном гнезде,

На мёртвых пулях и убитых целях…

Что-то слишком много про мёртвых и убитых… про печаль… не нужно! Хорошего-то в жизни больше было, не на что грешить. Чёрная «Волга» с шофёром, просторная дача, по весне утопающая в море той самой сирени. Крутая лестница, ведущая к узкому пляжу близ Москвы-реки, чаепития в беседке — с родителями, с дядиным семейством, где росли два его кузена — Арсений и Борис.

Отец сотрудничал с Первым Главным управлением КГБ, занимающимся внешней разведкой. Дядя Яша имел отношение к Восьмому, ведавшему шифрованной секретной перепиской, в том числе и разведки с зарубежными резидентурами. Дядина жена работала в Десятом, архивном, Управлении. И только Дора Львовна, жена Марка, к Комитету никакого отношения не имела и много лет заведовала обычным роддомом в Москве. Более того, она тяготилась своими связями с представителями столь одиозного ведомства. И только огромная любовь к отцу заставляла маму общаться с подобной публикой, блистать на приёмах, встречать гостей.

Приходили соседи — такие же труженики «конторы». Жарили шашлыки, пили французское вино, пели под гитару песни Высоцкого и Визбора. Лёва Райников не знал никакой другой жизни. Не представлял, как можно ехать в школу на автобусе, а то и просто топать пешком. Три языка, фортепьяно, скрипка, уроки этикета и танцев, занятия теннисом и даже фехтованием, а также насыщенная школьная программа отнимали практически всё время.

Лёву с детства готовили для дипломатического поприща, чтобы шёл по стопам отца и деда. Из принадлежности к советским спецслужбам особого секрета не делали — это позволяло строить карьеру гораздо быстрее и надёжнее. В Москве Райниковы занимали пятикомнатную квартиру, где на стенах висели фотографии известных политических деятелей, артистов, спортсменов. С ними доводилось встречаться старшему поколению семейства. И Лёва не мог даже представить, что другие дети живут совсем не так.

Его день был расписан буквально по минутам. Несмотря на молодость, он уставал, постоянно находясь в жёстком корсете правил, по которым полагалось жить. Ни о каком футболе во дворе или компаниях в подворотне не могло быть и речи. Неподходящих друзей родители боялись, как огня, и сами выбрали Лёве товарища — чернявого живчика Артура Тураева.

Отец Артура, правда, неродной, делал блестящую карьеру сначала в районном, а потом уже и в городском советском аппарате. К тому же Альберт Говешев имел родственников в Венгрии, а, значит, считался настоящим европейцем, которому следовало подражать. Фамилия Альберта раньше звучала иначе, но постарались переделать на русскую — и вышло не очень удачно. Не только Артур, но и его младший братишка Арнольд, родной сын Говешева, были Тураевыми по матери.

Нора давно уже переехала в столицу из Казани, где принадлежала к местному бомонду. Её отец, оперный певец, стажировался в Италии, что приводило в восторг Лёвину маму. Сама Нора стала пианисткой, но по специальности работала недолго. После свадьбы с Альбертом Говешевым она навсегда стала только домохозяйкой, которой ни о чём, кроме благополучия семейства, думать не полагалось.

Эти два клана были будто созданы друг для друга. Только вот не было там дочерей; а, значит, невест для мальчиков приходилось искать на стороне. Правда, в определённом возрасте молодое поколение, как это часто бывает, взбунтовалось, заявив, что жениться станут, на ком сами захотят. И настоятельно попросили предков не совать носы в их дела.

Сначала Артур, а потом и Лёва благополучно потеряли невинность в летних весёлых походах, будучи ещё школьниками. К двадцати четырём годам каждый из них имел весьма солидный опыт непринуждённого общения с девушками. Те, в основном гонялись за Артуром, хотя и о Лёве не забывали. Родной отец Тураева к тому времени занял один из высших постов в новой России. И потому сын, пусть даже выросший в чужой семье, мгновенно стал лакомым кусочком и вожделенной добычей.

Пока Лёва жил в свободном союзе с Дашей Гавриловой из своей студенческой группы, Артур женился на соблазнённой им малолетке Марине Бревновой, и даже родил сына Амира. Того самого, что потом уехал с матерью в Европу и не пожелал ничего знать ни о своём отце Артуре, ни о бабушке Норе. Молодой папаша тогда не вылезал из загулов. Бывало, что за один вечер ублажал нескольких красоток, не особенно интересуясь их возрастом.

Ничему его не научила история, когда вдруг выяснилось, что хрупкой блондинке с сетью голубых жилок на висках, дочери депутата Верховного Совета Марине всего пятнадцать, и она беременна от Артура. Таким образом, если юноша не хочет прослыть совратителем малолетних, он должен жениться. Девочка аборт делать не хочет — это может повредить здоровью. Да и вообще грешно губить невинного младенца…

Лёва был свидетелем на свадьбе Артура, а после они поменялись местами. Так решили давно, и слово, как всегда, сдержали. Жених был свиреп, как пёс Цербер, и сквозь зубы клялся изменять Маринке со всем, что шевелится, минимум по пять раз на дню. Его отец на регистрацию, естественно, не прибыл, и Нора с Альбертом на протяжении всей церемонии сгорали от стыда.

С тех пор Артур только пил и дрался, причём серьёзно, до тяжёлых травм. И Лёва удивлялся, как человеческий организм может всё это выдерживать. Рождение сына, похоже, не произвело на молодого отца никакого впечатления. Они сразу были чужими, и только ради Норы Артур как-то проявлял родительские чувства.

В их окружении никто не строил иллюзий насчёт долговечности брака Тураевых. Нора считала деньки до тех пор, когда Марине исполнится восемнадцать, чтобы выбить из рук непрошенных сватьев все козыри. Но матери Артура не пришлось поспособствовать разводу — Марина сбежала сама, прихватив маленького сына. И уже из Германии заявила, что не желает иметь с этим подонком ничего общего. Сразу вспомнила и пьянки, и драки, и измены — как будто раньше ничего о них не знала.

Истинная причина выпирала, как яйца бульдога. Артур теперь не был «сынком», он стал сыном. Сыном человека, которого в ту пору могли даже расстрелять. И не отрёкся от него. Нора Мансуровна едва уговорила Артура сохранить её фамилию, а он хотел демонстративно вернуть отцовскую. За такую недальновидность молодой юрист мгновенно лишился места в сырьевом Министерстве, а после его уже не брали даже в занюханную контору на нищенский оклад. Ходатайства отчима тоже оставались неуслышанными — мэр не пожелал портить отношения с Президентом.

Нашёлся всего один человек, не пожелавший дудеть в общую дудку — судья из Химок Гавриил Степанович Старшинов. Он-то и пригрел у себя бывшего практиканта, вернув ему, пусть не нацело, веру в людей. С тех пор Артура как подменили — он ни разу не напился, не подрался, не валялся на ковре с несколькими шлюхами сразу. Повзрослевший, даже постаревший ещё до тридцати лет, он смотрел на всех глазами цвета горького чёрного кофе; и улыбка очень редко, совсем ненадолго трогала его сухие губы.

Но до тех пор в его жизни появилась Сибилла Силинг. На новогоднем дипломатическом приёме она сопровождала своего отца Харальда Юхансона. Тот на всю жизнь остался вдовцом Кармен-Кристины Вальдес, и других женщин для него не существовало. Сухопарый, голубоглазый, с редкими рыжеватыми волосами и выпирающей нижней челюстью, он ходил прямо, печатая шаг, и голову держал так, будто на ней была корона. Неизменные очки в золотой оправе и старинный фамильный перстень на руке дополняли полусказочный образ Харальда, внушали уважение к нему.

В его доме царил настоящий культ покойной Кармен. Она улыбалась с фотоснимков и портретов, её голос звучал из динамика магнитофона, а после всё это перекочевало в файлы компьютера. Говорить о Кармен Харальд мог часами — если, конечно, располагал временем. Он неплохо рисовал, и главными его моделями были жена с дочкой. Сибиллу отец обожал, хоть и обращался с ней подчёркнуто сдержанно. И она, частенько подтрунивая над «старичком», с трогательной заботой обихаживала его. Готовила, стирала, отстранив прислугу, лечила во время болезни; и на приёмах сопровождала, как верная жена. Надо сказать, из них получилась блестящая пара — несмотря на разницу в возрасте.

… Райников вздрогнул, заметив на обочине трассы гаишника с жезлом, в форме, и внешне ничем не примечательного. Но рядом не было ни пикета, ни даже машины ДПС. Райников закусил губу, весь подобрался, как перед прыжком в ледяную воду, понимая, что останавливаться нельзя. Он ничего не нарушил, а, значит, готовится провокация или нападение. Нужно гнать до первого же поста и только там остановиться, если сейчас этот амбал в салатной светоотражающей накидке взмахнёт жезлом.

Но амбал тормознул кого-то другого, и Райников, вытирая пот со лба, перевёл дух. Хорошо, что Сибилла не видит, — вот бы посмеялась! Она-то, кажется, ничего в жизни не боится. С ней бы посоветоваться после Артура; так неизвестно, когда вернётся. И уж точно скажет, что на хрен решать чужие проблемы, да ещё какие — бандитские!..

Тот приём был в стиле «самый формальный», и Марк Райников долго искал фрак для сына, так как в пиджаках туда не пускали. В конце концов, фрак, галстук-«бабочку» и чёрные лаковые туфли взяли напрокат. Любое дело требует тренировки, чтобы не пропали навыки, и потому отец старательно готовил сына к отъезду в Грецию. Он не упускал случая, чтобы проверить, усвоил ли Лёва тонкости поведения в высшем обществе. Кроме того, сына требовалось срочно женить — этого требовали условия командировки. Даша, конечно же, обрадовалась и занялась предсвадебными хлопотами.

Они подали заявление, и к моменту начала кремлёвского приёма до регистрации оставался месяц. Но всё Дашино счастье рухнуло в тот миг, когда на представительском «Вольво» с расчехлённым флагом Швеции пожаловал господин Юхансон в сопровождении дочери.

Сибилла появилась в зале, и тотчас рядом с ней потускнела позолота, померкло море огней, и весь громадный зал словно съёжился. Молодая женщина была в длинном платье голубого с изумрудным отливом бархата, и великолепном бриллиантовом колье. Но даже эти украшения не могли поспорить с её светящимся изнутри лицом, с похожими на звёзды глазами. Меха и перчатки до локтя были выдержаны в одной серебристой гамме. Вела себя Сибилла сдержанно и скромно, как всегда на людях, и будто бы стеснялась слишком уж откровенного декольте.

