Когда самолёт своим шасси коснулся бетонки, высушенной ледяным ветром, я вдруг почувствовал — всё будет хорошо. Собственно, мне и делать-то сегодня ничего не надо. С Ковьяром и его охраной разберутся собровцы, а я буду присутствовать в качестве «смотрящего». Я официально являюсь руководителем данного этапа операции, и действовать без меня вроде бы неприлично.

ТУ-154 мчался по шершавому, пепельного цвета, полю. Я, глядя в иллюминатор, подумал, что нет нормальной зимы ни в Москве, ни в Питере. Снег так и не лёг прочно на землю, всё время таял. Потом мела пороша, но больше суток покров не держался. Сегодня, двадцать восьмого февраля, в Москве моросило. Трудно было понять, весна на дворе или поздняя осень.

В Питере же, напротив, стояла сухая и морозная погода. Ветер нёс над асфальтом песок, как позёмку. Свинцовые тучи клубились и вспухали над лётным полем, обещая настоящий снегопад. Я чувствовал, как ломит переносицу — значит, грядёт перемена погоды. Лишь бы снег не повалил до прибытия борта с Никитой Зосимовичем Ковьяром и его многочисленной свитой.

Охрана «авторитета» наполовину состояла из боевиков «Аум синрикё», на другую половину — из бывших моих коллег, когда-то числившихся в «девятке»*. Пришлось готовиться к прибытию серьёзной публики. Конечно, на борту самолёта они находились без оружия, но питерские товарищи всё равно приняли меры.

Впрочем, я сомневаюсь, что Ковьяр решил лететь без огневого прикрытия. Он вполне мог дать на лапу проверяющим или воспользоваться пластиковыми пистолетами. Кстати, они могут наделать хлопот ничуть не меньше обычных.

Вся документация для задержания Ковьяра и его людей была готова — ни к одному пункту не придерёшься. Задача стояла следующая: незаметно встретить Ковьяра, дождаться, пока он и сопровождающие рассядутся по лимузинам. Машины будут посланы якобы Дарьей Ходза. По дороге в Сестрорецкий Курорт надо взять всех — по возможности, с минимальными потерями. К тому же, сделать это следует быстро и абсолютно тихо.

Основной упор делается на два банковских автомобиля — бронированных, с включёнными маячками. Они совершенно естественно должны двигаться в сопровождении охраны. Надеюсь, что отвлекающий манёвр удастся. Захват лучше производить не вблизи аэропорта, не в густонаселённых районах города, а на выезде из него. Там сейчас меньше всего людей и транспорта.

Конечно, нельзя забывать про овраги. Надо суметь отработать даже в толпе. Только бы не насторожились наши «клиенты», не занервничали, увидев накачанных ребят около банковских автомобилей. Конечно, по шоссе вполне могут везти крупную сумму в валюте — в ту же сторону, куда едут и они. И, если повезёт, в последний день зимы с моих плеч свалится эта гора.

Начальство милостиво разрешило мне после задержания Ковьяра передать дело другому сотруднику, а самому уйти в отпуск. Наконец-то нужно заняться семейными делами. Я всё-таки человек, а не машина. А пока, чтобы не думать о доме, о детях, пытаюсь представить себе эти автомобили.

Конечно, всё предусмотреть нельзя. Мы имеем дело с такой публикой, которая может запросто швырнуть спецгранату, или сделать ещё какую-нибудь гадость. На всякий случай, все машины оснастили автоматической системой пожаротушения, защитили по максимуму. И всё равно на душе тревожно.

Я считаю, что мы подготовились очень хорошо. У всех автомобилей взрывобезопасные топливные баки. Импортные кондиционеры дают возможность бойцам не потеть и не зевать от недостатка кислорода. Кстати, это может сильно ослабить внимание. Дистанционное управление замками дверей и бойницы для ответной стрельбы понадобятся в случае осложнения обстановки.

Более оснащённые «тачки» мы не смогли найти, хотя для Ковьяра мало и бэтээров. Кто знает, о чём сумел узнать Никита Зосимович, кого и в чём он подозревает. Вполне вероятно, что не только мы приготовили для него сюрпризы, но и он — для нас.

Я поднялся с кресла последним в салоне, хоть и сидел ближе всех к выходу. Перед тем, как защёлкнуть замки кейса, проверил, всё ли на месте — карманный переводчик на восемь языков с часами и календарём, кожаный бумажник с множеством отделений, электронная записная книжка. А также карманный цветной телевизор «Касио». Много вещей на сегодня не нужно. В основном, это техника для получения и переработки информации.

А чемодан тащить незачем. Ужином меня накормят в Лахте, там же и на ночлег оставят. Утром первого марта я вылетаю в Москву и сразу еду для доклада к своему начальству. А сейчас я совсем мирный, безоружный. Пистолет остался в сейфе. И стараюсь забыть о нём, особенно ночами, когда боль стискивает сердце в комок, а тоска берёт за горло.

Я хватаюсь за воспоминания о детях, как утопающий — за соломинку. Только они, рождённые Вирой, могут уберечь меня от рокового поступка. Ради них нужно перетерпеть, найти в себе силы жить дальше. Вот сейчас я едва удержался, чтобы не открыть бумажник и не увидеть лицо жены на снимке. Я так люблю её — вместе с очками, с запавшими щеками, со скорбными складками у рта!

Она и в жизни почти не улыбалась, словно предчувствуя беду. Любовь и верность всегда идут рядом с горем и разлукой. Ровно десять лет прожили мы вместе. Я берёг жену, как умел. Ни разу не позволил себе повысить голос. Боялся за неё, понимая, что такое счастье долгим быть не может. Пылинки с Вирки сдувал, но не смог уберечь от страшной болезни.

Здесь я бессилен — это ведь не явный враг с оружием в руках. И даже не тайный — с хулой и клеветой на языке. Безжалостный невидимый убийца — дифтерийная бактерия Леффлера, образующая сильнейший токсин — оставила моих детей без матери, меня — без жены. Пусть я и называл себя бойцом невидимого фронта, сражаться с ней не смог, и проиграл. Я не мог вступиться за тебя, любимая, родная. Сдался сам и, главное, сдал тебя…

Я спустился по трапу, смаргивая слёзы, и сам удивился. Подумал — может, снег пошёл? Нет, тучи несутся на юг. И где-то там, за ними, моя жена Виринея, которой за месяц до кончины исполнилось тридцать четыре года. Я благодарен судьбе за то, что хотя бы Нонка ничего не понимает. А Лука и Фома застыли в горе, как замороженные. Боюсь, что это — психологический шок.

Не знаю, спят ли мои дети. До сих пор не удосужился узнать об этом у матери. Она приехала из Нижнего Новгорода сразу же после того, как я овдовел — одиннадцать дней назад. Все трое детей сидят дома. Они тоже переболели дифтерией в той или иной форме. Их часто водят в поликлинику — педиатры до сих пор боятся осложнений.

Мать пока управляется. Говорит, что соскучилась в Нижнем. По дому работу давно переделала, с соседями переругалась, дача сгорела, а новую сейчас не потянуть. Любимый сын Мишенька в армии, да ещё в Чечне! Вот горе-то — все глаза выплакала. Как там он? ведь зима, холодно, голодно. По телевизору показывают, как они, сердешные, мёрзнут в землянках средь полей. В сёла на постой не входят. Командиры выслуживаются перед чеченцами. А те отстреливают наших несчастных хлопчиков. За каждым углом — засада, под ногами — мины.

Всё делала мать, как в той знаменитой колыбельной — днём молилась, а по ночам гадала. Про «злого чечена» поёт Нонке на ночь с особым чувством. Как истая казачка, всегда про них слышать не могла, чтобы не сплюнуть. Но отныне все страхи позади. Двадцать третьего февраля Мишка явился в Москву. И не просто так, а по торжественному случаю. На следующий день в Кремле ему вручили боевой орден.

Моего братца в числе других отметили за высокий боевой дух и мужество, проявленное при наведении конституционного порядка. Орден какой-то новый, в виде креста. Мать, конечно, пришла в восторг. Наконец-то вернулись кресты на грудь, а с ними — вера в души.

— Ещё два креста получишь, и будешь полный кавалер! — всхлипывала мать, укутанная в восточную узорчатую шаль, которую Мишка привёз ей в подарок.

А братец повторял, что дела своего ещё не кончил. Вот, отдохнёт чуток, потом запишется в Нижнем с Алёнкой Сергеевой, и обратно в Чечню — «духов» валить. При этом он опускал вниз большой палец, как римлянин во время гладиаторских боёв.

— Мочить, до конца изничтожать с-собак, ба-андитов!»

Михаил явно выделывался перед племянниками. Мои мальчишки за такими разговорами хоть ненадолго, да отвлекались от мыслей о Виринее. Моя мать разрывалась между двумя противоположными чувствами. С одной стороны, хотела удержать Мишеньку дома, но, в то же время, желала видеть его героем новой кавказской войны.

Меня они особенно не тревожили, всячески подчёркивали сочувствие, занимались детьми. И я был благодарен им за это. До того, как Ковьяр окажется за решёткой, я не имею права думать о личном. Все нити по делу держу в своих руках, и потому мозг работает, как механизм. Когда защёлкнут на нём наручники, смогу погоревать, как следует. Буду свободен от всех обязательств, и тогда стану тем, кем должен — вдовцом, отцом, сыном, братом.

А сейчас я почти не появлялся дома. Поздно вечером приезжал на Комсомольский проспект, целовал спящих детей, беру на поднос чашку кофе и закрываюсь в кабинете. Включал компьютер, закуривал и на всю ночь погружался в работу. Твёрдо знал, что заснуть не смогу. А снотворные принимать нельзя. Лечение может сказаться на реакции, на самочувствии.

Иногда даже приходится тушить окурки о собственную ладонь, чтобы не разрыдаться по-бабьи. Или, того хуже — не застрелиться. Ведь оружие совсем рядом, в сейфе — только руку протянуть. Потом унёс его в служебный кабинет и почувствовал себя немного спокойнее.

Брат Мишка, которому тоже не спалось, приходил ко мне. Сказались военные стрессы, когда часто приходилось вскакивать от выстрелов и взрывов, хватать автомат, занимать оборону. Он выкуривал в ночь по две пачки сигарет. Большой шершавой рукой с мозолью на указательном пальце ерошил густые, пшеничного цвета, волосы. Щурил серые глаза с густыми ресницами, то и дело вздрагивал, кусал губы.

Сидя в кресле около моего стола, при свете лампы, Мишка говорил, говорил, словно боялся умолкнуть. Я всё уже знал про его невесту Алёну Сергееву. И про дружка Вальку Вдовина, который женился на «малышке». Так в Чечне называют окопных проституток. Братец от их услуг тоже не отказывался, но об Алёнке никогда не забывал. А на войне чего не бывает?

— Я тоже спрашивать не стану, с кем без меня гуляла, — пообещал Мишка. — Вот и квиты будем.

— А если ни с кем? — спросил я.

— Ну-у, Прош, так сейчас не бывает, чтобы ни с кем! — непривычным баском возражал братец.

Надо же, хоть бы что взял от матери — копия Иван Самохин, царствие ему небесное! А вот голоса у нас похожи. Оба пошли в дедушку — Прохора Карповича.

— Твоё дело, как к этому относится, — примирительно сказал я. — Одного тебе желаю — не овдоветь…

— Нет, пусть лучше я помру первым! — испугался братец.

И я понял, что он действительно очень любит Алёнку. Рассказывал, что привёз ей платок в блёстках и цветах, прямо до пола. И юбку, как у цыганки. Алёнка чернявая, так что будет ей к лицу. Ещё подарил невесте серёжки — золотые, с рубинами. А матери — с крошечными бриллиантами. Свой нательный крест Мишка повесил на золотую цепь. Обещал привезти крест и мне — из грозненского храма Михаила Архангела. Мать уверяла, что небесный заступник сохранил ей сына, и тоже клала поклоны.