Сибилле не требовалось соблазнять мужчин голым телом и откровенно-призывными жестами. В её вежливо-равнодушном взгляде не было ничего от желания понравиться. Она стала бы главной здесь, появившись в монашеском одеянии или в рубище нищенки — такова была сила обаяния этой величественной Снежной Королевы, почтившей своим присутствием реальный мир. Но всё-таки под её персиковой кожей струилась живая кровь, и Льву Райникову захотелось дотронуться до её тёплого локтя над бархатной перчаткой.

На приёме собрались все мало-мальски значимые дипломаты. Присутствовали министр иностранных дел, дуайены, вновь прибывшие послы, секретари и атташе, и ещё масса разного народу со Смоленской площади и из посольств. Среди гостей было много кадровых дипломатов с огромным опытом работы. Многие благоволили к молодому перспективному коллеге, кое-кто из них даже посещал ту самую дачу в море цветущей сирени.

Один из аккредитованных в Москве финнов между прочим шепнул Райникову, что ослепительная блондинка в собольем палантине вовсе не жена Юхансона, а его дочь. Она — этнограф по образованию, занимается Азией и Африкой. Много времени проводит в командировках и имеет степень магистра. Кроме того, финн добавил, что женщины терпеть её не могут, потому что страшно завидуют красоте и шарму.

Отец зорко следил за Лёвой, и тот словно бы сдавал экзамен. Демонстрировал, что может вести себя безупречно на столь важном приёме, который почтил своим присутствием первый Президент России — тогда ещё крепкий и энергичный. Райников-младший, конечно, не удостоился высочайшей аудиенции, а вот Сибилла перебросилась с главой государства несколькими любезностями.

По-русски она говорила неплохо, но чувствовался акцент вроде прибалтийского, что придавало сказанным словам ещё большую прелесть. Сам Лёва Райников в тот вечер познакомился со многими коллегами из разных стран, а также с их жёнами. Ему пришлось продемонстрировать знание аж пяти европейских языков, включая греческий, и намотать по скользкому паркету парадного зала не один километр.

Отец всегда находился неподалёку, расточал комплименты дамам и вполголоса беседовал с мужчинами о чём-то серьёзном; в то же время от не упускал отпрыска из виду. Судя по выражению лица, папаша был доволен Лёвой. Но вскоре ему пришлось жестоко разочароваться в своём наследнике…

… Телефон доиграл скрипичную мелодию, и Лев поспешно включил связь. Звонила мать, которая, как он и думал, проглядела в темноту все глаза. Свинья он всё-таки, неблагодарная свинья! Отца уже нет, но хоть маму-то нужно поберечь, не болтаться ночами чёрт знает где!..

— Лёва, ты в Москве сейчас? — осведомилась Дора. Она сегодня виделась с сыном, и поэтому не поздоровалась.

— Почти в Москве. Скоро приеду — завтра рано вставать. Пять визитов осталось. Но на сегодня — шабаш! — бодро отрапортовал Райников.

Если даже сейчас их слушают, пусть теряются в догадках, у кого из многочисленных приятелей он оставил или потом оставит дискету. А мог ведь и дома, в Министерстве в сейф положить — почему нет? Поводим немного их за нос, а завтра видно будет.

— Лёва, я на твоём месте всё-таки девчонкам больше внимания уделила бы! Раз уж мать тебе не интересна, калоша старая, так хоть дочками займись! Я их накормила, когда из секций вернулись, и ещё несколько раз ужин подогревала!..

— Да еду, мам, еду, что ты, в самом деле! Я девчонкам ещё надоесть успею. Ну, всё, целую! Пока!

Райников давно уже обратил внимание на грузовую «Газель», которая шла за ним, будто привязанная, от Одинцова. Но как только он завершил разговор с Дорой и попробовал повнимательнее изучить «хвост», она юркнула в сторону Солнцева.

Опять показалось, трус ты чокнутый! И ведь, вроде, не слабак. Занимался горными лыжами, погружался с аквалангом, да и конный спорт предполагает кое-какие риски для здоровья и жизни. Хоть и в очках, а в обиду себя и своих дам не давал никогда. Не одного дебошира успокоил изящным восточным приёмом. А сейчас по-настоящему жутко, хотя вокруг пусто. Ну, мелькнёт несколько пар дальних фар — и снова темно. Будто нет рядом Москвы, и глухая тайга за окном — аж сердце стынет…

… Ещё на том шикарном приёме Лёва отметил, что Сибилла почти всё время стоит одна, если её отец куда-то отлучается. Похоже, Президент был единственным, кто обратился к красавице, тем самым отметив её, и лишь разозлил остальных. Дочь шведского дипломата существовала будто в вакууме. Когда она всё-таки осмеливалась приблизиться к очередной тёплой компании, люди тут же расходились. Сперва Лёва решил, что это ему просто показалось, или же у Сибиллы конфликт с кем-то из тех гостей. Но потом ситуация повторилась — раз, другой, третий.

Это было похоже на бойкот, которого Сибилла явно не ожидала — иначе просто проигнорировала бы приём. Кончилось тем, что на её прекрасных глазах показались слёзы, хотя сочные губы всё так же приветливо улыбались. Но улыбка не находила отклика, и оттого становилась жалкой, просящей.

Может быть, Лёва Райников в тот вечер ограничился бы только немым восхищением, чисто платоническим поклонением перед совершенством лица и тела этой женщины. Но поведение гостей возмутило его до крайности. Надев маску ледяной вежливости, он с закипающим раздражением осматривал поблёклых дам в драгоценностях и мехах, грузных и поджарых, но одинаково пожилых мужчин во фраках, белых «бабочках» и лакированных туфлях.

Сговорились они, что ли? Из-за чего можно так унижать человека, чуть ли не плевать ему в лицо? И ещё какого человека! Да без неё этот приём выглядел бы сборищем оживших восковых фигур из музея мадам Тюссо! Им бы поблагодарить Сибиллу за то, что украсила собой их унылые ряды! Так нет, действительно завидуют молодости и прелести, да и внимание Президента привлекла именно она — как же!..

Лучше всего у отца спросить — может, он в курсе? Интересно, что будет, если подойти к ней якобы совершенно случайно? Его же никто ни о чём не предупреждал, а улавливать намёки он не обязан. Конечно, у дипломата должен быть на лбу барометр, а на носу — флюгер. И работа его заключается как раз в том, чтобы наблюдать, делать выводы и действовать по обстоятельствам. Но сейчас Лёва ещё не находится при исполнении — он просто сопровождает отца.

Стараясь не привлекать к себе внимание, он заученным, слегка скользящим шагом приблизился к Сибилле. Та в полном одиночестве смаковала шампанское, прижимая локтем к боку расшитую жемчугом маленькую сумочку. Вблизи шведка показалась Лёве ещё привлекательнее, чем издали. Аромат пряных духов, влажный отсвет печальных глаз, волнующий грудной голос завершили дело — Лёва потерял дар речи и забыл не только выученные языки, но и русский.

Все собравшиеся, включая Райникова-старшего, демонстрировали Сибилле своё презрение. А Лёва, облизывая пересохшие губы, взирал на неё с обожанием. И безуспешно вспоминал, предполагает ли такой приём танцы. Недавно отпраздновали новый, девяносто третий год. И, значит, можно надеяться на что-то более интересное, чем постоянные переходы от одной компании к другой, когда то и дело рискуешь наскочить на официанта с подносом, уставленным бокалами.

— Вам так же скучно, как и мне? — спросила Сибилла, когда они представились друг другу и взяли себе по лёгкому коктейлю.

— Да. Признаться, я ожидал чего-то более увлекательного, — согласился Лёва, заметив, как умело и деликатно Сибилла взяла инициативу в свои руки. — Вы не знаете, будут ли сегодня танцы? Если да, то я счастлив буду пригласить вас хотя бы на первый. А лучше — на все сразу, потому что, кроме меня, вам здесь просто не с кем танцевать.

Райников, похоже, угодил Сибилле каждым своим словом, потому что грустные глаза её внезапно потеплели, а в зрачках вспыхнули золотистые точки. Она медленно раздвинула губы в улыбке, словно не веря своему счастью, и Лёва увидел изумительно ровные, белые зубы. На щеках Сибиллы заиграли глубокие ямочки.

Лёва смущённо, как невинный мальчик, потупил взор, и тут же вспотел под фраком и белой сорочкой. Огоньки бриллиантов на сильно открытой груди, то и дело меняющее цвет платье, узкий плетёный поясок на тонкой даже без корсета талии — всё это произвело на Лёву такое впечатление, что он захотел взять Сибиллу за руку и коснуться губами её щеки. Пока что только щеки… И обвить нетерпеливой рукой этот тонкий гибкий стан…

«Господи, какая пошлость!» — мелькнуло в голове и пропало. Лёва уже не видел ничего — ни испуганно-злого взгляда отца, ни брезгливо-высокомерных физиономий женщин, ни многозначительно-насмешливых гримас их мужей.

— Да, вы правы — развлекаться здесь не с кем.

Сибилла, словно невзначай, коснулась обнажённым плечом щеки по- щенячьи счастливого Лёвы.

— Я уже миллион раз пожалела, что пришла сюда. Давайте потанцуем в другом месте, если хотите. И не сегодня, а завтра. О'кей?

И Сибилла еле заметно подмигнула, сверкнув своим колье.

— В каком другом?

Лёва готов был идти на край света, но нужно будет что-то сказать отцу. Кроме того, у него есть невеста, с которой уже скоро свадьба… Вот уж некстати заварили всю эту кашу с регистрацией, но другого выхода не было. А теперь, возможно, и вовсе расстроится будущий брак, если они с Сибиллой встретятся где-нибудь в ресторане, при всём честном народе.

— На ваше усмотрение! — мило улыбнулась Сибилла. — Вы ведь знаете Москву лучше меня. Хороший ресторан с живой музыкой, танцполом, местной кухней и свободными номерами.

Последние слова Сибилла произнесла шёпотом, стрельнув голубыми искрами из-под длинных ресниц, и Лёва Райников окончательно потерял голову. В первые же минуты знакомства земная богиня намекает на интим — это ли не предел мечтаний?

Но тогда понятно, почему собравшиеся демонстрируют нежелание общаться с Сибиллой на равных. Похоже, что у неё репутация дамы полусвета, и приличная публика постоянно напоминает ей о столь непрезентабельном статусе. А Лёва видел только алмазные звёзды на мочках её маленьких ушей, как естественно вспыхивающие в золоте волос, умащенных маслом марокканского «железного дерева».

— Завтра… вы свободны? — хрипло спросил Лёва и подумал, что не мешает ещё чего-нибудь выпить.

Огромный, залитый ослепительным светом зал, натёртый до зеркального блеска паркет, зимний вечер за высокими окнами, перезвон кремлёвских курантов и долгий бой часов Спасской башни служили великолепными декорациями на сцене, где главные роли исполняли они с Сибиллой.

— После семи вечера?..

— О, да! — Сибилла, похоже, не любила долго кокетничать.

— Тогда приглашаю вас в ресторан отеля «Украина». Может быть, он и не самый лучший в Москве, но там мы сможем чувствовать себя спокойно.

Лёва знал, что в «высотку» на набережной Тараса Шевченко не завернут ни отец с друзьями, ни Даша Гаврилова со своей компанией, ни другие приличные господа юных и зрелых лет. Слишком уж тревожащие воображение слухи ходили по столице об этом отеле. Он был сплошь заселён кавказцами, которые никого не боялись и нагло, по-хозяйски приставали к любой появившейся там женщине.

Сибилла вряд ли была в курсе этого, и Лёва вовсе не хотел делиться ею с горячими джигитами. В целях безопасности следовало пригласить в их компанию Артура Тураева. Конечно, он явится без Марины, но это уже не важно. Главное, что в присутствии авторитетного среди тамошней молодёжи Артура никто не посмеет предъявлять права на Сибиллу. Правда, от близости белокурого чуда может загореться и сам Тураев, но Лёва для друга ничего не жалел. Пусть Сибилла сама решит, и если Артур ей понравится, вопросов не будет…

— «Украина»? В семь вечера? Это меня устраивает. Итак, распрощаемся ровно на сутки, и не будем провоцировать скандал. О'кей? — опять подмигнула Сибилла.

Она наклонила голову на бок, блеснув белыми зубками, и пошла навстречу своему чем-то озабоченному, раскрасневшемуся отцу. А Лев так и торчал, будто вкопанный, держа в руке пустой бокал, и воображал, какой шторм разразится сегодня дома. Если он встретится завтра с Сибиллой, то, вполне вероятно, загубит карьеру. Дашина семья тоже влиятельная, и уж там постараются проучить любвеобильного зятя по полной программе. Пока ещё есть время передумать, сославшись на неожиданно возникшую необходимость отъезда в командировку. Да что угодно можно наплести, не суть…

Но Лёва уже твёрдо знал, что не найдёт в себе сил отказаться от щедрого подарка судьбы. И завтра около семи вечера подрулит к высотному дому со шпилем, из окон которого открывается вид на «Белый Дом» — так теперь называли бывшее здание республиканского правительства, ставшее резиденцией парламента.

Очень престижная панорама, и потому в «Украине» не стыдно посидеть… и полежать… даже с дочерью шведского дипломата. А ведь она повидала на своём веку немало, и удивить её трудно. Он будет ждать, готовиться, не спать всю ночь. Нужно прихватить с собой стимуляторы — на тот случай, если от волнения покинет мужская сила.

Сибилла принадлежала к тому типу женщин, которым вовсе не обязательно быть красавицами. Даже имея посредственную внешность, такие счастливицы стоят в центре мира. Энергии земли, воды, огня и воздуха, всех четырёх стихий, переполняли Сибиллу, преображаясь в мощное поле притяжения. Ни внешность, ни деньги, ни возраст дамы не имели значения, когда мужчины попадали в это мощнейшее вихревое поле, парализующее волю и разум.

А Сибиллу природа одарила сверх всякой меры, прибавив к женскому обаянию ещё и красоту, и ум, и смелость, и рассудочность. Потому, вероятно, она не знала поражений. Не было такого мужика на всей Земле, который бы не попался в её сети. А Лёвке Райникову было тогда всего двадцать четыре, и он не так много ещё повидал в жизни…

Прошло всего два дня, и он, провожая тёмным январским утром «Сааб» Сибиллы около ступеней сталинской «высотки», уже точно знал, что свадьбы с Дарьей Гавриловой никогда не будет. Правда, в те дни он не мечтал о том, чтобы пойти по венец с Сибиллой Силинг; просто он хотел всегда быть свободным для неё.

Для их первого ужина Сибилла выбрала ярко-оранжевое платье-коктейль, похожее на язык пламени, и это пламя спалило его навеки. Даже теперь, спустя четырнадцать лет, перехватывало дыхание. И снова приходила мысль, что он, лев Райников, прожил жизнь не напрасно, раз сумел ухватить и удержать такую женщину…

Танцевала Сибилла превосходно, и в каждом её движении чувствовала прирождённая испанская грация. Рядом с ней меркли и молодые девчонки, и искушённые дамы. Она одна царила тем вечером в ресторане, и всем это казалось естественным.

Сибилла меняла партнёров — сначала танцевала с Лёвой, потом — с Артуром, потом — с кем-то ещё, и как будто не знала усталости. На её груди сверкало узкое, похожее на змейку колье из жёлтых бриллиантов, а разрез платья открывал в танце стройные длинные ноги. Безупречная сухощавая фигура, модельный рост, смуглые щёки с естественным румянцем, пронзительные светлые глаза под угольно-чёрными бровями — всё это смешалось перед восхищённым взором Лёвы Райникова. А потом рассыпалось, как фейерверк, — во всю ширину неба…

Но даже не красота оказалась главным аргументом для Лёвы, а живое умное лицо, молниеносная реакция, разящие наповал реплики, потрясающая эрудиция по широкому спектру проблем. Райников знал, что больше никогда и нигде не встретит такую женщину, и удивлялся, как мог столько времени трахаться с Дашей Гавриловой — смазливой, но самой обычной, как тесто без соли и сахара. И не только трахаться, а даже планировать общих детей, иметь намерение вручить ей свою судьбу на долгие годы!..

В тот вечер Артур не скрывал своих планов относительно Сибиллы, но Лёва парил где-то в облаках над Москвой, с жалостью озирая серый тоскливый город. Золочёный каблучок сирены прочно вонзился в его размякшее от страсти сердце. Теперь эта женщина могла делать с ним всё, что угодно, ни в чём не встречая отказа.

Именно такой муж был нужен «даме плаща и кинжала», и потому она, не теряя времени, взялась за дело. Парня до нужной кондиции довела, теперь следовало нейтрализовать его семью, а также родственников опостылевшей невесты. Но без мужчины дама слаба, и Сибилле потребовалась помощь рыцаря, каковым явил себя Артур Тураев. Они быстро столковались, вместе принимая душ после бурной ночи, в том же самом отеле «Украина».

Начинать следовало с Даши, которая вовсе не собиралась уступать любимого шведской шлюхе. Артур же имел свой интерес. Ему хотелось почаще встречаться с Сибиллой вот так, в дружеской компании. Блудливый женатик боялся, что желанная блондинка упорхнёт с новым кавалером, получив поворот от Лёвкиных ворот. Артур решил пока делить вакханку с другом, а там, чем чёрт не шутит, вдруг да удастся развестись с Маринкой? Не век же с ней пыхтеть!..

Артур и придумал тот жестокий, но очень действенный трюк. Лёвкину свадьбу отменять не стали, чтобы не нервировать раньше времени его родителей. Бремя ответственности за разрыв предполагалось взвалить на осточертевшую невесту, которая никак не желала уходить по-доброму. Лёвка должен был оставаться чистым перед семьёй и начальством, но в то же самое время избавиться от ненужного брака.

Ближе к середине февраля молодые готовились навестить «Грибоедовский» дворец. Несчастный Лёвка старался не думать о будущем, во всём положившись на друга. И друг его не подвёл.

В день свадьбы все собрались у Райниковых. Будущая Лёвкина тёща, властная дама с грудью-печью и зычным голосом, принялась распоряжаться у сватов, как в собственной вотчине. Она пожаловала к оторопевшим родителям жениха в длинном салопе с фигурным подолом, сшитом из норки сорта «голубой сапфир», к которому очень шли серьги с бриллиантами и эмалью небесного цвета. Полный палец украшало кольцо в стиле ар-деко, а на бархатном лиловом платье сияла внушительная брошь, само собой, сплошь алмазная.

Сверкая всем этим великолепием и наслаждаясь произведённым впечатлением, мадам Гаврилова уже в который раз проверяла, всё ли готово для торжественного выезда. Семиметровый «Кадиллак» должен был вот-вот подъехать к парадному в сопровождении других иномарок. Дарья в белом переливающемся платье с кринолином и волочившейся по коврам фате, шелестела вплетёнными в причёску цветами, то и дело меняла украшения, вертелась перед огромным зеркалом. И вдруг она выбежала в гостиную, двумя пальчиками подобрав подол.

— Ма-а-ама! Лёвчик букет забыл привезти! Ну, ты же обещал!

— Что?.. Я обещал? — Райников, ослепший и оглохший от горя, чувствовал себя приговорённым к смертной казни.

И уже не был уверен, что друг сможет его в последний момент освободить. Лёва видел перед собой эшафот — ковёр во Дворце бракосочетаний. И палача с трёхцветной лентой через плечо — ту самую заведующую, что будет их регистрировать. Вроде бы Артур действительно говорил, что Лёвка взял на себя доставку букета, но за ним ни в коем случае не ездил. Несчастный жених выполнил распоряжение, не понимая, зачем всё это нужно. И теперь он стоял перед разгневанной тёщей, опустив голову, как провинившийся первоклассник перед строгой училкой.

— Я… Я закрутился вчера вечером… Меня в Министерство срочно вызвали. Но я мигом, сейчас! Ещё время есть!

— Ну и болван же ты, сынок! — Тёща ударила Лёвку словами, как обухом по голове. — Вот, значит, с чего ваша семейная жизнь начинается! Господи, помилуй! А потом, когда папочки рядом не будет, сам и шнурки, небось, не завяжешь? Если бы мы твоим слово не дали, я первая выступила бы против свадьбы, честное слово! Дарья, ну что ты в нём нашла? Это же кисель, а не человек! Его же дор сих пор с ложки кормить надо. Пусти его сейчас за букетом, он вообще потеряется…

— Я в момент слетаю! — подскочил Артур Тураев — свежий, гладко выбритый, в смокинге с чёрной «бабочкой» у ворота. — Езжайте, а я букет прямо во дворец доставлю. Кстати, мы вместе его и заказывали, дорогу я знаю. Не нужно только нервничать по пустякам, Нина Ивановна! В такой-то день! Ещё столько предстоит, а у вас уже давление повышено! Езжайте, а я мигом! Кину Даше букет прямо у двери, вот увидите…

— Ну ладно, — проворчала Нина Ивановна. Она не очень-то доверяла Артуру и в то же время понимала, что другого выхода нет. Вряд ли лучше него кто-нибудь из собравшихся управится, тем более времени в обрез.