Мне было не до Мишки, если честно. Горе от недавней утраты переполняло душу, мешало сосредоточиться. И, всё-таки, казалось странным — откуда у него столько золота? Ведь звание-то у него солдатское. Мог только ограбить женщин как захватчик. Под дулом автомата о серёжках не плачут.

Интересно, какое у него жалование? Ведь не контрактник ещё — только собирается. Не хочет уезжать из Чечни, пока бандиты русскую землю топчут. Алёнка, дескать, всё понимает, поддерживает. Мать бы уговорить! Она то благословляет на бой, то цепляется, не пускает. Контракт — не срочная служба, можно и отказаться.

Сам Мишка, вижу, тоже в сомнениях. Ему двадцати нет, жить хочется. Конечно, смерти боится, и сам себя заводит. За друзей посчитаться нужно, за любимого командира. Ещё очень хочет водрузить триколор хоть над каким-нибудь домом — пусть не в городе, а в селе.

Ещё братец хвастался фотографией. Там он, закинув АКМ на плечо, стоит на фоне развалин дудаевского дворца в Грозном. И с видом победителя смотрит вдаль, вверх — на отвоёванную у супостата землю. Молодой ещё, максималист, как все мальчишки. Вот женится и остынет, повзрослеет. Дети пойдут, и на байки о войнушке времени не останется.

Вот и сегодняшнюю ночь мы провели с братом вместе. Он вспомнил случай, как во взводе заклинило пулемёт, заело затвор. Так Мишка его починил, и тем самым спас многих от гибели. Взводный орден не мог дать, поэтому презентовал золотую цепь. Хоть дарёное и не дарят, но брат хотел вручить её мне. Я отказался — не стоит нарушать обычай.

Вот тут-то Мишка и надел на неё крест. А мне, чтобы не оставлять без подарка, протянул мужской перстень. Очень дорогой, из чистейшего золота, с арабской вязью.

— У меня пальцы толстые, — признался братец. — Тяжело носить. А у тебя — как раз! Не обижай, Прош, я же от души…

Я закрыл перстень в сейф, где ещё недавно лежал пистолет. Там же хранились и некоторые ценные документы. А сам я носил теперь оба кольца — своё и Вирино. Если бы не дети, без раздумий пошёл бы следом — так тошно одному.

— Господь всегда лучших берёт, — назидательно сказал мне отпевавший жену священник.

— Возможно, — ответил я. — Только мне от этого не легче. Дал бы хоть детей вырастить…

Не слушая возражений батюшки, я вышел из церкви, под дождь и ветер. Думал о том, что могу и жениться — потом, когда-нибудь. Детям нужна мать, а мне — подруга. Но любить Виринею буду всегда. За десять лет она ни разу не огорчила меня. Вот только сейчас, когда улетела, как лебёдушка, покинув свою семью. Жену позвали с небес, и она не могла отказаться.

Роман Брагин встретил меня у эскалатора. Он, несмотря на лютый холод, был без шапки, в куртке-«мафии» и потёртых джинсах. А я, если позволяла погода, всегда носил шляпу — чтобы казаться выше ростом. Пальто надел чёрное, из нубука.

Мы смотрелись, наверное, смешно. Ведь, даже в шляпе, был Брагину до плеча. Пожав друг другу руки, мы пошли на пандус здания аэровокзала. Мне вдруг стало холодно и ещё более тоскливо, чем раньше. Серые поля, хмурое небо, голый лес вдалеке — ещё та картина.

Вспомнил дочку, как она спит в кроватке, обнимая подаренную Мишкой куклу. Игрушка немудрящая, но симпатичная — с голубыми глазами, с жёсткими ресницами. Льняная коса до пояса, серебристое платье с оборками — всё как надо. Нонка — полная противоположность внешне, потому и прикипела сердцем к кукле. Не выпускает её, даже когда ест или сидит на горшке.

Надо бы взять себя в руки, не ходить при Брагине с кислым видом. Он не виноват, что в моей семье траур. Похоже, Роман хочет спросить о семье, да стесняется. У него жена со дня на день родить должна — уже третьего ребёнка. И ещё неизвестно, чем всё кончится. Я знаю случай, когда женщина в Могоче погибла от десятых родов, а перед тем всё было нормально.

Из-за Виры и мои коллеги, и сотрудники Андрея Озирского вдруг по-иному взглянули на своих жён. Начали жалеть их, помогать по хозяйству, заниматься с детьми. Представили вдруг, что останутся, как я, неприкаянные. А впереди ещё Восьмое марта, когда положено чествовать прекрасный пол. Я, конечно, поздравлю мать и дочку. Схожу и на кладбище к Виринее — может, станет немного легче.

Мои сыновья ещё не скоро вырастут. Лукиану прямо перед Новым годом стукнуло девять. Фоме в середине марта — семь. Нонке в мае исполнится два года. Хорошо, что не в пустую квартиру возвращаюсь. Есть, для кого жить. Двадцать пятого, в девятый день, справляли поминки. Мать с Мишкой выпили на двоих три бутылки водки.

А я еле осилил одну рюмку. В голову тут же застучало, и я вспомнил о заставшей там пуле. Одно хорошо — мать с Вирой никогда не жили вместе. И теперь свекровь совершенно искренне убивалась по невестке. Да и Мишка просил привезти летом детей в Нижний. Алёнка постарается заменить им мать — хоть на время. Она знает, что племянники жениха остались сиротами.

Сыновья, конечно, хотели бы повидать город на Волге. Они ещё там не были. Не катались на лодках, не видели знаменитый откос, место слияния Оки и Волги. Мишка обещал покатать их на мотоцикле и на моторке, вместе порыбачить. Я ничего против не имею. Пусть едут хоть на всё лето, если к тому времени окрепнут.

Но, вроде, никаких осложнений у них нет. Лечились дети в элитной тридцать восьмой больнице у Каширки, на улице Москворечье. Я заплатил за отдельную палату для всех троих. Вира находилась в больнице безвылазно. Это был как бы гостиничный номер — с санузлом, телефоном и холодильником.

Заразу притащил из школы Лукиан. Мы сначала приняли грозную болезнь за обычную простуду. Через два дня закашлял и Фома. Последней затемпературила Нонка. Виринея ухаживала за всеми троими, делала им ингаляции, растирала мазями, но выздоровления не наступало. Кончилось тем, что всех отправили по «скорой» в ту самую больницу. Там поставили общий диагноз — дифтерия зева. И это притом, что старших детей мы прививали.

Когда наша троица пошла на поправку, свалилась Вира. У неё внезапно подкосились ноги, совсем пропал голос. Градусник неумолимо показал температуру — сорок и две десятых. Из детской больницы жену моментально увезли во взрослую. К тому же, открылся старый миокардит. Виринея давно забыла, что нужно подумать и себе — вся растворилась в детях.

Если с мелкотой всё было более-менее, то Вира угасала с каждым часом. Я за десять лет так и не удосужился узнать, прививала её от дифтерии или нет. Сам-то рос сорняком, не получая вообще никаких инъекций. А Вирка-то — москвичка, любимая дочь в семье. Наверное, организм ослабел. Нонка девяносто третьего года рождения. Беременность пришлась на время «шоковой терапии». Сплошные стрессы, неправильное питание, тревога за мою жизнь. Я тогда работал в Таджикистане, всё время ходил под дулом.

И в итоге — силы кончились, иммунитет упал. А тут — эпидемия дифтерии по всей стране. Миокардит дал тахикардию. Та, в свою очередь, аритмию сердца. Врач сказал мне, что Виринея к моменту поступления болела уже две недели. А, может, и все три. Привезли бы раньше… А так случился парез мышц глотки и гортани. Токсическая форма болезни протекала бурно, быстро.

В ночь на семнадцатое февраля я проснулся, как от толчка. Мне снилась ёлка в свечках, накрытый стол. Вира в бархатной шляпе-«шуте», на которую она неделю пришивала стразы, бусины, бантики и перья, кружилась по комнате и мурлыкала: «Прощай, леса, прощай, поля, пою в последний раз…»

Я никогда не знал такой песни, и потому удивился. А, проснувшись, осознал весь жуткий смысл этих слов. Вира действительно нарядилась так новогодней ночью. На высоченных каблуках, с шёлковым платком на шее, с гремящими браслетами на запястьях, она пела и плясала с бубном. Разноцветные колготки обтягивали её тонкие, сухие ноги. Но песня была совершенно другая, и вокруг жены прыгали наши дети. Во сне же она была совершенно одна.

Похолодев от ужаса, я взглянул на часы. Три тридцать пополуночи. За окном — дождь со снегом. Утром я позвонил в справочное, и меня срочно вызвали в больницу. Там выяснилось, что в четвёртом часу утра сердце Виры затрепетало особенно сильно, и в три тридцать остановилось. Интенсивная терапия, то есть реанимация, результатов не дала.

Теперь я узнал ещё одно место в Москве — Хованское кладбище. Как бы ни сложилась моя судьба, я обязательно лягу здесь же. Надо оформить завещание. При моей работе и уже далеко не блестящем здоровье это будет не лишним. Конечно, я могу изменить Вирке телесно, но никто и никогда не займёт в моей душе её ниши. Без женщин молодому мужику не прожить, но это — совсем другое…

Роман Брагин мне, кстати, нравится. Из рассказов Оксаны Бабенко во время подготовки к «погружению» я вынес совершенной иной его образ. В воображении рисовался громадный терминатор, не знающий преград и сомнений, способный только убивать. Ну, может, ещё гулять с непристойными девочками — в минуты отдыха.

Потом я ближе познакомился с лучшим сотрудником Андрея Озирского. Он показался мне комплексантом, несмотря на замечательные внешние данные. Я понимал, что Роману стыдно за себя, такого неотёсанного и грубого. Конечно, столичное воспитание парень получить никак не мог. Алкоголик-отец ничего детям не оставил. Пришлось перебиваться не совсем законными заработками. Кроме жены с детьми, у Романа на иждивении сестра и племянница.

— Я Аське не разрешаю аборты делать, — заявил мне этот зверь в человеческом обличье. — Как можно убить дитё только потому, что мало денег? Он же невиновный пока, ни перед кем. Пусть родится и вырастет сперва, а потом уж и спрос с него будет…»

Роман говорил это, а сам смотрел смущённо, заикался. Он не всегда мог подобрать нужные слова, и оттого тушевался ещё сильнее. Материться при мне он стеснялся.

Мы прошли на стоянку, где Роман оставил шестисотый «Мерседес» антрацитового цвета. Когда поехали в город, я сразу обратил внимание на грузовичок «Газель», следующий сзади.

— Во, ведут уже! — весело заметил Брагин. — Ковьяровцы. Смотрят, куда поедем.

— А куда мы едем, Роман Григорьевич?

Я прикидывал, не завернуть ли нам на Литейный. Нужно дать понять «наружке», что мой визит в Питер никак не связан с прибытием Ковьяра.

— Андрей давал распоряжения на сей счёт?

— Он приказал действовать по обстановке. Сейчас попробуем «хвост» сбросить. Плевал я на них, конечно, но всё ж непорядок.

Брагин достал пачку «Мальборо», угостил меня. Говорить было уже не о чем — все детали операции мы давно обсудили. К тому же, кто знает, аппаратура какого класса сейчас стоит в «газели»? Вдруг там слушают каждое наше слово? Пока мы перекидывались нейтральными фразами, всё было в порядке. То, что Роман упомянул ковьяровцев, тоже ничего не меняло. А то мы не знали, кто за нами может следить!