Тураев на лифте съехал вниз, во дворе открыл свой новенький «Гелендваген». И, обдав прохожих веером снежно-соляных брызг, вылетел за шлагбаум. Но Лёва ещё не знал, что задумал друг, и считал себя уже окольцованным. Неужели Артур хочет опоздать, оставить Дарью без букета, и таким образом сорвать свадьбу? Не похоже на него, не такой наивняк. Букет и во Дворце купить можно, там салон недалеко. А то, бывает, тётки прямо у дверей торгуют. Похоже, ничего умнее Артур не придумал, и придётся забыть о прекрасной Сибилле.

Она почему-то не хотела, чтобы Лёва женился на Даше. Значит, сама имеет на него виды — без вопросов. Но если сегодня церемония состоится, Сибилла долго ждать не станет. Тот же Артур её запросто уведёт. Наверное, потому затеял эту байду с букетом. Вроде, и помогал, но, извините, не вышло!

Огромный свёрток в упаковочной бумаге, как Артур и обещал, прямо у дверей Дворца полетел Даше в руки. Нина Ивановна погнала брачующихся вверх по лестнице, чтобы они успели отдышаться и привести себя в порядок. Сама она, устроившись в кресле напротив входа в зал, принялась разворачивать слишком уж большой свёрток, надрывно проклиная дурака-зятя и его черномазого приятеля, которые не сумели выбрать нормальный свадебный букет из флёр д'оранжа и мелких розочек.

Лёвка, который шёл из туалетной комнаты, как бычок на заклание, вдруг услышал истошный вопль Нины Ивановны и бросился вперёд. Она голосила так, что сбежались другие пары, их родственники и сотрудники дворца. Дашин важный, грузный отец, растерянно хлопая глазами, поддерживал в кресле рыдающую жену, которая вместо свадебного букета только что извлекла из упаковки похоронный венок с чёрно-золотым бантом. Собравшиеся издали на диво слаженный стон, а после сделалось так тихо, что звучащий за дверью марш Мендельсона показался очень уж громким и совершенно неуместным.

— А-а-а-а-а! Забирай, придурок!

Нина Ивановна отшвырнула от себя венок, словно ядовитую змею. Артур легко его поймал, повесил себе на локоть и подмигнул оторопевшему Лёвке.

— Ну, хватит! Достаточно! Да чтобы я после этого хоть на секунду здесь осталась! Дарья, поехали домой! Другого найдёшь! И выйдешь замуж по-людски. Платье твоё не зависится, небось!..

— Ну, мама… — попробовала возразить дочь, за что получила увесистую затрещину.

Собравшийся народ бурно обсуждал происшествие. Одна пара едва не пропустила свою очередь, увлечённая вспыхнувшим скандалом. Родители Лёвы наперебой пытались убедить сватью, что, скорее всего, флористы просто перепутали заказы, и можно будет потом отсудить компенсацию.

— Примета плохая — не будет счастья, — перешёптывались вокруг, а для Льва Райникова эти слова звучали золотой симфонией. Он понял всё и еле сдерживался, чтобы прилюдно не пожать Артуру руку.

Даша рыдала, прикрыв ладонью щёку, и сквозь слёзы выкрикивала, что во всём виновата именно мать. Она слишком сильно обижала Лёву, считая его низшим по рангу, а он тоже не деревянный.

— Да плевать мне, случайно или нарочно! — вопила Нина Ивановна, не слушая никаких уговоров. К ней даже вышла заведующая, но всё это не помогло. — Да чтобы после такого знамения под венец идти?! Спасибо, Боженька, спасибо, всемилостивый! Вразумил нас, грешных! Короче, отбой! — Нина Ивановна схватила Дарью за локоть и потащила к выходу. — Не бойтесь, сама всё отменю и утрясу! Заплачу даже за такое счастье… Чтобы вас больше никогда не видеть! И уж, будьте покойны, все люди узнают, как вы доченьку мою одарили, чего пожелали ей, голубушке… Да будьте вы прокляты вместе с вашим недоноском! Получите то, что нам сулили!

Нина Ивановна тогда ещё не решалась оскорблять лично Артура, хотя на языке у неё вертелись разные обидные слова типа «чурка», «ишак» и «урюк». И от невозможности высказаться по полной программе в сей тяжкий миг она осатанела до пены на губах. Лёва, наблюдая это, с ужасом подумал, что венок может потребоваться самой Нине Ивановне, и тогда они с Артуром станут убийцами.

— Венок я забираю, — шепнул Тураев другу. — У меня как раз приятель доширялся — сейчас еду хоронить. Ты прикинь, какая разница получилась. Потом сочтёмся.

— Я вижу, жених не сильно расстроился, — заметил Марк Райников. — Что же ты раньше не отказался в этот брак вступать? Не поехал бы в Грецию? Да! Страна НАТО — мало ли что? Но разве в других подразделениях места для тебя не нашлось бы? Только в расходы ненужные да в скандалы вогнал обе семьи…

— Похоже, этой свадьбы не хотел никто, — согласился с несостоявшимся сватом Сергей Сергеевич Гаврилов. — Кроме, может быть, Дарьи. Да и то только потому, что она молодая и глупая. Помимо вашего Лёвы она и мужиков-то не знала. Не с кем сравнивать было — только и всего. Давайте, раз уж так вышло, разойдёмся миром и позабудем всё, не то погрязнем в упрёках и сварах…

— А я, Серёженька, не хочу забывать! — взвилась до потолка Нина Ивановна. — Осрамили нас на всю Москву, а ты позор забыть хочешь? Да на тебя теперь в любом приличном доме станут пальцами показывать, в каждом салоне кости перемоют. Дочерью твоей побрезговали, а ты давай, подставляй левую щёку! Пускай ещё врежут! Я всё не верила, что про него, — Нина указала на Лёву длинным алым ногтем, — болтают. Не по рылу ему, казалось. А теперь вижу — правду народ говорит. Пока мы, высунув языки, к свадьбе готовились, ваш Лёвушка с гулящими девками по ресторанам таскался. Молчи! — заорала Нина Ивановна на Райникова-младшего, который, вспыхнув и сжав кулаки, шагнул к ней. Он намеревался если не ударить зарвавшуюся хамку, то уж точно оскорбить. — Заткни хлебальник, гад, или я сейчас при всех её имя назову и расскажу, чем эта особа занимается в Москве! И не только в Москве, между прочим! А отец-то у неё приличный — говорят, потомок короля Карла, который в Полтаве с Петром воевал. А воспитал… — Нина Ивановна безнадёжно махнула рукой. — Сергей, Даша, пойдёмте отсюда. Пускай венок этот себе на погребение забирают. Их придурок обязательно плохо кончит, если останется с той шпионкой. Ему этот знак был, не нам. У нас совесть чистая. Не реви!

Нина бесцеремонно, как в детстве, вытерла дочери нос. Дарья надрывно рыдала.

— Нужны тебе объедки посте потаскух всяких? Да мы тебе иностранца найдём, хочешь? У меня на примете есть один. Он, правда, португалец, но ничего, всё ж таки Европа! Или вот ещё один — украинец, но давно осел в Канаде…

А Лёва Райников тогда, похоже, и впрямь сошёл с ума. Не заезжая домой, прямо из дворца, в свадебном костюме, он заехал в салон и купил большую корзину с дорогой композицией из белых роз, резеды и какой-то длинной острой травы. Потом поймал такси, поставил корзину на заднее сидение и отправился к Сибилле — в ту самую квартиру на Тверской, где они потом подолгу жили вместе. Поднялся в лифте, прижимая к себе корзину, робко подошёл к двери, похожей на плитку шоколада.

Отворила ему экономка Амалия, которую Юхансон возил с собой по всему миру. И, похоже, жил с ней безо всяких для себя обязательств. Амалия уже знала Лёву Райникова и поэтому, увидев его, заученно улыбнулась.

— Добрый день! Фру Сибилла сейчас принимает ванну. Она освободится примерно через полчаса. Можете подождать её здесь или приехать попозже. В цветах есть ваша визитка?

— Нет. Я подожду. — Лёва действительно не предполагал, что сделает через минуту.

Амалия ушла, плотно прикрыв двери и оставив нарядного Лёву с его корзиной. Он немного побродил по просторной гостиной с окном-фонарём. Понаблюдал, как по улице метёт февральская вьюга вдоль Тверской, а потом вдруг удивился — неужели свадьбы не будет?.. Ситуация разрешилась неожиданно легко, хотя сам он до такого никогда не додумался бы. Это проделки именно Тураева, который, кроме всего прочего, болезненно воспринимал такие вот вынужденные браки.

Всеми силами своей страстной души Артур ненавидел родителей, желающих любой ценой выдать замуж дочерей. «Хоть бы подумали, как потом их чадо будет жить дальше! — негодовал он, горячо жестикулируя и сверкая налитыми кровью глазами. — Ведь будет всё время рядом с человеком, который терпеть её не может!..»

Вспомнив эти слова друга, Лёва вскочил, как ужаленный. Он почему-то решил, что нужно поторопиться. Иначе сроки затянутся, Сибилла уедет из Москвы, а после Артур разведётся с Мариной и вступит в борьбу с ним. Правда, Амиру нет и года, брак вряд ли расторгнут в ближайшее время, но решающий шаг всё равно надо сделать сегодня. Тогда, по крайней мере, он будет знать о реакции Сибиллы на своё предложение, смысл которого понятен всем мужчинам и женщинам без всяких пояснений.

Он знал, где помещается ванная, потому что сам несколько раз принимал там душ по утрам. Сибилла предлагала тогда освежиться вместе, но Лёва почему-то постеснялся, а теперь ругал себя за это. Надо быть раскованнее, смелее, проявлять побольше изобретательности в сексе, чтобы любимая не заскучала, как тогда, на приёме.

Сибилла никогда не запирала дверь в ванную — после давней травмы головы врачи запретили ей делать это. Помощь, в случае чего, должна была прийти как можно скорее. Не изменила она этой привычке и сегодня. Когда Лёва, в свадебном костюме, с бутоньеркой в петлице и корзиной цветов в руках толкнул плечом дверь, Сибилла как раз придирчиво разглядывала изящно вскинутую вверх ногу. В руке у неё Лёва заметил дамскую бритву, и удивился тому, что вода в ванне белая.

— О-о, Бог мой!

Сибилла радостно округлила прозрачные глаза. Её лицо было покрыто мельчайшими росинками пота, и Лёва захотелось поцеловать каждую капельку. Без макияжа Сибилла показалась ему ещё более очаровательной, бесхитростной, даже беззащитной. Она быстро спрятала бритву в складках непромокаемой шторы и опустилась поглубже под воду — не столько от стыда, сколько от желания пококетничать.

— Ты откуда такой пышный? Вроде бы собирался жениться?

— Да, я с собственной свадьбы.

Лёва почувствовал себя смешным и жалким в запотевших очках, с мокрым лицом и съехавшей на бок «бабочкой».

— Поздравляю! — немного нараспев произнесла Сибилла, и Лёва с радостным трепетом отметил, что в глазах её мелькнула тень. — Пришёл попрощаться? Мы могли бы встретиться и попозже, малыш…

— Для этого — да. Но я приехал за другим.

Райников поискал, куда бы поставить корзинку. Сцена, конечно, получилась дурацкая, но любовь даже солидных людей делала безумными.

— Зачем же? — с самым искренним интересом спросила Сибилла и даже приподнялась из белой воды. «Она разнежилась в ванне и не управилась бы за полчаса, — отметил Райников. — Я правильно сделал, что поторопился…»

— Я хочу, чтобы не состоявшаяся сегодня свадьба стала нашей с тобой, Сибилла. Получился скандал, который, похоже, разрядил обстановку. Жаль только Дашу, которая действительно любит меня. Но именно поэтому я не хочу портить ей жизнь, не хочу притворяться. Она ещё молода, её отец занимает высокую должность, так что в женихах недостатка не будет. Надо было нам расписаться пораньше, но чего уж теперь?..

— Ты делаешь мне предложение? — улыбнулась Сибилла совсем по-детски, словно на Рождество обнаружила в повешенном у двери носке желанный подарок. — Неужели из-за меня расстроилась твоя свадьба? Ты говорил, что не женатых не выпускают для работы в Грецию. Значит, ты и выгодного назначения лишился? И тоже по моей милости? Не много ли почёта для скромной вдовы байкера?

Сибилла приподнялась в ванне, дав Лёве возможность полюбоваться белыми жемчужинами воды на своей смуглой коже. Райников зажмурился, изнемогая от желания поймать губами её сосок, похожий на бутон кремовой розы.

— Для тебя не может быть много почёта, любимая!

Лёва, неожиданно для себя, встал на колени, на мозаичный влажный пол. Потом схватил тонкую руку Сибиллы и сжал её так, что хрустнули пальцы.

— Только не мучай меня, не тяни! Скажи сразу — да или нет. Иначе я сойду с ума, терзаясь, разрываясь надвое! Я понимаю, ты не любишь меня, не можешь любить… Я не достоин тебя, но всё же смею надеяться… Только не молчи! Не проси времени на раздумья! Ты ведь принимаешь решения мгновенно, ни с кем не советуясь. И ты уже сейчас знаешь, что сказать. Так ответь, Сибилла! И я или уйду навсегда, или навсегда же у тебя останусь. Ведь ты свободна. После гибели мужа ни с кем больше не стояла у алтаря. Я окрещусь, мы обвенчаемся по лютеранскому обряду. Я сделаю всё, что ты пожелаешь, и в этом пойду против воли родителей. Мне уже двадцать четыре, и я вправе выбирать себе жену. А карьера? Ничего, не пропаду в этом мире. Особенно если рядом будешь ты!

— Да, я действительно уже всё решила, — так же нараспев, с пикантным акцентом, промолвила Сибилла. И Райников впервые удивился, что она так хорошо знает русский. — Ты многого обо мне не слышал, милый, и сейчас я не настроена исповедоваться. Подумай и скажи, примешь ли ты меня любую, отверженную и опозоренную, нищую и больную? А ведь я каждую минуту рискую потерять молодость и красоту, здоровье и жизнь. Я лучше других знаю, как зыбко всё в этом мире, как короток путь с вершины в пропасть. И если ты поклянёшься мне на крови, что не оставишь меня никогда, даже узнав обо мне самое постыдное, самое страшное, если готов разделить мою вину — тогда я согласна! Но предупреждаю тебя сразу же — подумай хорошенько! Разве нужна тебе жена со столь скверной репутацией? Сейчас ты возбуждён, по потом это пройдёт. И ты ужаснёшься, сообразив, что натворил под горячую руку!

— Нет, нет, Сибилла! Я готов сейчас же поклясться кровью! — У Райникова перехватило дыхание от этих грозных, величественных слов. — Что бы с тобой ни случилось… я не оставлю тебя. Я не стану слушать никаких порочащих тебя сведений, вне зависимости от того, ложь это или правда. Я готов узнать про тебя всё, что угодно, и сразу же забыть. Потому что всё на свете условно, а истинна только любовь! Если у тебя нет другого мужчины, с которым бы ты хотела пойти под венец, то я здесь и сейчас сжигаю за собой мосты. Я немедленно поклянусь!..

— С этим успеется. — Сибилла, обняв мокрой рукой шею Лёвы, легонько коснулась губами его лба. — Да у тебя жар! Ты бредишь! Я не желаю пользоваться твоим болезненным состоянием и вырывать клятву. Нет, я не отказываю тебе, ни в коем случае! Я просто хочу, чтобы ты вспомнил о родителях, о матери в первую очередь. О, как мне всю жизнь не хватало мамы, если бы ты знал! И я завидовала всем, кто мог обнять свою мать, поцеловать её, поговорить с ней, спросить совета. Не обижай свою маму, малыш. Я уверена, что она будет против. А отец — тем более. Они могут отринуть тебя, и я буду мучиться вечно!

— Я постараюсь им всё объяснить.

Райников так и стоял на коленях. Вода в ванне совсем остыла, но Сибилла не чувствовала холода.

— Они должны принять выбор сына ради его же счастья. Если я ошибся — отвечу сам, и буду судить себя жестоко. Но обращаться со мной, как с вещью, как с комнатной собачкой не позволю. Я их единственный сын, и вряд ли родители отрекутся от меня. Возможно лишь временное охлаждение, пока они не привыкнут, не смирятся с неизбежным. А, главное, они очень хотят внуков, — возбуждённо зашептал Райников. — Если у нас родятся дети, старики всё простят!

— Я тоже очень хочу детей, — призналась Сибилла, и мечтательная светлая улыбка скользнула по её губам.

Скользнула и пропала, но Райников всё же успел заметить, как вспыхнули материнской нежностью огромные глаза цвета персидской бирюзы.

— Но не знаю, как вести себя в семье. Всю жизнь меня воспитывали няни и гувернантки. Амалия заботится обо мне, как может. Но всё же это — не семья!

— Так давай создадим эту семью! Построим от фундамента по кирпичику! — радостно заорал Лёва. — Я понимаю, что это непросто. И даже наш с тобой брак потребует согласования в инстанциях, долгого ожидания. Но мы ведь пройдём через это, любовь моя?

— Пройдём! — как эхо откликнулась Сибилла. — Если ты не остынешь, когда выспишься, не возьмёшь свои клятвы назад, то пройдём. За своё счастье я привыкла бороться. Тогда, при мотоциклетной аварии, у меня случился выкидыш, и больше никаких шансов не было. Я предупреждаю, что внуки могут и не родиться сразу. А вдруг я вообще никогда не смогу забеременеть? Это ведь тоже возможно. И ты не должен упрекать меня в этом. Теперь ты всё знаешь!

Сибилла легко встала, обдав Райникова брызгами белой воды, не глядя, сорвала с серебристого крючка купальный халат. Лёва смотрел на неё сквозь запотевшие очки и видел силуэт мраморной статуи, который вдруг пропал под махровой тканью.

— Почти всё… Но это неважно. Сейчас тебе кажется, что я зря тяну время. Но после ты поймёшь, что должен был всё тщательно обдумать. Мы ещё не поклялись кровью, и потому обратная дорога для тебя открыта. Я вовсе не тот ангел, которого ты вообразил себе. Я могу быть чёрствой, равнодушной, жестокой. Я потребую от тебя таких жертв, на которые не каждый мужчина решится, как бы он ни любил. А пока нам нужно просто выпить, чтобы поддержать силы.

Сибилла нажала на кнопку у бортика ванны, и почти сразу же послышались торопливые шаги. Амалия приоткрыла дверь и тихо обомлела, увидев в ванной Райникова. Сибилла, в купальном халате, с капюшоном на мокрых волосах, нюхала розы, прижимая корзину к груди. Заметив гримасу на лице экономки, она расхохоталась, как напроказившая девчонка.

— Амалия, принесите нам вина! Допустим, красного сухого французского… И поставьте эту корзину в мою спальню. Не удивляйтесь тому, что увидели. Ведь супругам не зазорно вместе находиться в ванной…

— Супругам? — прошептала Амалия, не веря своим ушам.

— Да, господин Райников только что сделал мне предложение, и я приняла его. Мы хотим скрепить наш будущий союз сейчас же. Очень прошу вас пока ничего не говорить папе. Я объявлю ему сама, когда сочту нужным.

— О да, фру Сибилла, я очень рада за вас и вашего избранника!

По тону Амалии Райников понял, что на самом деле никакой радости она не испытывает. Экономка унесла корзину, и Сибилла проводила её задумчивым взглядом. Райников тупо смотрел на пустую ванну. Вода давно ушла, оставив на стенках налёт, похожий на остатки жидкого творога или кефира.

— Что ты добавляешь в воду? — Лёва протёр полотенцем очки, обнял Сибиллу сзади и поцеловал во влажную длинную шею.

— Ах, ты же не знаешь! Это — знаменитая «ванна Клеопатры», с молоком. Разумеется, молока там не так много — всего два стакана сухого. Ну, и другие добавки, которые придают воде жемчужный оттенок…

Амалия вернулась с бутылкой «Шато Бель-Эр» на подносе; рядом нежно позванивали два бокала. Не говоря ни слова, пожилая женщина поставила поднос на мраморный столик и вышла в коридор. Райникову показалось, что Амалия то ли тяжело вздохнула, то ли всхлипнула.