Главное было не дать им шанс сорваться с крючка, почувствовать связь между двумя автономными событиями — моим визитом и предстоящей «стрелкой» с людьми Чёрной Вдовы. Сам я не имел чести лично знать эту женщину, но вот Озирский, оказалось, с ней хорошо знаком. Он и разработал операцию, где, наряду с живыми людьми, участвовал и погибший Эдуард Косарев.

Я одобрил план директора частного агентства поневоле, благо ничего лучшего в моей «конторе» не придумали. Но осуществить замысел на практике поручил Озирскому, чему тот несказанно обрадовался. Такие выходки были вполне в его духе. И вот теперь мы мчались к Петербургу по Пулковскому шоссе. А следом за нами практически в открытую следовали люди Ковьяра. Что ж, тем лучше — скорее наступит развязка.

Путь до пункта назначения предстоял ещё долгий. Чтобы веселее было молчать, я принялся, уже в который раз, анализировать события. Старался не упустить ни одной мелочи, чтобы промах не всплыл в самый ответственный момент, когда исправить уже ничего нельзя. Мне совершенно не обязательно присутствовать при задержании Ковьяра. Ребята, надеюсь, сработают чисто. А эффектных сцен я никогда не любил.

Лишь бы Чёрную Вдову не заподозрили в сотрудничестве с милицией и ФСК! Не свалили на неё провал, не обвинили в том, что заманила Никиту Зосимовича в ловушку. Мы, конечно, всё делаем для того, чтобы выгородить Дарью Юрьевну. А так ситуация вполне нормальная. Мы следили за обеими группировками, и пришли к выводу — лучшего момента для задержания потом не будет. Тем более что Дарья помогала не нам, а конкретно Андрею Озирскому. И то только потому, что группировка Ковьяра сильно ущемила её интересы. В данном случае, интересы ФСК, РУБОПа и бизнес-вумен совпали.

В середине января Андрей выезжал в Пушкинские горы. Там он и встретился с Чёрной Вдовой — в одном из лесных домиков. Очень долго говорил с ней. Конечно, Озирский проделал всё в гриме, и охранники сочли его любовником хозяйки. Никто особенно не удивился. Дарья дала клятву никогда не выходить замуж после гибели супруга, но тайком вполне могла с кем-то встречаться.

Чёрная Вдова против такой трактовки событий возражать не стала. Пусть лучше обвиняют её в мнимом клятвопреступлении и перемывают кости, чем узнают истинную цель визита незнакомца. Ничего страшного, ради благого дела можно потерпеть.

Там они и договорились о главном. Чёрная Вдова отнюдь не возражала против наезда на Ковьяра. Сама собиралась предъявить ему претензии из-за несанкционированного проникновения в компьютерные сети компании, принадлежащей семье Ходза.

Тело Косарева к кому времени уже освободили от внутренностей, забальзамировали и придали лицу совершенно живой вид. Далее Эдуарда облачили в костюм и усадили за накрытый стол. Конечно, снизу тело держали, чтобы оно не упало. В руки Косареву дали нож и вилку, перед ним поставили тарелку. А потом в таком виде сфотографировали.

Судя по всему, Ковьяру и в голову не пришло, что его охранник мёртв. Да и мне в страшном сне не пригрезилась бы подобная мистификация. Кстати, и Андрей был автором этого проекта. Идею подбросил чеченский авторитет по кличке Падчах. Ведь это там, кажется, положено умирать, прислонившись спиной к дереву, что и после смерти наводить ужас на врагов.

Никита Зосимович был так потрясён, что даже не потребовал других доказательств. Он спросил только одно — в чьих руках находится бывший начальник охраны. Когда узнал, что с ним хочет переговорить Чёрная Вдова, он без колебаний согласился. Неизвестность всегда страшнее даже самой неприглядной реальности.

Поняв, что до Эдуарда ему не добраться, Ковьяр решил уладить дело с Дарьей. Через посредников обо всём столковались. По легенде, Косарев новогодней ночью был взят в плен, когда его группа напала на человека Озирского. Пятеро боевиков остались лежать у воды, равно как и Клара Шаманова. Всех нашли первого января утром, когда стали гулять с собаками.

Как установили впоследствии, двое из застреленных бандитов были членами секты «Аум синрикё». Двое оказались славянами, раньше служившие в спецназе ГРУ. Ещё один убитый нигде особенно не засветился, и в картотеке его не было. Всё было похоже на правду, но мы, тем не менее, очень переживали.

А Ковьяр нам поверил. То ли ему было уже всё равно, то ли очень оригинальным оказался замысел Падчаха. Кстати, он тоже вкладывал средства в бизнес Чёрной Вдовы, и потому был в курсе дела. Но всё-таки я и сейчас не успокоился, зная каверзный характер Никиты Зосимовича. Он мог просто притвориться простачком, а сам втайне готовить контрмеры.

Озирский тоже не спешил радоваться. Предварительные итоги он планировал подвести лишь после того, как Никита Зосимович будет задержан. Члены группы захвата и вовсе ничего не знали. Помня непростительный прокол, допущенный при подготовке Оксаны Бабенко к погружению, теперь я дул на воду. Мы не учли всего один факт — страх Дайаны Косаревой перед кошками. И эта оригинальная фобия едва не сыграла самую страшную роль в судьбе моего агента.

Теперь я старался ни в коем случае не допустить никаких утечек. Главное — чтобы хозяин Эдуарда так ничего и не узнал о его кончине ещё новогодней ночью. На шантаже Ковьяра, на внедрении в его сознание разрушающего вируса страха и неуверенности и был построен наш план. Что же касается Падчаха, то никто из нас не знал, где он. Ведь бойня в Чечне продолжалось, и конца ей не было видно.

В те дни, когда метался между двумя больницами, у объекта Озирского в Ольгино был замечен подозрительный тип. Кстати, именно там, в подполе, в специально установленной морозильной камере, хранилось тело Косарева. Сам дом был двухэтажный, с камином, телефоном и сигнализацией. На участке стоял кирпичный гараж. Именно под ним и помещался подпол с ценным содержимым. Эдик удостоился чести быть забальзамированным по рекомендациям учёных, отвечающих за сохранность тела Ленина в Мавзолее.

В ночь на четырнадцатое февраля, во время снегопада и шторма, охранник заметил тень, скользнувшую у ворот. Он моментально вызвал напарника. Оба скрытно выдвинулись в то место, где заметили тень. Там и застали того самого незнакомца, в обществе механика из гаража. Его вызвали для крупного ремонта джипа «Чероки», принадлежащего агентству. Мелкие неполадки ребята устраняли сами.

Обоих тут же задержали и применили меры психологического воздействия. Незнакомец признался, что бы послан Ковьяром проверить, действительно ли Косарев находится в Ольгино. Механик доложил, что Эдуард давно мёртв. Кроме того, дал подробный план дома и участка. Теперь оба, до окончания операции, посажены под замок — рядом с морозильной камерой. И у них есть время, чтобы подумать о своём недостойном поведении.

Ковьяру же передали последнее, самое жёсткое послание Чёрной Вдовы. Если Никита Зосимович не верит свидетельствам уважаемых людей, она готова лично устроить хозяину встречу с любимым охранником. Ковьяр, похоже, не уловил тонкой иронии. Ведь встреча с Эдиком означала для него только смерть.

Вместе с тем, Чёрная Вдова давала гарантии безопасности — но только от своего имени. За гебистов и ментов она, разумеется, ответственности не несла. Никита может взять с собой столько охраны, сколько захочет, но тихарей* подсылать не имеет права. В противном случае Дарья ликвидирует лазутчика, а сама объявит Никите войну. Памятуя, чем это обернулось чуть год назад для семерых московских «крутяков», Ковьяр решил не искушать судьбу и согласился прибыть на «стрелку». Её назначили на последний день зимы.

Никита Зосимович пёкся о своей безопасности, и «Газель» не отставала от нас ни на сантиметр. Мы давно проехали Площадь Победы и гостиницу «Пулковская». Начали движение по Московскому проспекту к центру. Роман явно нервничал, усмехался, наблюдая за «Газелью», но молчал.

У Ковьяра не было иного выхода. Отмахнуться от претензий Чёрной Вдовы не мог и самый отчаянный бандит. Но вряд ли он мог предположить, что похищенные со счетов деньги — просто предлог, чтобы заманить группировку в Питер.

Кстати, от Дарьи Андрей узнал весьма интересную новость. На место выбывшего Эдуарда хозяин взял отца Клары Шамановой. Это был такой тип, рядом с которым Косарев выглядел белокрылым ангелом. Новый начальник охраны являл собой полуфантастический персонаж из крутого триллера. Только, в отличие от экранного двойника, он проливал не бутафорскую, а реальную кровь.

Безутешный отец не знал, что дочь погибла от рук боевика, подчинявшегося Косареву. Он мечтал добраться до Даши Ходза и своими руками перерезать глотки им с дочерью. Конечно, сделать это было не так просто. Но, на всякий случай, я дал негласное указание живым этого выродка не брать. Даже Ковьяр не так опасен, как этот светловолосый сероглазый мужик с азиатскими скулами. Большинство бандитов называли его ласково и почтительно — Батя.

Не знаю, чем был ущемлён он в детстве и юности, но сейчас ни дня не мог прожить без свежей крови. Для того чтобы стать его «грушей», достаточно было просто косого взгляда. На поверженных врагах, а и просто на невинных людях, он увлечённо отрабатывал удары и выстрелы. Видимо, Ковьяр раскаялся в собственной мягкости по отношению к сестре Эдика и к нему самому, а после решил оплошности исправить.

Не совершу ошибок и я, надеюсь. От Бати живым никто не уходил. Но и от Самурая, как звали меня, тоже. Теперь поглядим, кто кого положит на лопатки. Фактически кит налезает на слона. До прилёта хозяина и его нового сатрапа ещё два часа. Думаю, что успею морально подготовиться к долгожданному свиданию.

За окном уже проплывали тяжеловесные дома Московского проспекта. Сухой, пасмурный, холодный день постепенно превращался в вечер. Но снегопада так и не было — просто сеялась мелкая крупка. Окоченевшие прохожие быстро бежали мимо ларьков. Жаль, что в этом красивейшем городе я вынужден ловить бандитов, а не ходить по музеям и театрам.

К тому же, от непогоды жмёт сердце. И трудно себе представить, чтобы без Виры светило солнце. Кажется, оно так и не появлялось с тех пор на небе. Кстати, когда встречали этот год, в квартире на Комсомольском погас свет. Его было включили снова, но неприятное чувство осталось. Но, конечно, я не подозревал, какое горе вскоре обрушится на нас.

Я вылетел в Петербург, прочитав объявление в газете «Московский комсомолец». Там, в колонке «Key Club» я прочёл сообщение, что Мила, 32 лет, хочет создать семью». Располагалось оно на десятой строчке снизу, как мы и условились. Матери не было дома, и я крикнул Мишке, что срочно уезжаю в командировку. Братец как раз умывался. Он пожелал мне через дверь удачи и снова зафыркал под краном. Я же поспешно сбежал по лестнице, чтобы долго не прощаться с детьми и не видеть их слёзы.

Сейчас, проезжая по Московскому проспекту, я вспоминал Никиту Ковьяра. Почему-то он буквально встал у меня перед глазами — в тёплом шерстяном пиджаке в клетку, с замшевыми заплатами на локтях. Кроме того, на нём были кепи, водолазка и бриджи до колен. Так выглядела униформа членов элитного охотничьего клуба где-то в Англии. Именно его членом и ухитрился стать наш соотечественник.