— Тебе ещё нужно время на раздумья? — вдруг тихо, но твёрдо спросила Сибилла.

Её зрачки сверкнули у глаз Райникова, и ему впервые стало страшно. Но отступать он не хотел, чтобы потом не презирать самого себя до конца жизни. Скорее всего, Сибилла просто испытывала его, чтобы проверить чувства. Хотела показать, что может быть властной, крутой, неуступчивой, дабы потом муж не упрекал её в притворстве.

— Нет, не нужно. Я всё решил. Женюсь только на тебе!

— И на опозоренной? И на бесплодной?

Глаза Сибиллы поймали его взгляд и не отпускали. Зрачки колдуньи фосфорицировали даже не свету.

— На любой. Я тебе всё заранее прощаю. И то, что было…

— И то, что будет! — прервала Сибилла. — Я не обещаю хранить тебе верность. Ещё есть время дать задний ход, если ты ревнив. Гарантирую одно — рожать, если получится, буду только от тебя.

— Согласен! Согласен на всё, только стань моей!

— Тогда разлей вино! — приказала Сибилла.

Пока Райников дрожащими от волнения и радости руками наполнял бокалы, Сибилла открыла один из шкафчиков, достала длинную опасную бритву. — Это старая, папина. Смотри сюда!

И Сибилла, задрав рукав халата, полоснула бритвой по запястью Потрясённый Райников всё же успел заметить на коже своей избранницы несколько тонких шрамов. Получается, она клялась таким образом не впервые.

Тёмная, как вино, вишнёвая кровь стекла сначала в один бокал, потом — в другой. Сибилла наскоро перемотала полотенцем руку, выжидательно глядя на Лёву. Тот поспешно стащил в себя смокинг, рубашку и «бабочку», остался только в майке. Протянул руку и внутренне сжался, ожидая острой боли. Но Сибилла сумела так ловко и быстро вскрыла вену, что Лёва почти ничего не ощутил. Его кровь вытекала быстрее, чем у Сибиллы, и казалась более светлой.

Когда Сибилла перевязала ему руку и легонько встряхнула бокалы, Райников почувствовал себя невесомым. Голова кружилась, а ног словно не было. Невеста, не говоря ни слова, протянула ему бокал. Райников с трудом обхватил пальцами гранёную горячую ножку, припал губами к краю.

Он повторял за Сибиллой какие-то слова, плохо понимая, что они означают. Для него перестало существовать прошлое, в котором не было Сибиллы. Он как бы заново родился сейчас, и каждый глоток колдовского вина из этого бокала превращал его в другого человека, пусть внешне очень похожего на прежнего. Теперь Лёва готов был принять от необыкновенной женщины всё, даже смерть, и в душе радовался этому…

А потом были долгие томительные месяцы ожидания, поездки по свадебным салонам нескольких городов мира. Там Сибилле купили два платья — белое в греческом стиле и голубое, из итальянского шёлка. На понедельник, четвёртое октября, назначили долгожданную церемонию, которую Лёва не захотел перенести даже в связи с боевыми действиями в столице.

И под бомбёжкой он готов был сочетаться со своей королевой, потратив на это последние минуты жизни. Единственное, что им пришлось переменить, — место проведения банкета. По центру Москвы носились бэтээры и военные грузовики, на Пресне и Новом Арбате то и дело щёлкали выстрелы. А после над Москвой-рекой столбом поднялся чёрный дым. И жутко было представлять, как выглядит из окон отеля «Украина» беломраморное здание Парламента, ставшее символом их запретной, но сладкой любви.

Танки прямой наводкой били по Дому, звенели разбитые стёкла, кричали люди — кто радостно, кто испуганно. И першило в горле от едкого дыма, расползающегося по всему центру.

И уж совсем невероятным казалось то, что приказ стрелять по своим отдал тот самый Президент, который любезничал с Сибиллой на новогоднем приёме. Очень милый, улыбчивый, простецкий дядька, который так возмущался из-за зверств большевиков в давние времена! Впрочем, ранее это ему совсем не мешало быть первым секретарём обкома КПСС…

По улице носились «скорые» с включёнными маячками и ойкающими сигналами. Их свадебный белый «Кадиллак» еле продвигался в потоке совсем не праздничного транспорта. То и дело приходилось предъявлять военным и ментам документы, и в результате Райников предложил перенести банкет в Царицыно. Разумеется, никто из гостей не возражал.

Его свидетелем был Артур Тураев, сегодня хмурый и молчаливый. Услышав про Царицыно, он не разжал губ — только кивнул головой. Таким и запомнил его Райников — в небесного цвета костюме, с триколорной лентой через плечо. И в страшном сне не приснилось бы тающему от сладкой неги новобрачному, что со своим дорогим другом он встретится только через тринадцать с лишним лет. Что постарается забыть о нём, внезапно впавшем в немилость.

Не вспоминал он и о Даше Гавриловой, оказавшейся после всего в психиатрической больнице — её застали на кладбище во время раскопки свежей могилы. Кости ей были нужны для «заговора на погибель», но добыть их не удалось. Не для того Лёва семь месяцев ждал этого дня, выбирая ресторан, меню, наряды и цветы, чтобы скомкать торжество из-за разборок в верхах, пусть даже туда оказался втянутым Артур, и очень многие другие люди тоже…

Они ехали из Дворца, а навстречу им по тротуару Садового бежал взвод солдат, почему-то в противогазах. И Лёва, наряженный в серый смокинг с муаровыми отворотами, расхохотался, заметив этих несчастных «слоников». Ему казалось, что в этот солнечный осенний день всё живое должно радовать, забавлять, смешить, потому что он наконец-то стал законным мужем своей богини. Но гости вели себя неестественно. Веселье получилось натужное, фальшивое. И все разговоры вертелись вокруг кошмара, творившегося в центре города, а о молодых как-то сразу позабыли.

Над блюдами русской царской кухни, над бутылками изысканных вин, над бесчисленными вазами с цветами словно стелился тот самый дым с излучины Москвы-реки. И Райникову казалось, что в банкетном зале воняет гарью, и где-то среди полыхающих осенней листвой деревьев стреляют танки, хотя на самом деле они давно уже смолкли.

Разрешение на брак они получили сравнительно быстро — возможно, повлияла справка о беременности будущей фру Райникофф. Лёве хотелось на радостях обнять и расцеловать каждого встречного, кричать во всё горло о том, что в апреле он станет отцом. Но ситуация не располагала к беззаботному хохоту, и это Лёву сильно раздражало. Чтобы отвлечься, он рассматривал своё обручальное кольцо — платиновое, с алмазной нарезкой, на внутренней стороне которого было выгравировано имя Сибиллы.

Он боялся, что жена расстроится из-за внезапно возникших сложностей, сочтёт происходящее дурным предзнаменованием — гораздо хуже того венка. И потому то и дело наклонялся к ней, спрашивал, не хочет ли дорогая выпить лимонаду, прогуляться, подышать свежим воздухом.

Они ушли из-за стола и долго бродили вдвоём, взявшись за руки, по аллеям осеннего парка. Солнце, заходя, посылало им свои длинные, остывающие лучи. Гигантские тени скользили рядом по траве, по песку и камешкам садовых дорожек.

А когда они вернулись в ресторан, то узнали, что Артур Тураев уехал, не попрощавшись, и оставил на своём стуле трёхцветную ленту. Дальняя родственница и свидетельница со стороны Сибиллы Мина, ни шиша не понимавшая по-русски, безуспешно пыталась понять, что происходит в российской столице. Она боялась возвращаться на Тверскую, где остановилась по прилёте из Стокгольма, и хотела перебазироваться куда-нибудь на окраину.

На Мине тоже была надета свидетельская лента. Гостья с интересом изучала обшитую золотистой каймой бело-сине-красную полоску ткани; а после начала фотографировать всех подряд в самых нелепых и забавных позах. Когда появлялись наиболее удачные кадры, Мина начинала хлопать в ладоши и кричать что-то Сибилле по-шведски. Новобрачной ради приличия приходилось всё это переводить, и она тоже устала.

Молодые уехали вскоре, оставив своих гостей пировать до наступления комендантского часа. Вернувшись на Тверскую, долго пытались разыскать по телефону Артура, но не смогли.

… Райников, несмотря на предупреждение Тураева, давно уже остановил джип. Опустив голову на руль, он ждал, когда стихнет ломота в сердце. Странно, ведь раньше никогда такого не было. Они с Сибиллой даже венчались под водой, в аквалангах, ещё до гражданской регистрации брака.

Это случилось в июле девяносто третьего, в пучине Карибского моря, куда вместе с молодожёнами погрузился такой же увлечённый дайвингом пастор. Несмотря на экстравагантность церемонии, небо благословило их союз, и через месяц Сибилла шепнула Лёве: «Скажи родителям, что у них будет внук!»

Она стала капризной, ела только бразильский капустный суп, азиатские вонтоны, португальскую треску, запечённую с перцем. Но больше всего её тянуло на японскую кухню — суши, роллы, салаты. Точно так же получилось и спустя три года, когда Сибилла носила их второго ребёнка, и УЗИ, несмотря на предварительные прогнозы знакомых, опять показывало девочку.

Берта и Агата, крошки мои, папа едет к вам! Бабушка ваша там, наверное, весь корвалол выпила, а я, гад, отключил смартфон и даже не заметил, когда именно! Сейчас — въезд на Кольцевую, а за ней — Можайское шоссе. Всё, амба, завтра весь день буду с вами — сейчас ведь каникулы.

Надо погулять с девчонками, в парк их свозить. Хотя сейчас и в парке хреново — без снега, без катка, без лыжни. Глобальное потепление, мать его! Кроме того, Агата приглашала на своё выступление — надо бы сходить. Ба, Стефан ведь зачем-то набирал… Непременно следует выяснить, что у него не в порядке.

Чёрт, а вдруг девчонок сейчас опасно возить с собой? Может, лучше подождать, пока с дискетой всё разрешится? Как бы в оборот их не взяли из-за этого досье… Отделаться бы от него поскорее, а с дочками поболтать и дома можно. Кстати, маме тоже так спокойнее. Значит, решено — завтрашний день посвящаю семье!

Полночи уйдёт на успокоение матери — она ведь обязательно прочитает нотацию, будто не тридцать восемь ему, а восемь. В этом отношении с Сибиллой проще. Она никогда не выведывает, где был, почему задержался, но и сама не терпит этих разговоров.

А Артур молодец — другой на его месте послал бы предателя подальше. Ведь ничем тогда Райникову эта дружба не грозила. Лёва и сам понимал, что за отца, давно ушедшего от них, друг отвечать не будет. Но вот почему-то не хотелось Лёве, чтобы Тураев вновь возник на его горизонте. Даже когда тот работал на Петровке, был майором милиции… Видно, действительно боялся, что Сибилла тряхнёт стариной, а оставить её не хватит сил.

Артур после развода с Мариной больше не женился. И вот такой, свободный, он был для Райникова так же опасен, как головешка в столу сухого сена. Лёва жадно выслушивал новости, касающиеся старого друга, и в двухтысячном году был шокирован известием о том, что Артур осуждён за тройное убийство.

Тогда они с Сибиллой и детьми жили в Ханое, откуда перебрались в Шанхай. Поначалу супруги решили, что произошла какая-то ошибка. Артур, как бы он ни был горяч, вряд ли решится на столь страшное преступление, да ещё будучи сотрудником органов правопорядка. А после оказалось, что жертвы его были жестокими и изобретательными бандитами, вроде нынешнего Аргента. И у них тоже была «красная крыша», мешавшая привлечь негодяев по закону. Тогда Артур и решил попросту пристрелить двух главарей и начальника их охраны, чтобы раз и навсегда избавить мир хотя бы от нескольких уродов.

Вот это был действительно в стиле Тураева — жертвовать собой ради других. За пять лет, что он провёл в зоне, на него трижды покушались. Но всё-таки Тураев вышел по УДО, отбыв половину «червонца», положенного ему по приговору. По другим сведениям, ему поменяли статью на более мягкую. Опять пришлось вмешаться отчиму, потому что Нора плакала каждый день. Но теперь Альберта Александровича нет, и Артура будет трудно прописать обратно в Москву. Да он, судя по всему, не очень и хочет, а то спохватился бы раньше.

Лёва вспомнил, что утром старшенькая, Берта, очень просила шестого января побывать на её премьере. У них сложился целый вокально-инструментальный ансамбль, куда вошли члены подросткового клуба. Кроме того, обе дочери там же учились шить и вязать, делать декоративные цветы и мягкие игрушки. Всех знакомых одарили, а ещё себе оставили на будущее. Не всё же им в компьютер пялиться, здоровью вредить. Нужно уже становиться хозяйками и, кроме того, развивать вкус, чтобы уметь отличать настоящее искусство от попсы.

Райников включил зажигание, немного прогрел мотор, осматривая шоссе. Ничего подозрительного — «тачки» проносятся мимо, не притормаживая. И никаких гаишников вокруг. Только ветхая старушонка ковыляет по обочине в сторону Москвы, и скоро поравняется с джипом Райникова. Как её занесло-то сюда в такое время? На автобус, что ли, опоздала? Неужели надеется добраться до города пешком, практически ночью, когда общественный транспорт не ходит? Лёва вспомнил, что не видел ни автобусов, ни маршруток этим вечером. Ещё не все просохли после Нового года, а скоро Рождество, потом — Старый новый год…

Жаль, что Сибиллы нет рядом, а то устроили бы праздник по-шведски, пусть даже и в России. Двадцать пятого декабря они всегда навещали Харальда Юхансона, который души не чаял во внуках, и все вместе готовились к таинству. Украшали дом звёздами и канделябрами, делали свечи разных цветов и ароматов. Выставляли на стол фамильную древнюю посуду, когда рядом с каждой тарелкой лежало по десять ножей и вилок.

Харальд усаживался вместе с внуками смотреть мультики, а Лёва с Сибиллой и Амалией готовили традиционный стол. Всегда на нём появлялись свиные колбасы, окорок, селёдочный салат, домашний паштет, солодовый хлеб. Сплетать венок из веток сосен и брусники лучше всего получалось у Стефана. Венок потом вешали на дверь особняка, стены украшали гобеленами, затканными соответствующими картинками. На стол стелили скатерти с зимними пейзажами или изображениями Санта-Клауса.

В последнее время все эти вышивки, а также гномики и ангелочки изготавливались лично Бертой и Агатой. Но, к сожалению, дедушки уже не было в живых, и имение перешло по наследству к Сибилле. При ней, как и при отце, в комнатах благоухали гиацинты, а в Сочельник вся семья собиралась перел плазменным экраном в гостиной. И уютный дом, так похожий на пряничный рождественский сувенир, уютно светил оранжевыми окнами среди глубоких лиловатых снегов и заиндевелых нордических елей.

Так хотели провести они и эти праздники, но в начале декабря Сибилла сообщила мужу о незапланированной командировке в Кению. Он удивился — жена только что вернулась из Австралии, откуда в числе прочих сувениров привезла и бумеранг. Тогда с ней три месяца прожил Стефан, до сих пор с восторгом вспоминающий сёрфинг на океанских волнах.

Верный своей клятве кровью, Лёва решил ни о чём жену не спрашивать и устроить шведский стол для детей на православное Рождество в Москве. Он уже начал вспоминать, как нужно делать окорок, но тут в ветровое стекло трижды постучали.

Он не ошибся — та самая бабка явно переоценила свои силы и теперь хочет, чтобы её подвезли. Январский бесснежный вечер здесь казался ещё более мрачным, и одинокой старухе не к кому было обратиться за помощью. Денег у неё, конечно же, нет, и «бомбилам» такой клиент не интересен. Бабки всегда норовят сбежать, не заплатив, или начинают голосить, жалуясь на свою горемычную судьбу и на бессовестных хапуг, не знающих снисхождения к старым и немощным.

Артур просил никого не пускать в салон, но речь шла, наверное, всё-таки о мужиках. А что этот божий одуванчик может сделать взрослому сильному дядьке? Да он её одним пальцем пополам перешибёт. И место вокруг открытое — ни машину не спрятать, ни людей. Бабка стояла на ветру в голом поле и тёрла правый бок, показывая пальцем на ногу, знаками просила опустить стекло. Лёва исполнил её просьбу, и холодный вихрь обжёг его щёки.

— Сынок, милый… довези до города… Век Бога буду молить!

Бабка говорила тихо, устало. Во всём её облике было что-то, вызывающее у Райникова глухую жалость. Теперь он уже не мог уехать, бросив смиренную бедную бабушку на обочине шоссе поздно вечером, зимой, пусть и бесснежной. Она скоро упадёт — сразу видно, хромает на правую ногу. А если упадёт, то уже не встанет — щиколотку подвернула и мучается от острой боли.

— Из автобуса неудачно вылезла, дура старая! — вполголоса ругала себя бабулька. — Думала, доберусь, но нет, грохнусь скоро! Сыночек, машина-то у тебя богатая, в деньгах не нуждаешься. Что тебе стоит бабку подкинуть? Тут недалече — на Кременчугскую улицу. К самому дому не нужно — от Можайского сама дойду…

Бабуля была чистая, в пальто с норкой и в оренбургском платке. В сухом, опутанном венами кулаке она сжимала шерстяные перчатки — заштопанные, но опрятные. И смотрела она как-то по-особенному — снизу вверх, но не льстиво, а умоляюще. Смешно было видеть в ней врага, да и не так воспитан был Райников, чтобы оскорблять пожилого человека недоверием.

— Садитесь! — Лёва наконец-то принял решение. Он открыл заднюю правую дверку — чтобы бабка на всякий случай была подальше от него. — Вам помочь подняться?

— Да я сама, сама, сыночек! Ой, спасибо тебе, дай Бог здоровья…

— Не стоит благодарности.

Лёва подождал, пока бабка, кряхтя и постанывая, заберётся в джип и захлопнет дверцу, и сразу же рванул к Москве. Он не понимал, почему остановился у обочины, и долго сидел, вспоминая давнее и прошлое. Забыл о матери, о дочках, и воображал Сибиллу… Да нет, ещё и Артура.

Этих двоих он не только любил, но и уважал, и боялся. Они играли в жизни Льва Райникова особую, мистическую роль, и сегодня на заправке Лёва особенно остро это ощутил.

Райников знал о намерении бывшей своей невесты навести на него порчу, но всерьёз их не воспринимал. Он был закоренелым материалистом, окрестился только ради Сибиллы, а на самом деле считал разговоры о потустороннем женской блажью. И, похоже, был прав, потому что ничего страшного после свадьбы, сыгранной в памятный всей стране день, ничего не случилось. Брачная ночь прошла в тревоге. Молодожёны даже не прилегли ни на минуту, а утром Сибилла начала собираться в путь.

Пятого октября они вылетели из Москвы в Стокгольм, чтобы справить там после русской шведскую свадьбу. Ещё на подлёте к аэропорту шведской столицы Райников залюбовался расстилающимся под крылом осенним северным пейзажем. И заметил, какой чистый, прозрачный воздух за иллюминатором. В Москве, да и в Питере тоже, лайнер при посадке обтекала муть — то ли пыль, то ли смог, то ли всё вместе, включая и реагенты для обработки самолётов и бетонки. Здесь же воздух искрился, как бриллиантовый, и небольшой город, похожий на прибалтийские столицы, представил перед Лёвой приветливым, спокойным, нарядным.

Харальд Юхансон как-то по-новому, радушно и непринуждённо, встретил дочь с зятем. Усадил их в представительскую «Вольвочку», повёз показывать Стокгольм. Тот, как Питер, раскинулся на нескольких островах. Они осмотрели Королевский дворец, Нобелевский музей и Рыцарский дом. Потом выбрались из лимузина и прошлись по узким улочкам Гамла-Стан — Старого города.

Между делом забрели и в ресторанчик, где Харальда с Сибиллой знали все, включая посетителей. Выслушали традиционные здравицы, пожелания счастья молодым, и отведали несколько вкуснейших блюд шведской кухни — от сосисок, колбасок и рыбы до брусничного варенья и имбирного печения. Тесть и зять запивали всё это шнапсом и глеггом с изюмом и миндалём. А вот Сибилла пить отказалась, чем вызвала новую волну аплодисментов и восторгов. Люди всё поняли правильно и принялись наперебой желать новобрачным много-много прелестных детишек.

— Я надеюсь, что твоя мать видит нас с небес, — сказал отец Сибилле по-русски, чтобы понял зять. — И радуется за тебя!

— Мне хотелось бы, папа, чтобы она была с нами! — дрогнувшим голосом ответила молодая жена.

И Лёва понял, что она действительно тоскует по матери даже в такой светлый день.