Обладая дикой страстью к карточной игре и охоте, на зверей и людей, Никита Зосимович до сих пор был дьявольски удачлив в любом начатом деле. Но и я не мог пожаловаться на немилость Фортуны. Ковьяр часто повторял, что «несчастные в любви в игре счастливы». Видимо, намекал на свою разбитую семейную жизнь.

Что ж, теперь и я могу претендовать на счастье. Интересно, будет перестрелка или нет? Ведь охрана с Ковьяром едет мощная, и терять ребятам нечего. Всех бойцов хозяин подбирал по своему вкусу. А он словно был сделан не из того теста, что остальные. Наверное, биохимический состав активных веществ в его мозгу сильно отличен от нормы.

Это позволяет людям вроде Ковьяра испытывать в минуту опасности не страх, а эйфорию. Кора головного мозга моего подопечного отличается повышенной выносливостью. Наверное, о таких людях и писали исследователи Делаверского университета из США. Насчёт себя я не в курсе. Знаю только, что в рулетку играть не люблю. Да и не могу себе такое позволить. Трое детей — не шутка. Куда их деть, в случае чего? А Никита разведён, да и вообще ему на всех наплевать.

Но «зябликом», то есть трусом, меня не считал ещё ни один враг. И я доставлю тебе кайф, Никита Зосимович. Понадеемся, что это будет последний раз в твоей жизни. Кроме того, ты что-то занервничал в последнее время. Задолбал я тебя, как выражается Озирский. Воспользовавшись указом Президента о первоочередных мерах по борьбе с преступностью, я убрал на решётку на тридцать суток всех известных твоих людей. Ведь на любом из них висит дело, которое, при случае, можно поднять. А ты, лопушок, погрешил на предательство Эдика, который на самом деле дрался за тебя до последнего…

Когда волна арестов прокатилась по всей России, от Владивостока до Москвы, Ковьяр окончательно решил не искушать судьбу. В такой ситуации нельзя было портить отношения ещё и с Чёрной Вдовой. Она, при случае, могла помочь. Так, по крайней мере, считал Никита. Мы заставили его выбрать из всех зол меньшее. И теперь он считал Дарью Ходза едва ли не своей спасительницей. По этой причине он запретил Бате плохо говорить о Чёрной Вдове, и даже пригрозил прогнать.

— Так мы куда едем? — спросил Брагин. — В офис? Андрей там ждёт не дождётся. Хочет ещё до всего свидеться.

Я проверил, идёт ли сзади «Газель». Никуда она, родимая, не делась. Интересно, она нас прямо до агентства будет сопровождать, или как?

— Поехали. Мы здесь пока лишние.

Я понял, почему Роман вдруг затормозил. Сначала решил, что он хочет купить в ларьке сигареты. И заодно проверяет, как будет вести себя «хвост». Ему надо или промчаться мимо, или приклеиться к нам на стоянке. Да, конечно, те тоже притёрлись к краю тротуара. Всё очень грамотно, незаметно. Ну, тоже захотели покурить — что здесь такого?

Но Роман остановил «мерс» совсем по другой причине. На краю тротуара стоял высокий чернявый парень с поднятой рукой. Видимо, он хотел поймать машину. Но почему Брагин решил его подобрать? Вообще-то, по инструкции это не положено. И Роман никого никогда не подсаживал на улице.

Но в следующую секунду я понял, что они знакомы. Тут уж, конечно, мимо не проедешь. Брагин открыл дверцу, и парень сел назад. Когда они с Романом здоровались, я обратил внимание на их часы дорогих марок. Наш пассажир носил «Tissot», Роман — «Longinus», модели «Адмирал».

— Прохор Прохорович, это Мохаммад Эфендиев, — представил парня Роман. — Про его отца вы слыхали.

— Да, очень приятно! — Я с удовольствием пожал руку сыну Падчаха.

Впрочем, тут же и насторожился, потому что выглядел парень плохо. Кожа его, прежде смуглая, стала восковой. Щеки были впалые, талия тонкая — даже для молодого горца. На лице темнела щетина примерно двухдневной давности. И рука парня, когда-то сильная, тренированная, теперь походила на замороженную доску.

— Вы специально нас ждали здесь? — спросил я. — Озябли, наверное?

Мохаммад устроил рядом с собой на сидении большой американский баул. Ответил он не сразу, потому что дышал тяжело, и двигался с трудом. Над его верхней губой блестели мелкие капельки пота. Роман тоже всё это увидел и даже растерялся.

— Ты чего удрал-то из больницы? Договаривались ведь ещё на месяц, заплатили им. Прохор Прохорович, он здесь с Нового года лежал. В Институте скорой помощи. Это же какая находка для науки, верно? Человек после расстрела выжил. И два раза сам из комы выходил…

Я с огромным интересом посмотрел на Мохаммада. Тот, похоже, не очень-то хотел обсуждать свои дела. Прикрыв мутноватые от недуга глаза длинными жёсткими ресницами, он соображал, можно ли мне верить. Но, раз Роман был со мной откровенным, Мохаммад постепенно оттаял.

— Я не ждал вас здесь. Всё случайно вышло. Решил поймать «колёса» и доехать до Лахты. А тут вы — как по заказу. Думал, может, Андрей спрячет — где-нибудь за городом. А потом уж поеду к себе…

Парень перевёл дыхание и закашлялся. Мне почему-то показалось, что он сплюнет кровью.

— В Чечню? — догадался я. — Но там такая обстановка, что больным не место…

Мы потихоньку тронулась, и «Газель» снова пристроилась сзади. Ну и ладно, непредвиденная ситуация может их запутать, сбить с толку. Может быть, я прилетел в Питер именно для встречи с этим парнем. Как Роман сказал — после расстрела выжил? Значит, это — боевик? И что мне делать? Подполковник ФСК едет в одной машине с чеченским бандитом?

— Вы участвовали в военных действиях?

Мохаммад дёрнул щекой. Он очень обрадовался, случайно встретив Брагина, но в моём обществе чувствовал себя неуютно.

— Не успел. — Изящно очерченные губы Мохаммада сжались. Мокрая прядь волос упала на лоб. — Теперь уж буду вынужден взять в руки оружие.

Я понимал, что нервирую Эфендиева-младшего, допрашивая его в мягком стиле ФСК. Но ничего поделать не мог — хотелось всё выяснить. Вообще-то парень мне понравился — высокий, гибкий, с пронзительными чёрными глазами. Я даже на время позабыл о своём горе. Итак, он здесь лечился, но пока не воевал. Что ж, уже лучше. Честный юноша — даже не скрывает, что теперь будет с Дудаевым.

— Мы в Лахту как раз едем, — сообщил Брагин. — Удачно ты «тачку» поймал.

Мохаммад потёр верхнюю губу тонкими чистыми пальцами.

— Аллах не оставил меня, — ответил он. Потом повернулся ко мне. — Мы с Джохаром — кровники, но сейчас одно дело делаем. Я воевать буду за свободу, а не за президента.

— Я, хоть и работаю в ФСК, не одобряю такую войну. Так что не опасайтесь меня, очень вас прошу. Тем более что вы не воевали. Может, нуждаетесь в помощи? Ведь, как я понял, вы раньше времени покинули клинику.

Наш «Мерседес» пронёсся мимо Парка Победы, Кузнецовской и Благодатной. «Газель» всё ещё маячила сзади. Интересно, где и кому они нас передадут? Ведь все глаза уже намозолили. И точно — у станции метро «Московские ворота» нас вручили бежевому автомобилю марки «Мицубиси-Диамант». Я сразу узнал нового конвоира и остался доволен. Хоть над этим, да не надо ломать голову.

Вечерело быстро. Снег полетел на лобовое стекло. Небо над крышами засинело, набухнув влагой. Ларьки засветились, как ёлочные гирлянды, и народу на улицах заметно прибавилось.

— Роман говорит, что вас расстреляли. Я не совсем это понял. Тем более что в боевых действиях вы ещё не участвовали. Может, он не точно выразился? Это был не расстрел, а обстрел?

— Прохор Прохорович, я хоть и деревенский, но русский язык знаю, — обиделся Брагин. — И обстрел от расстрела как-нибудь отличу.

Эфендиев смотрел в окно, на проносившийся мимо нас Московский проспект. Лицо его исказилось от боли, и я прикусил язык. Роман сопел за рулём, не зная, можно мне всё рассказать, как было. Потом, наконец, решился.

— И не найдёшь теперь того козла, что в восьми местах его продырявил из автомата! И ведь все ранения серьёзные. Столько возиться пришлось! Одних операций целых четыре сделали. А теперь вот Мохаммад из больницы ушёл. И что нам делать? То ли другую клинику искать, то ли в Лахте его лечить частным образом. Ухаживать-то мы сможем, а вот по части медицины не очень понимаем. В институт скорой помощи мы к нему ездили два месяца. Мохаммад не даст соврать. Так чего смылся-то, а?

— Сегодня утром врач ко мне зашёл в палату. Тот самый, с которым отец договорился, — начал Мохаммад. — От меня недавно Александр Николаев ушёл. Потом на процедуры позвали. Только вернулся — входит этот доктор. Игорь его зовут. Мне ведь до сих пор наркотики колют, и я всё время спать хочу. Только лёг, Игорь на постель садится. И говорит шёпотом: «Стало известно, что ты — не аварец, а чеченец. И паспорт у тебя, мол, липовый. У главврача возникнут большие неприятности, если об этом узнают власти. Получается, он раненых «духов» лечит. Твой отец против наших воюет там. Если не уйдёшь сегодня-завтра, твою безопасность никто не гарантирует. Но лучше исчезнуть сегодня, до вечера. Я выведу тебя тихо. Приткнись у друзей, в городе. А то здесь заметут ещё — не вырвешься из «Крестов» и с Литейного. Но ничего, ты уже почти в порядке. Только отлежаться нужно. А здесь, честное слово, нельзя. И власти прицепятся, и ребята, которые из Чечни вернулись. Боюсь, всему персоналу не поздоровится…»

Мохаммад рассказывал это, глядя мне в затылок. Значит, он не только с Озирским и Брагиным, но и с Сашей Николаевым знаком. Хорошо, что парень разговорился, вышел из оцепенения. Но что же всё-таки произошло с ним? Неужели расстреливали специально? Да, правильно, Андрей говорил о том, что у Падчаха сына начисто ограбили. Взяли и автомобиль, и всё остальное — до последней мелочи. Андрей возмущался — ведь одно исподнее оставили, а на дворе зима. Только железное здоровье и невероятно твёрдый характер помогли парню выжить. Да ещё счастливый случай — его едва не похоронили заживо…

— И ты ушёл? — с жалостью спросил Роман.

Мохаммад вскинулся:

— А что делать было? Сказал Игорю: «Спасибо, брат, за предупреждение. Я не хочу, чтобы у вас проблемы были. Вы ведь мне жизнь спасли!» И стал потихоньку собираться…

Мохаммад говорил почти без акцента, но гортанно, с хрипотцой. Мы как раз миновали Технологический институт и проскочили Фонтанку. Брагин повернул направо, и «мерс» полетел в громыхающем потоке по набережной. «Хвост» то исчезал, то появлялся примерно на одном и том же расстоянии. По-видимому, там очень боялись нас потерять. От речки очень воняло, и на меня навалилась дурнота.

— Я не знал, куда ехать. Наши, наверное, все воюют. Кто-то, может, уже за границей. Решил попросить Андрея о помощи.

— Да, к нам надо ехать! — решил Брагин. — Мохаммад, ты куришь?

— Нет, бросил. Раньше много курил. Теперь — харам, грех.

— Я стекло опущу. Мочи никакой нет, — признался Брагин. — А вы? — повернулся он ко мне.

— И я — за компанию. И хотелось бы бросить, да никак.