— Думаю, что на сегодня мы посмотрели уже достаточно! — После минутной слабости Сибилла вновь стала деловой и властной. — Нам столько пришлось пережить вчера в Москве, что нужно неделю отдыхать на необитаемом острове. Кстати, папа, «Дом Советов» вчера бомбардировали так же, как «Ла Монеду». И мне подумалось, что какая-нибудь молодая женщина могла погибнуть под пулями, оставив безутешного друга. Наши гости уверяли, что ближайший к тем местам стадион «Асмарал» использовали в точности как Национальный в Сантьяго. Сколько человек не вернётся оттуда — страшно даже подумать! Останутся дети, которым, как и мне, всю жизнь будет грустно. А мы на фоне этого кошмара справляли свадьбу. Смеялись, пели, танцевали… И я поспешила увезти мужа из этого ада, потому что мы всё равно ничем не могли помочь гибнущим. Но Лёва должен знать, что совсем рядом с Россией есть добрая, тихая страна, где люди на улицах не убивают друг друга. Думаю, остров Юргорден мы осмотрим завтра. А после поедем на север, к дремучим лесам и хрустальным озёрам. Это — край национальных парков, где сохранились уголки первозданной природы. Там водятся редкие животные и птицы; некоторые из пернатых уже улетели на юг. Лёва, ты хочешь увидеть край эльфов и троллей? И остаться среди сказки на несколько дней?

Сибилла обняла мужа за шею, и тот зарылся лицом в её душистые волосы.

— Но на сегодня я припасла для тебя тот самый главный сюрприз, который ты скоро увидишь в нашей усадьбе. И мне очень интересно, что ты скажешь тогда…

Они мчались по великолепному автобану среди рыже-золотых перелесков, и Райников с каждой минутой всё сильнее чувствовал приближение чего-то нового, готового вот-вот войти в его жизнь. Густо-синее небо, яркое солнце, желтоватая вода бурных, холодных даже на вид ручьёв становились декорациями для очень интересного спектакля, поставленного самой судьбой. Лёве казалось, что «Вольво» едет слишком медленно, по-скандинавски, но он не осмеливался торопить водителя и, стиснув зубы, терпел.

Наконец водитель Эдвард несколько раз просигналил у ворот, и створки тотчас же открылись. Тогда впервые и увидел Райников пряничный, залитый осенним заходящим солнцем дом, огромные ели, стройные берёзы, колючие изгороди и аккуратно убранные на зиму цветочные клумбы. Лёве показалось, что из глубин усадьбы доносятся детские голоса, и он вопросительно взглянул на жену. Она, не обращая внимания на тех, кто приехал из города вместе с ними, схватила Лёву за руку и потащила по главной аллее к дому.

Но на крыльцо они не поднялись, потому что Сибилла, свернув налево, толкнула ажурную калитку. Они очутились в небольшом дворике, оборудованном под детскую площадку. Здесь были качели, карусели, шведская стенка, турник и прочие спортивные снаряды. Неподалёку стоял трёхколёсный, сверкающий на солнце велосипед. Рядом притулился такой же маленький самокат, прислонённый к скамейке.

Лёва сначала решил, что жена демонстрирует ему заветный уголок, приготовленный для их будущего ребёнка, но в тот же миг увидел на качелях мальчика примерно двух лет от роду. Заметив Сибиллу, карапуз спрыгнул с высоко взлетавших качелей, не дожидаясь их остановки, чуть не упал, но всё же устоял на ножках. С восторженным воплем дитя вскарабкалось на Сибиллу, выпачкав в мокром песке подол её свадебного платья, обхватило за шею и только тут заметило незнакомого дядю. Тёмные большие глаза настороженно, но без страха уставились на Лёву.

— Ну, как тебе мой сюрприз? — Сибилла широко улыбалась, но глаза тревожно косили. — Посмотри, какой славненький!

Мальчик был крепкий, сильный, рослый для своего возраста и рыжеволосый. Задумчиво посасывая палец, он раздувал упругие щёки и, похоже, соображал, как вести себя с этим дядькой, раз уж его привезли к ним домой.

— Это… кто? — Райников оцепенел, даже не пытаясь догадаться.

— Мой сын Стефан!

Сибилла поцеловала огненные кудряшки ребёнка.

— Надеюсь, что ты станешь ему отцом и другом. Прости, но я должна была на деле испытать твою любовь. Потому и не предупредила раньше. Если ты дорожишь мною, примешь и моего сына…

Ребёнок лопотал по-шведски, продолжая кусать палец, но строгая с другими Сибилла лишь безмятежно сияла, прижимаясь щекой к его плечику. Сынок, тем временем, заметил бриллиантовые серьги в ушах матери и начисто позабыл о дядьке. Ему хотелось вытащить сверкающие камешки и изучить как следует. Серьги не давались ему, и Стефан раздражённо зафыркал.

— Значит, у тебя есть сын? — Райникову почему-то стало обидно. — А ты говорила, что детей у тебя, возможно, не будет. Проверяла меня?

— Да. — Сибилла всё еще улыбалась, но уже не нежно, а насмешливо. — Ты готов был принять меня распутной и бесплодной. Теперь посмотрим, как ты будешь обращаться со мной, узнав о существовании Стефана.

— Сколько ему?

Райников понимал, что упрёки лишь раззадорят жену. Всё равно уже ничего не изменишь, и без Сибиллы для него жизни нет.

— Два года и один месяц.

Сибилла легко подбросила на руках своего бутуза. Потом она, шепнув ребёнку несколько слов на ушко, опустила его на песок и повернулась к мужу, утратившему дар речи.

— Чему ты так удивился?

Сибилла продела руку под локоть Лёвы и повела его в дом. Стефан уже занялся велосипедом, позабыв и о дядьке, и о бриллиантовых серьгах матери.

— Это твой… родной… сын? — в несколько приёмов выдавил Лёва.

— Роднее быть не может, — усмехнулась Сибилла, открывая застеклённую дверь на веранду.

Солнечные лучи пронизывали весь дом насквозь, и листва стоящих на подоконниках растений играла всеми цветами радуги.

— Но ведь твой муж погиб гораздо раньше… — Лёва не договорил.

— Ты клялся кровью, помнишь? И обещал принять меня такой, какая я есть.

Лёве показалось, что жена скрипнула зубами. Ноздри её раздувались — то ли от гнева, то ли от волнения.

— Я тебя не прошу усыновлять его, не бойся. И ни на какие вопросы относительно происхождения Стефана я отвечать не стану. Он родился, он живёт, и больше ничего не имеет значения. Отныне мы — одна семья. И лучшего сына нельзя желать. Скоро ты в этом убедишься…

… Джип уже летел по новогодней Москве. Если бы не ёлки, гирлянды и прочая мишура, трудно было сообразить, какое время года на дворе — то ли поздняя осень, то ли ранняя весна. И только небо оставалось таким, как всегда в это время. На юго-западе догорали последние отблески волшебной тёмной зари.

Райников ещё раз проверил смартфон — вестей от Вороновича не было. Они въехали на Кутузовский проспект, оставив слева платформу «Кунцево». Бабуся сзади зашевелилась и тихонько покашляла.

— Куда дальше ехать? — отрывисто спросил Райников.

— Да тут и останови, сынок, дальше сама доберусь. Сколько должна-то тебе? — Старуха открыла потёртую сумку, стала искать кошелёк.

Райникова рассмешила сама мысль о том, что владелец огромного джипа возьмёт плату с нищей пенсионерки.

— Нисколько вы мне не должны. Подождите, сейчас я открою дверцу.

Лёва уже хотел сделать это, но вдруг увидел в зеркало, что старуха, достав из сумочки вместо кошелька какой-то пакетик, опустила его в задний карман чехла, покрывающего водительское сидение. Райников, разом взмокнув, немедленно заблокировал двери и обернулся к бабке. Она подёргала за ручку и растерянно улыбнулась.

— Закрыто, сынок! Ты же открыть хотел…

— Что вы положили в карман? — тихо спросил Лёва, еле справляясь с желанием схватить мерзавку за горло. — Достаньте немедленно!

— Чего я положила? — Старуха испуганно замигала седыми ресницами. — Это порошки мои, в аптеке получила… Погоди-ка! — Она запустила руку в карман и вынула пакетик. — Ой, ты, дура старая! Сослепу сунула мимо сумки! Потом искала бы, ревела… Это же специально, на заказ готовят. В очереди ещё настоишься… Да прости ты меня, идиотку! Это ж до моих лет нужно дожить, чтобы понять! Открой, милый, пойду я!..

— На первый раз поверю.

Райникову не хотелось сейчас везти бабку в милицию, чтобы исследовали содержимое пакетика. Да и вряд ли станут они сейчас, ночью, во время праздников этим заниматься.

— Идите на все четыре стороны, но по возможности больше мне на глаза не попадайтесь. Это ведь очень легко проверить, лекарство там или…

— Да уж прости, прости ради Светлого Рождества Христова! — зачастила старуха.

Она ощупью открыла сумку, запихала туда пакетики. Райников между тем разблокировал дверцу и стал искать сигареты — после пережитого страшно захотелось курить. Бабка вытащила правую руку из сумки, но теперь вместо белого пакетика в ней оказался маленький дамский пистолет. Райников даже не успел вытащить сигарету из пачки. Дуло клюнуло его в затылок и тут же дёрнулось от выстрела. Лёва упал головой на руль; из носа и изо рта потекла вязкая, блестящая кровь.

— Со святыми упокой!

Бабка убедилась, что Райников мёртв, перекрестила его и спрятала в сумку пистолет. Потом совершила ещё одно знамение — перед иконами, прикреплёнными к приборной доске.

— Вечная тебе память, милок! Пойду я, наконец, не поминай лихом…

Старушка выбралась из джипа, аккуратно закрыла дверь и стала ждать другую машину — потрёпанные «Жигули» пятой модели. Ей нужно было вернуться в Кубинку. На Кременчугской улице они жили раньше с внуком, сбитым насмерть на пешеходном переходе шальной иномаркой.

— Какой же ты у меня по счёту, касатик? — задумалась старушка, из-под руки вглядываясь в темноту. — Десятый? Нет, одиннадцатый. Вот голова дырявая — не помню! А ты спи, солнышко моё, Игорёк, спи спокойно! Бабуля ещё их настреляет. Осталось десять клопов раздавить. Насосались нашей кровушки, гады… Двадцать один их должно быть. По числу твоих годков, Игорёк…