Никакого удовольствия курение нам не доставило. Мы видели, что Мохаммад переносит дым с трудом, начинает задыхаться. Поспешно утолив никотиновый голод, мы раздавили окурки в пепельнице и проветрили салон.

— И всё-таки, Мохаммад, как это произошло? Я имею в виду расстрел. Вас с оружием задержали? Вы сопротивлялись? Я пока не очень хорошо знаю специфику этого конфликта, и мне интересно. Когда дело было?

— Двадцать четвёртого декабря. Вблизи Грозного, на северной окраине. Тогда войска ещё там стояли — готовились к штурму. Я расскажу вам, если интересно. Хотелось бы забыть, да не выходит. Стыдно мне, горько. Я ведь не воевать ехал туда, а только отца повидать. И родственников забрать — женщин, детей, стариков. У нас большой тейп, то есть род…

Мохаммад несколько раз глубоко вздохнул, и острый кадык дёрнулся на его шее. Потом он рванул ворот — отчаянно, зло.

— Я, конечно, убивал, но не тогда, не там, — признался парень. — А тут хотел всё миром кончить, хоть уже война была. Много молился перед тем, как ехать, и в пути совершал все намазы. Всё время носил перстень, который из Мекки, из хаджа привёз. Вот на этом пальце…

Мне вдруг показалось, что я про перстень где-то уже слышал. От Андрея? Нет, совсем недавно, буквально на днях. И тут же вспомнил о подарке брата. Конечно, не один Мохаммад носил такое украшение, но всё-таки стало страшно. Неужели?… Самое главное, откуда Мишка его взял? Наверное, наградили в другой раз, как и золотой цепью.

Признаться, не хочется винить брата в мародёрстве, несмотря на очевидные факты. Вот и пытаюсь свалить на кого-то — на командира, к примеру. За брата я всё же отвечаю, хотя никогда не жил с ним вместе. Но честь семьи вынуждает переживать за Мишку, не оставлять без внимания его заслуги и проступки.

— Как только началась война, я из Эр-Рияда вылетел в Стамбул. Далее, через Баку, попал в Дагестан. Двадцать третьего числа, переночевав у родственников в Хасавьюрте, взял машину и выехал на территорию Чечни. Старался ехать как можно быстрее, но меня всё время останавливали, проверяли документы. Я ещё тогда не привык к блокпостам. Думал, что смогу с парнями договориться. Что нам делить? Тогда солдаты ещё не освоились, мзду не требовали. Даже не обыскивали. А проверяли только салон машины и багажник, да и то поверхностно. Мой пистолет они не обнаружили. Я слышал вой самолётов, грохот бомбёжек. Но думал только о том, чтобы не пострадал отец. Он и так остался без руки. Да ещё опасался за родных в Толстом-Юрте. Это село находится двадцатью километрами севернее Грозного. Уже на половине пути туда меня остановила очередная группа бойцов. Судя по поведению и уверенному взгляду — старослужащие…

Мы ехали по Троицкому мосту, не обращая внимания на «хвост». Люди Ковьяра и без того знали, где находится агентство Озирского. Мохаммад щёлкал кнопками кожанки. Мне казалось, что при каждом его движении по салону волнами расходится запах йода. Восемь ран… Неужели действительно восемь?

В это время зажглись жёлтые фонари. Густо повалил снег, и пришлось запускать «дворники». Мохаммад смотрел на Петропавловскую крепость так, словно впервые попал сюда. Но я знал, что парень в Питере жил, и подолгу.

— Они и расстреляли? — буркнул Брагин. — Нам ты этого не сказал.

— Трудно говорить, хоть я и не женщина. И плакать стыдно, слёз нет. Да, эти ребята провели обыск более тщательно, и в результате обнаружили пистолет. Я, ослиная голова, мог оставить оружие дома. Но не смог — это отцовский подарок. Командовал всеми очень красивый сержант. Помню его волосы — пепельные, густые. Они лежали на голове шапкой. Глаза — серые, холодные, как остывшая зола. Нос — вздёрнутый. Звали его Михаилом, фамилию не знаю. Вернее, тогда не знал…

— А потом? — перебил Роман.

— А потом… Ладно, давай по порядку, — предложил Мохаммад. — Они там все без погон были. Но этот сержант, в отличие от других, был чисто выбрит, от него пахло одеколоном. Ещё я отметил его хорошую выправку и исключительную самоуверенность. Далеко пойдёт при таком рвении, если жив останется. Жаль, что не встретиться нам никогда. Интересный был бы разговор.

— Дальше давай, не тяни! — поторопил Брагин.

— Было похоже, что сержанта вырубили из ледяной глыбы. И человеческого в нём я заметил ровно столько же. Он свой нательный крест всё выставлял напоказ. Зимой-то ещё постараться надо… Причём меня за человека он откровенно не считал. Я для него был просто бешеной собакой, которую надо пристрелить. Короче, за пистолет меня решили сдать в фильтрационный лагерь. Думаю, вы уже знаете, что это такое…

Мы с Романом неуверенно кивнули. Наши познания не шли и в какое сравнение со сведениями Эфендиева-младшего.

— Они прониклись убеждением, что я — боевик. Я поклялся Аллахом, что это не так. Ведь всуе Его имя мы не произносим. Меня заставили раздеться прямо на обочине дороги. Искали синяки — на плече, на коленях. А ещё — мозоль на указательном пальце правой руки — спускового крючка…

Я вспомнил Мишкин палец и почувствовал, что сам леденею. Весь Мохаммад в точности описал моего единоутробного братца.

— Синяков не обнаружили, а вот мозоль была. Я ведь стрельбой постоянно занимаюсь. Но сейчас — только в тире. Но разве им что-то докажешь? Не вернув одежду, меня затащили в крытый грузовик «Урал». Сопротивляться я не хотел, чтобы не усугублять положение. Не привык ещё к войне. Надеялся, что вышестоящие чины меня поймут и отпустят. Применив силу, я не обрету свободу, а сожгу за собой мосты. Но терпение лопнуло очень быстро. Меня повезли на запад, к границе с Ингушетией. Совершенно не в ту сторону, куда я первоначально направлялся. По приказу того самого сержанта меня уложили на дно кузова. Приказали закинуть руки за голову, раздвинуть ноги, и в таком виде, не рыпаясь, следовать до ближайшего «фильтра». А это — настоящий концлагерь, только на родной земле. И от этого становится ещё горше.

— Ах, вот оно что! — пробормотал я.

— Когда я опять попытался сказать хоть слово, Михаил лично треснул меня сапогом по почкам. И тут я понял, что перестану себя уважать, если, как скотина, пойду в «фильтр». Всё равно при таких условиях не выживу, так ведь и умру с позором. Лучше сейчас уйти к Аллаху достойно, погибнув в бою. Лежать распластанным, под сапогами оккупантов, я больше не смог. И когда другой солдат решил повторить удар сержанта, я схватил его за ногу, вывернул её из коленного состава. А потом, на ходу, выкинул парня из кузова. Пока его приятели моргали, я нанёс удар ещё двоим. Разумеется, силу я уже не жалел. В глазах всё было красно. Может быть, кто-то из них и не выжил…

Я тупо смотрел на белые фары фонарей на Каменноостровском проспекте, изучал витрины дорогих магазинов и потрескавшиеся, грязные стены домов.

— Хотел выпрыгнуть за борт, да не получилось. Михаил выстрелил в меня — сначала из пистолета. И уже потом, вытащив из грузовика, меня поставили около телеграфного столба. Сержант передёрнул затвор АКМа*. Правда, перед тем меня сильно избили — вчетвером. Пострадавшие, между тем, лежали без помощи Ими особенно никто и не интересовался. Сержант полоснул меня из автомата с близкого расстояния. Я упал, и в последний раз увидел солнце. Оно вырвалось из-за туч, и я увидел окровавленное тело как бы со стороны. И в то же время отлично понимал, что это — я сам.

— Читал про что-то похожее. — Я был потрясён случившимся.

Кошмарная история, в которую с трудом верится! Но вряд ли Мохаммад станет мне лгать. Он ведь не скрыл, что теперь станет боевиком. А что я сделал бы на его месте? Восемь ран, обморожение, огромная потеря крови. И всё же он жив. Едет с нами, разговаривает. Судя по всему, передвигается достаточно свободно. Значит, со временем должен поправиться, окрепнуть.

После ранения в голову я находился в состоянии клинической смерти. Летел по длинному коридору на яркий свет — как и рассказывали другие, вернувшиеся из-за Черты. Видел там бабку, деда, лучшего друга, который погиб на китайской границе, когда мы служили в армии. Но себя, со стороны не довелось лицезреть. А вот Мохаммад сумел узнать своё, как казалось, бездыханное тело.

— Потом была темнота. Как рассказали в дальнейшем, меня нашли жители ближайшего села. Подъехали на тракторе с прицепом, забрали, чтобы похоронить. Это оказалась семья Хасиновых — свёкор и сноха…

Наш автомобиль лихо свернул на Приморский проспект. Бежевый «Мицубиси» нас уже не вёл. А я находился в таком смятении чувств, что никак не мог выявить новый «хвост». Но я знаю, что он есть. Не таков Ковьяр, чтобы оставить нас в покое. Но теперь ясно одно — нужно везти Мохаммада к Андрею. У того в городе много знакомых и друзей. Может, дадут человеку пристанище — хоть ненадолго. О том, что Эфендиева-младшего можно задержать, я даже и не думал.

— Ваш отец рассказал Озирскому про несостоявшиеся похороны, — заметил я. — Это можете опустить. Но, как я понял, вы потом узнали фамилию этого сержанта. Каким образом?

— Я долго лежал уже здесь, в отдельной палате. Из живота и рёбер торчали трубки. И в вене — игла от капельницы. Конечно, всё время кололи наркотики, и я дремал. Видел наши дома, равнину, горы, ворота с орнаментом. Родные места вставали перед глазами. Я то отлетал туда, в Чечню, то искал пропавший перстень. Мне так и не довелось увидеть отца. Когда я пришёл в себя, он уже уехал.

За Большой Невкой, в ЦПКиО, орали вороны. В эту зиму река не вставала, и воду схватило ледком только у берегов. Я подумал, что надо остановиться на Приморском шоссе под любым предлогом, дождаться приезда кортежа Ковьяра. По пути в Ольгино, где назначена «стрелка». Он не минует нас ни за что. Но, прежде всего, нужно отвезти в Лахту Мохаммада, поставить в курс дела Андрея Озирского.

Раненому становилось всё хуже. Погода изменилась, асфальт Приморского проспекта замело. Снежинки таяли, не долетая до тёмных вод Большой Невки. Воздух становился светло-синим от непривычной, совсем зимней белизны. Фонари, словно обрадовавшись, засветили ярче. На визит в агентство оставалось совсем мало времени.

— Я не жалел автомобиль — у меня их целый гараж. Я ведь автогонщик по профессии, — продолжал Мохаммад. — А вот перстень от меня будто с кровью оторвали. И не потому, что много золота. На нём выгравированы слова Пророка, да пребудет с Ним мир! Одежда меня и вовсе не интересовала. Цепочки — тоже. Пусть бы всё забрали, раз они такие нищие — белые люди! Но память о хадже, о той земле, где зародился ислам, должна быть со мной. Вспоминал, что перед бегами там верблюдов поят парным молоком на меду. Всё хотел сказать, чтобы мне принесли такое питьё — тогда сразу поправляюсь.

— Мы и принесли, — улыбнулся Брагин. — Причём несколько бутылок. Труднее всего было найти корову. Но и с этим помогли добрые люди.

— А ещё тот сержант не выходил из головы. Казалось бы — война, всё бывает. Но даже не расстрел меня потряс, а пинок в поясницу. Это когда человек уже сдался, и ответить тебе не может!

— Мало у вас данных, чтобы найти сержанта, — заметил я. — Мой брат, например, его тёзка, и в таком же звании. Более того, он приехал в отпуск из Чечни, привёз такой же перстень. Да и по описанию походит. Наверное, мать-природа не так изобретательна, как мы о ней думаем.

— Ваш брат? — удивился Мохаммад.

Мое азиатское лицо никак не связалось с Мишкиной наружностью. Из-за этого Эфендиев-младший не совсем мне поверил.

— У нас разные отцы, — пояснил я. — Мы сводные.

— Ах, да, конечно, — кивнул Мохаммад. — Так вот, я успел почувствовать, как с меня сорвали перстень. Скорее всего, это сделал именно тот сержант. А Хасиновы рассказали, что мой «Мерседес» увезли на тросе, прицепив к другому грузовику…

Неужели?… Нет, не может быть! Мишка — парень с заносами, но всё же не такой, чтобы хладнокровно расстрелять человека и тут же его ограбить. Наверное, он брал вещи в заброшенных домах. Могу даже допустить, что спьяну отбирал их под дулом автомата. Но убить — не в бою; штатского, мирного человека! Раздеть его, ограбить, подцепить машину на трос…

Но привёз же брат в подарок две пары серёг, юбки, платки. Значит, не только Мохаммада ограбил, но и каких-то женщин, детей. Откуда он взял куклу для Нонки? Узнать бы у брата, где он взял все эти шмотки, все эти милые мелочи. Противно, если грабил брошенные магазины. Ещё хуже вариант, когда он мог взять вещи из чьего-то дома. Но это ни в какое сравнение не идёт с тем, о чём говорил сейчас наш попутчик.

— Ну, мерещилось тебе разное под наркозом! — нетерпеливо сказал Роман. — Часто так бывает. А насчёт фамилии-то как?…

— Я в забытьи просил одного, — тихо сказал Эфендиев-младший. — Одно одного: кто он? Откуда приехал воевать в Чечню? Признаться, я не надеялся на ответ. И вдруг мне то ли показалось это, то ли приснилось… Знаете, Прохор, он не может быть вашим братом.

— Почему? — с заметным облегчением спросил я.

— Вы где живёте? — Мохаммад, тем не менее, буквально прожигал меня глазами.

— В Москве.

Я увлёкся этой беседой. Неизведанное всегда привлекало меня.

— Вот видите! А он — из Нижнего Новгорода, — уверенно сказал Мохаммад.

Я до крови прикусил язык и укладкой сплюнул в платок.

— И потом… Ведь ваша фамилия — не Самохин?

— Я же сказал, что мы не полнородные братья. — Мой голос звучал как бы со стороны.

Перед глазами всё поплыло. Наверное, от нервного перенапряжения зашевелилась пуля. Висок пронзила очень сильная, но краткая боль. Мохаммад Эфендиев никак не мог знать, что мой братец носит фамилию Самохин и живёт в Нижнем Новгороде. Вряд ли Андрей Озирский, Всеволод Грачёв и прочие общие знакомые стали бы что-то такое ему рассказывать.

Господи, неужели мне это не снится? Вот для чего мы встретились сегодня! Суд должен свершиться. Убийца не уйдёт от кары. Пусть Мохаммад нанёс увечья тем солдатам в грузовике, но они начали первые. Зачем бить уже лежащего и тем провоцировать драку? Не тот человек Мохаммад Эфендиев, чтобы бросать его в кузов в одних подштанниках, да ещё зимой, бить в лицо и по почкам.

А чего ты ещё ждал от чеченца, братец Миша? Не такой ты дурак, как я знаю. Специально нарывался, чтобы получить возможность убить богато одетого парня и ограбить его. Так всегда можно оправдаться, и с чистой совестью смотреть в глаза любому начальству. Как жаль, что перстня со мной нет! Предъявил бы его сейчас на опознание. Почему не надел в командировку? Что за глупый вопрос? Потому что не предчувствовал этой вот встречи.

— Моя фамилия — Гай.

Чухой, сиплый голос прозвучал словно из динамика автомагнитолы, откуда-то из угла.

— У вас ведь не только перстень пропал? Цепь на шее была?

— Была плоская цепь, но я о ней не горюю. Таких на свете много. Так вот, Аллах явил милость, и я увидел город. Я никогда не был там, но знал, что это — Нижний Новгород. Он стоит на Волге. Постепенно ко мне как бы приблизился дом. Кажется. Это была «хрущёвка». На четвёртом этаже квартира, из трёх комнат. Две — смежные, одна — отдельно. Кухня окном выходит в заснеженный двор. Вечером там светит солнце. Скрипят детские качели. Постепенно проступает сама кухня с клетчатыми занавесками на окнах. На стене — ходики-кошка. Много цветов в горшках. Маленькая женщина, брюнетка, в пёстром халате, что-то варит в кастрюле. На подоконнике у неё — икона и зажжённая свеча…

Это наваждение. Я не могу поверить в такое. Никто, кроме меня, не бывал в этой квартире, и потому не мог рассказать Мохаммаду. Я даже ни разу не говорил с ребятами о том, как выглядит жилище моей матери. Да, та самая квартира! Всю жизнь Елизавета Прохоровна мечтала о нормальном жилье. Наконец, въехала в эту «хрущёвку». С ними была ещё мать Ивана Самохина, поэтому получили трёхкомнатную.

Дальше бабка умерла, Иван сгорел. Теперь там прописаны только мать и братец. Собираются ещё и Алёнку к себе взять — у той совсем нет жилплощади. А впервые я увидел это жилище летом семьдесят шестого года, когда приехал на побывку из армии. Мать буквально порхала по комнатам, и всё время пела от счастья. А на балконе стояла синяя клетчатая коляска, где сучил толстыми ножками лысый карапуз. Мать закрывала его от мух тюлевой занавеской.

А теперь он расстреливает и грабит? Ему так понравилось, что хочет вернуться туда уже контрактником. Сам говорил, что будет воевать «до последнего чеченца». И моего совета спрашивал — стоит ли? Я пока не ответил. Но обязательно скажу завтра утром, если сумею вернуться.

Сжав зубы, я смотрел вперёд, на снежную круговерть. Кажется, забыл не только про Виру, но и про цель своей командировки. Пытался представить себе брата. Вот он ходит ночью по моей московской квартире, не может уснуть. Интересно, переживает или нет? Не похоже, что Мишка сильно каялся. Скорее, мучается потому, что там гибнут ребята, а он в столице прохлаждается…

— Ещё я видел бидон. На нём нарисованы два петуха. Один — красный, другой — чёрный. Гарнитур на кухне под дерево. А в углу — самовар с трубой…

Меня многому научили в КГБ и в ФСК. Но тут я понял, что образование пошло прахом. Брагин просто развлекался и одновременно гнал машину по Приморскому проспекту, переходящему в одноимённое шоссе.

— А ещё чего видел? — весело спросил Роман.

— На кухню вошёл серый, с белой грудкой, кот. Женщина сказала ему: «Стёпка!» Я откуда-то знал уже, что это — мать того сержанта. Она писала сыну письму в Чечню — на кухне. Женщина то прижимала к груди фотографию сержанта, то смотрела в окно и шевелила губами, молясь. На пальце у неё — золотое кольцо с бирюзой…

Конечно, я мог бы потребовать большего. Например, спросить адрес. Но и того, что рассказал Мохаммад, оказалось достаточно.

— Вы — экстрасенс? — прямо поинтересовался я.

— Не знаю, не замечал, — пожал плечами Мохаммад. — Возможно, повлияли обстоятельства, и я впал в транс. Так это называют учёные. У меня другое мнение, которое я оставлю при себе.

Итак — кольцо с зелёной «больной» бирюзой, ходики-кошка, самовар, петухи на бидоне… Мать действительно писала письма на кухне, при верхнем освещении. Начинала так: «Здравствуй, дорогой мой сынок Мишенька! Шлю тебе горячий привет и желаю всего самого хорошего…» И всегда рядом крутился пятилетний кот Стёпка, которого раньше возили на дачу. Клянусь, что большего потрясения в своей бурной жизни я не испытывал…

— Мохаммад, вы… — начал я. открывая глаза.

В это время Брагин резко, с визгом, затормозил. Из-за снежной пелены брызнули огоньки, и лобовое стекло «Мерседеса» треснуло. Меня ударило в плечо, потом обожгло. Из-за того, что отвлёкся на беседу с Эфендиевым-младшим, пропустил нужный момент. За это получил в левую руку, а потом — в лоб, но по касательной. Из-за пурги никто из нас не заметил, как джип «Крайслер-додж», обогнав нас, развернулся боком. Оттуда и открыли по нам ураганный огонь.

Кровь заливала мне глаза, левый рукав сразу же обвис. Третья пуля, возможно, вошла бы мне в глаз. Но Мохаммад с невероятно силой пригнул мою голову вниз. Потом открыл дверцу и швырнул меня наружу, шляпой в наметённый сугроб. Роман упал рядом со мной. Он забористо матерился и стрелял из пистолета по джипу.

— «Дуру» бери в «бардачке», бля, быстрее… С-суки, ишь что удумали!

Мохаммад винтом вылетел за мной. Я видел только ресторан-поплавок на реке — такой же белый, как снег. Мы втроём стреляли в ту сторону, а по нам садили из автоматов. Ранили моих спутников или нет, трудно было понять. Но вдруг джип, резко развернувшись, умчался к Ушаковскому мосту. На дороге остались лежать три тела — это были нападавшие.

Мы сразу же оказались в кольце любопытствующих. Кстати, на время боя все куда-то разбежались. Много транспорта остановилось, и фары светили сквозь снежную круговерть. Кругом раздавались восхищённые возгласы, типа: «Круто!» и «Во, класс!»

Я смотрел, как моя кровь капает в снег, и ни о чём не думал. Но почему они уехали сейчас? Ведь это не в правилах Ковьяра. Раз уж начали стрелять на поражение, должны были кончить. Сам ещё в сентябре прошлого года говорил Грачёву с Озирским, что Никита Зосимович просто так пальбу не поднимает. А если открыл огонь по кому-то, обязательно должен получить труп.

— Тут живой один, а два «холодных»! — крикнул какой-то мужик в камуфляжной тёплой куртке.

Он склонился над телами, которые лежали метрах в десяти от нашего «мерса».

— «Скорую» надо вызвать, а то кровью истечёт!

Я никак не могу найти Мохаммада. Но точно знаю, что именно он застрелил двух бандитов. Кто ранил третьего, я или Роман, было неясно. Шум голосов улетал в небо, испещрённое точками снега и электрических огней. Боли я не чувствовал, слабости — тоже. Кусал усы и твёрдо знал — планы наши скомканы. Операция уже не получится такой, как была задумана. Ковьяр точно не прибудет на «стрелку». Он заподозрил подвох и, видимо, приготовился валить из России — раз пошёл на открытое столкновение.

Кто-то из своей иномарки, по мобильному, вызвал милицию. Наш телефон в машине оказался вдребезги разбит пулями. Я хотел взглянуть на часы, но не смог. Стоял и оплывал кровью, как свечка — воском. Мохаммад подошёл ко мне сзади. На его плече уже висела сумка, взятая с заднего сидения.

— Спасибо за то, что подвезли, что хотели помочь. Но теперь мне с вами оставаться нельзя. Андрею пока тоже ничего не говорите. У меня есть в Питере верные люди. Примут, укроют. Передайте Роману всё то же самое, и огромный привет. Не буду его отвлекать — пусть с ГАИ разбирается.

Уже прибыл гаишный «Форд» с маячками. Два сотрудника в белых портупеях о чём-то беседовали с Брагиным и свидетелями перестрелки. Кажется, прохожие даже запомнили номер джипа. Ещё один гаишник бегал с жезлом по разделительной полосе и что-то кричал, направляя транспортный поток в объезд.

Я и сам понимал, что Мохаммаду нужно скорее уходить. И это при том, что он нам с Романом спас жизнь — десять минут назад. Парень среагировал, несмотря на болезнь, мгновенно, квалифицированно, оперативно. Было очень жаль, что ему придётся в одиночку искать пристанища.

Надо бы с Озирским связаться, чтобы он сообщил группам в банковских автомобилях об изменении обстановки. Но я почему-то не двигался, и Мохаммад — тоже. Мы смотрели друг другу в глаза и всё понимали без слов. Эфендиева не интересовало, кто в нас сейчас стрелял, и почему. Да и какая разница? Когда в твоих друзей стреляют, ты защищаешь их без лишних вопросов. Противник — в джипе, и надо организовать оборону, чтобы отбиться. Как всё просто на словах, и как трудно на деле!

А теперь наш спаситель растворится в сумерках. И неизвестно, встретимся ли мы ещё когда-нибудь. Я отряхнул шляпу о колено. Раны пока не болели, их только холодил сильный ветер. Рукав пальто совсем промок и задубел. Шляпа тоже была в крови, но я всё равно надел её на голову. Вот и всё, снова мир. Гильзы остыли в снегу. И течёт Большая Невка, летят хлопья снега, который уже пахнет весной.

От Ушаковского моста примчались две «скорые». В одну погрузили убитых бандитов, в другую взяли раненого, «трёхсотого». Брагин указывал гаишникам на меня и говорил, что я тоже ранен. Скоро подойдут сюда, и Мохаммад исчезнет. И я за краткое время должен сказать ему всё, что хочу, что считаю нужным. Надо найти слова, которые впитают в себя сладость и горечь, счастье и страдания. Я уже считал этого парня своим другом, хотя познакомились мы совсем недавно.

Это ж какая пакость кругом творится! Человек совершил подвиг, а теперь вынужден будет прятаться! И не орден получит, если попадётся, а длительный тюремный срок. Он ведь не виновен. Виноваты те, кто толкнул его на ту сторону, попытавшись расстрелять, избив и ограбив… А-а, подполковник, боишься признаться себе самому, что сделал это не кто-то посторонний. Убийцей и мародёром оказался твой единоутробный брат Михаил, которого ты скоро увидишь.

И что будешь делать? Какую возьмёшь тактику? Мохаммад понял только, что, вроде, убивал его мой родственник. Но где он сейчас, я не сказал. Ведь сержант мог сейчас быть в Чечне. А он — в Москве, живёт в моей квартире. И я должен буду напрямую спросить его. Выслушать, а потом уже рассудить по справедливости.

Да что спрашивать-то? Он же снова хочет туда, на войну. Не хорохорится перед матерью, а действительно рвётся туда. До чего же хочется встретиться с ним сейчас! Спросить напрямую, откуда у него перстень и цепь. Да и насчёт серёжек-шалей тоже поинтересоваться. Не с убитых ли женщин всё это снято? А мать с Алёнкой спокойно носят эти цацки. Я бы с ума сошёл, если б узнал, что презент снят с трупа! Там, наверное, есть и пятна крови — надо бы поискать.

— Я сделаю то, о чём ты мечтаешь…

Мохаммад вздрогнул, когда я ему сказал. Назвал его на «ты» не в знак превосходства, а по дружбе. Стало так грустно, что защемило сердце. Но задерживать парня нельзя. Ещё схватят его — по моей вине!..

— Андрею тоже привет передайте. Он ведь всё равно узнает, что я сбежал из больницы. Пусть туда больше никто не ходит ладно? Всем спасибо за заботу. Всё, сюда идут…

И парень скрылся, как настоящий ниндзя — даже я ничего не заметил. Пошёл навстречу новой бригаде «скорой», которая приехала за мной. Около трупов и расстрелянного «мерса» уже возились оперативники, что-то замеряли. А ведь я мог валяться, как те бандиты. И на моём жёлтом холодном лице уже не таял бы снег. Лука, Фома и Нонка не стали круглыми сиротами только благодаря Мохаммаду.

Конечно, из «конторы» меня попрут — ну и ладно. Очередное ранение здоровья не добавит. К тому же, я должен себя беречь, всё время помнить о детях. Надо сейчас найти рацию — хотя бы в «скорой». И передать доклад о случившемся — чтобы в операцию по захвату Ковьяра на ходу вносились изменения. Может, Роман уже это сделал? Вполне возможно. Он видел то же, что и я.

Впрочем, Ковьяр здесь не появится — можно к бабке не ходить. Он всё понял, и рванул за бугор. Наверное, и про Эдуарда всё узнал. А сейчас несётся на серебристом лайнере — далеко-далеко. Возможно, уже покинул воздушное пространство России. Тогда придётся сообщать в Интерпол, но это — уже не моя забота.

Нечего душу травить, всё могло кончиться и хуже. Конечно, взгреют меня за Ковьяра — ну и ладно. Уйду в коммерческие структуры, к тому же Озирскому в фирму. Андрей поймёт, что в сегодняшнем конфузе моей вины нет. И начальство знает, что Ковьяра запросто не взять. Иначе давно бы на кладбище лежал или зону топтал. Сейчас главное — обезопасить Дарью Ходза и её дочку Эрику. Они могут сильно пострадать, если Ковьяр получит доказательства того, что Чёрная Вдова сотрудничала с «легавыми».

Я точно знаю, что выживу. Сейчас смешно даже думать о смерти. Может быть, ещё буду счастлив. Но если тот самый Михаил Самохин из Нижнего Новгорода и есть мой брат, наше свидание с ним станет последним. Я даже не смогу подать ему руку, не говоря уже о тесных, родственных отношениях. А о том, чтобы присутствовать на его свадьбе, и речи быть не может. И дети мои ни за что не поедут летом ктакомудядюшке.

Мать, само собой, заревёт в голос, расстроится, но ничего не поделаешь. Я с уважением отношусь к ратному труду солдата, но только когда он воюет с комбатантами, то есть с вооружёнными людьми. И уж, конечно, не раздевает потом трупы дрожащими от жадности руками. А про платки, юбки и серьги страшно даже вспомнить. И кто теперь знает, что делал с этими женщинами Мишка. А вдруг не только ограбил, но ещё и изнасиловал. И убил?…

Боже, а кукла, с которой Нонка спит в обнимку? Значит, и дети пострадали от рвения моего братишки? Как бы поскорее вырваться в Москву, чтобы глаза в глаза задать этот вопрос! Или, может, сюда вызвать мать с братом? Они ведь ничего не знают про Мохаммада, и приедут. Вот тогда настанет момент истины — и для меня, и для Михаила.

Страшно, что он эти свои привычки принесёт с войны в мирную жизнь. Проблемы свои будет решать только силой. И что тогда? Контракт с паханом, новые трупы, свежая кровь, выстрелы и взрывы? И вся эта мерзость будет густо замешана на нацизме. Я не имею права допустить хотя бы ещё одну смерть от руки моего брата. Ведь для чего-то я существую, хоть десятки раз мог погибнуть. Несмотря на азиатскую внешность, пользуюсь у брата авторитетом. Восемнадцать лет разницы в возрасте — не баран чихнул.

Может быть, поговорить с ним о покаянии? Даже не о церковном — он и так постоянно крестится. Нужно просто доказать молодому ещё парню, что он неправ. Я ведь тоже умею убивать, и получше него, но не делаю этого. И уж, конечно, никого не граблю. Так почему же он считает себя вправе исповедовать те же принципы, что немецкие фашисты пятьдесят лет назад?

Брат просто обязан пересмотреть свои духовные ценности, жизненные установки. Ни о каких убийствах и грабежах беззащитных не может быть и речи. На войну нельзя ходить, как на службу, особенно когда она идёт в твоей стране, с твоими же согражданами. Пусть они внешне не тебя не похожи, пусть молятся другому Богу! Ты смотришь на них сквозь прорезь прицела, и должен ужасаться этому, а не гордиться.

Гражданская война не может быть праведной. Мой брат, став преступником, должен ужаснуться этому. Если я не добьюсь перемены в его сознании, значит, Мохаммад зря спас меня сегодня. Ведь он уже знал, что мы с его палачом рождены одной матерью, и всё равно вытолкнул меня из «Мерседеса» под обстрелом! У него ещё не зажилитераны, а он уже принял новый бой. И не давал бандитам приблизиться ко мне, чтобы сделать контрольный выстрел…

Нет, не только душеспасительными беседами с Михаилом я должен платить Мохаммаду. Мы не для того встретились посреди огромного города. Это была Судьба. Разговор почти сразу коснулся самой больной темы. Так почему же я стараюсь как-то смягчить, смикшировать вопрос? Только потому, что палач — мой брат?…

— Прохор Прохорович! — Роман Брагин почти подбежал ко мне. — Я Андрею всё сообщил. Он обещал передать, куда надо. А вы езжайте в больницу, быстрее! Видите, сколько крови вытекло?

— Да, обязательно поеду, — успокоил я Брагина. — Андрей больше ничего не сказал? Может, у него тоже есть новости? Про Мохаммада не говорил ему?

Ледяные звёзды таяли на моих пересохших губах. Лицо Романа расплывалось передо мной в темноте и метели.

— Потом скажу, тут же всё слышно, — рассудительно ответил Брагин. — Кстати, где он?

— Ушёл, не захотел нас подставлять. Так что сказал Андрей? — Я видел, что Роман взволнован ещё больше, чем прежде.

— Блин, прямо не верится… Ковьяр не прилетит сюда.

Брагин подтвердил мои опасения, но я всё равно удивился.

— Почему же? Просочилась информация? Или какая-то другая причина?

— Да нет, другая, — махнул рукой Роман. — Его замочили, Прохор Прохорович…

Я качнулся, и врач подхватил меня по руку. Водянистый снег под нашими ногами темнел от моей крови.

— Убит?! Где, кем?… — Вот такого развития событий я никак не ждал.

— Ещё в Москве, на Ленинградке. По пути в аэропорт «Шереметьево». А вот кем, установить пока не удалось. Только что Андрею позвонили с Литейного и сказали, что захват отменяется. Москва даёт отбой. И вам приказывают вылететь туда для получения новых инструкций. Но вы ранены, и это меняет дело. Надо сначала помощь получить, а потом уже решать. Сейчас вы не беспокойтесь ни о чём. Я тут формальности закончу. Доктор сейчас заберёт вас…

Роман говорил ещё что-то, но я плохо его слышал. Похоже, что в голове у меня сели какие-то батарейки. Смысл слов тоже доходил до меня плохо. Как быстро сегодня меняется ситуация! В последний день этой страшной зимы мы собирались брать на Приморском шоссе Ковьяра. В Ольгино его ждёт Чёрная Вдова. Надо и ей передать, чтобы ехала домой. Так или иначе, но какие-то результаты есть. Никита Ковьяр мёртв.

Должно быть, именно поэтому «Крайслер-додж» развернулся и улетел обратно, к Ушаковскому мосту. Хозяин, «заказавший» подполковника Гая, сам погиб. И теперь исполнители не знали, стоит ли выполнять задание…

Мне вдруг почудилось, что снег повалил ещё гуще. И стал двухцветным: снежинка — чёрная, снежинка — белая. Голова у меня закружилась, и небо оказалось под ногами. Деревья, нагруженные мокрыми хлопьями, взвились вверх и повисли над проводами. Брагин, изменившись в лице, крепко схватил меня за руки. Врач с фельдшером уже стаскивали с меня пальто.

— Когда это произошло? — с огромным трудом выдавил я.

— Час назад! — Роман почти кричал мне в ухо.

Все суетились вокруг меня, разворачивали на мокром тротуаре носилки. Но эта возня скользила мимо сознания.

— Час назад, слышите? На Ленинградском шоссе, — продолжал Брагин. — Он ехал в джипе «Шевроле». Как всегда, сзади была охрана — тоже на двух внедорожниках. Их обогнал КамАЗ. Встал пересёк трассы, как здесь, у нас. Из крытого кузова открыли огонь. Предположительно, работали два автомата. Никита Зосимович погиб на месте, два телохранителя — тоже. Остальные ранены и доставлены в «Склиф». Некоторые из них во время транспортировки успели да показания…

Врач уже отгонял Брагина. Фельдшер прямо на улице делал мне уколы. Два милиционера держали меня, чтобы не упал. Я проклинал себя за слабость, но ничего не мог поделать. Надо было срочно переливать кровь.

— Это совершенно точные сведения?

Я изо всех старался выпрямиться, побороть головокружение, но никак не мог. Видимо, рана в плечо оказалась серьёзной.

— Точные, конечно, — заверил Роман. — С ним всё, Прохор Прохорович! Ни о чём не беспокойтесь. Скажите, что Андрею передать. Может, в Москву, семье сообщить?

— Да, обязательно! У меня дома мать и брат. Скажите, что ничего страшного…

Язык мой одеревенел, как от наркоза. Шляпа упала в снег, и Брагин поднял её, сунул в карман моего пальто. Потом врач и милиционеры положили меня на носилки. Стало заметно легче.

— Пока не надо Андрею о сегодняшней встрече говорить. Онсказал, что сам даст о себе знать. Только пусть в клинику больше никто не приезжает…

— Само собой! Ладно, сделаем. — Роман шёл рядом с носилками к машине.

А я наслаждался покоем, холодным воздухом, который пах деревней и снегом. И всё-таки чувствовал, что не сказал Брагину самое главное. А что? Ковьяр погиб — это уже точно. Его убрали, скорее всего, те, кто не хотел иметь проблемы ни с Дарьей Ходза, ни со спецслужбами. Его просто не допустили в Петербург. Захваченный Никита Зосимович становился настолько опасным для авторитетов, в том числе и зарубежных, что они поспешили перерезать эту верёвочку. А то по ней мы вышли бы на влиятельные структуры преступного мира России, Европы, Америки, Азии.

Короче, шлёпнули хозяина свои же. Вероятно, что сектанты из «Аум синрикё». Впрочем, не обязательно, бойцов везде хватает. Автором идеи покушения мог быть кто угодно. В том числе и те заправилы, о которых нам не удалось узнать. Информированность Ковьяра, как любая медаль, имела две стороны. Будучи влиятельным и посвящённым во многие тайны, нужно иметь в виду печальный вариант развития событий. Ведь в этом случае твоя кончина выгодна очень многим.

Нынешним днём многие боссы по всей планете облегчённо вздохнули. Им стало гораздо спокойнее жить. Показания Ковьяра могли бы сильно ударить по их бизнесу, спровоцировать активность Интерпола. Не знаю, догадались ли компаньоны Никиты Зосимовича, что «стрелка» с Чёрной Вдовой была для него капканом. Может, да, может, нет. Во всяком случае, Дарья Ходза ещё никогда не была замечена в отступничестве от принципов, принятых в её кругу. Она слыла очень трудным партнёром даже для искушённых, матёрых коллег. А уж о том, что она могла немедленно выполнить просьбу какого-то мальчишки по кличке Божок, никто даже не мог и помыслить.

У меня сложилось впечатление, что Никиту Зосимовича просто списали в утиль. «Акела промахнулся», и этого оказалось достаточно. Свято место пусто не бывает. Значит, это место нужно как можно скорее освободить, а заодно обеспечить молчание Ковьяра. Чтобы с ним не случилось то же, что с Косаревым, его убрали ещё в Москве. На загородном шоссе, в сумерках, привели в исполнении приговор — легко и красиво.

Судя по тому, что убийцы знали о ближайших планах Ковьяра, они были близки к покойному лидеру. Знали, каким именно рейсом он вылетает из Москвы в Петербург. Так или иначе, но моя миссия выполнена. Не знаю, как сложится судьба империи Ковьяра. Скорее всего, она распадётся на отдельные группы, каждая из которых заживёт своей жизнью. Но того преступного сообщества, которое мне было поручено ликвидировать, уже нет, и никогда в прежнем виде не будет. Вряд ли найдётся человек, способный его возродить.

И последнее. Теперь можно сообщить матери Эдуарда Косарева о его гибели. Пусть приедет и заберёт тело. Чёрт, я всё не о том думаю… Не это главное. А ведь меня через минуту увезут отсюда в медицинском «Форде». И я не успею сказать Роману те слова, от которых зависит вся моя дальнейшая жизнь.

Мать с братом обязательно должны приехать вместе. Неизвестно, сколько времени я проваляюсь в госпитале, а семью нужно срочно увидеть. Мнение обо мне начальства не в счёт — я всё равно уйду. Сегодня понял, что старею, когда едва не погиб в обычной перестрелке.

Носилки установили внутри «Форда», и водитель уже хотел захлопнуть дверцы. Но я приподнялся и, преодолевая жуткую слабость, окликнул Романа.

— Что? Вы лежите, я всё слышу! — Брагин наполовину влез в салон. — Доктор, пожалуйста, подождите, — неожиданно кротко попросил наш терминатор.

— Скажите матери и брату, чтобы срочно, при любой возможности, выехали сюда — с детьми. Пусть бросят всё и — вперёд!

— Дайте дверь закрыть, — раздражённо велел врач. — Уже полчаса здесь стоим. А потом за осложнение спрос с меня. Договаривайтесь быстрее!..

Лицо врача стало пунцовым от ветра и злости. Водитель торопливо курил, закрывая ладонями от ветра огонёк сигареты. Фельдшерица прыгала от холода на высоких каблучках, и впалые щёки её подернулись сизым. Наверное, сильно замёрзла, и шмыгала носом.

— Роман, дословно так передайте: пусть брат достанет перстень из сейфа. Запасной ключ я оставил в верхнем ящике письменного стола, на брелоке. Кроме того, мне нужна кукла младшей дочери. Не забудьте! Кукла Нонны. Пусть мать об этом позаботится. А завтра я хочу увидеть Андрея. Мне надо попросить его кое о чём.

— Всё передам, как есть, — успокоил Брагин. — Только вы-то поправляйтесь. Всё, не буду больше мешать…

Он отступил в холод и снег. «Форд» тронулся с места. Я лежал и смотрел в потолок, на прямоугольный плафон. От белого халата, лежащего под головой, сильно пахло лекарствами. И я думал, что на сегодня дел у меня не осталось. А вот завтра приедет Озирский, и я изложу ему свою просьбу.

Уже было известно, что везут меня на Будапештскую улицу — в Институт скорой помощи имени профессора Джанелидзе — то есть в питерский «Склиф». Именно оттуда сегодня утром и ушёл Мохаммад.

* * *

— Лариса, Вирина сестрёнка двоюродная, детей не дала сюда везти…

Мать сидела около моей постели. В белом халате, слишком большом для неё, она походила не на медичку, а, скорее, на продавщицу молока и сыров. Маленькая, хрупкая, с обильной проседью в смоляных волосах, она по-прежнему была пикантна, мила. И эта глаза, похожие на ягоды чёрной рябины! Вот оно, кольцо с зеленоватой бирюзой на пальце, и в ушах — такие же серьги. Не те, что привёз Мишка из Чечни.

Из-под халата матери выглядывал серый костюм, который надевался только по торжественным случаям. Из косметики мать употребляла только простую коралловую помаду. Красить брови и ресницы ей не требовалось. И ногти она никогда не покрывала лаком — столько я себя помню. Для своих пятидесяти пять лет кубанская казачка Лиза Гай, а ныне Самохина, чудно сохранилась. Сзади, если покроет голову, её до сих пор можно принять за девушку.

Кстати, и мне всегда давали меньше истинного возраста. А вот Мишка выдался в отца. На вид ему двадцать пять, хоть на самом деле и двадцати нет. Он высокий, кряжистый, уже заматеревший на войне. И сейчас Михаил в форме, которую не прикрывает белый халат. На груди — орден, на физиономии — улыбка. Они пришли сюда недавно. Выбрались в Петербург через сутки после того, как получили известие о моём ранении.

Мать, разумеется, натащила всякой провизии. Она сильно испугалась, хоть Роман сразу же успокоил — раны жизни не угрожают. Мишка взял у рыдающей матери трубку и переговорил с Брагиным — деловито, по-мужски. Выяснил характер ранений и пришёл к выводу, что я отделался удачно. В Чечне он повидал и не то. Ребятам руки и ноги полностью отрывало. Ужасная эта война, ещё и потому, что убитым оказаться даже лучше, чем раненым.

Пацанам по восемнадцать лет, а они уже безнадёжные калеки. Как им дальше жить, когда всё кончится? В том, что через месяц-другой бойне придёт конец, Мишка не сомневается. Надо только загнать «духов» в горы и там прихлопнуть. Я же, вспоминая Мохаммада Эфендиева, сильно сомневался в действии рецептов братца — простых, как солдатский сапог. Но пока не вступал с ним в полемику — время не пришло. Сначала нужно узнать о детях, об их здоровье. Как они там, сильно скучают?

— Значит, Лариса приехала? — обрадовался я. — Посылал ей насчёт Виры телеграмму в Североморск. Даже не ожидал, что выберется. Когда она появилась?

Я Ларису знал неважно, но Виринея часто говорила, что росли они вместе. Вроде бы, Лара на год старше своей кузины.

— Ночью приехала. Сразу после того, как этот паренёк позвонил. Роман, что ли? Не помню фамилию…

— Брагин. — Я повыше приподнялся на подушках. — Мы с ним вместе под обстрел угодили.

Мне было трудно двигать руками — особенно левой. Всю верхнюю половину туловища стянули бинты, и на голове тоже была повязка. В ярко освещённой палате я чувствовал себя неуютно. Хотелось встать и задёрнуть шторы на окне, хоть солнца и не было. За стеклом плавала вся та же питерская хмарь. Выпавший позавчера снег растаял и превратился в грязные, раскисшие комья. Теперь их лихо месили подошвами прохожие.

В палате нас было четверо, но посетители сидели только у меня. Два соседа то ли спали, то ли просто отдыхали у противоположной стены. Тот, кто помещался ближе всех, читал газету «Санкт-Петербургские ведомости». Он скорбно дёргал губами, бормоча что-то про убийц и беспредел.

Мать и Мишка деликатно повернулись к нему спинами, чтобы не смущать. Но соседушка, похоже, в упор их не видел — так был поглощён усвоением информации. Тем не менее, мы беседовали почти шёпотом. А мать ещё и прикрывала рот ладонью, словно сообщала невероятно важный секрет.

О моём самочувствии мы перебросились парой-тройкой раз, и я закрыл тему. Куда больше меня интересовали дети. Любая мелочь, связанная с ними, мне интересна и дорога. При первой же возможности попрошу врачей отправить меня в Москву для продолжения лечения. А пока буду идеальным пациентом, чтобы не вызывать ни у кого нареканий.

Конечно, мать с Мишкой не спрашивали у меня о службе, о Ковьяре. А вот Андрей Озирский вчера вечером молотил, как пулемёт, стараясь за пять минут рассказать самое интересное. Но я, после операции, почти спал, и ничего не усвоил. Улучив момент, когда Андрей прервал очень важный, но совершенно не нужный мне сейчас рассказ, я попросил его об одолжении. Конечно, Озирский мог отказаться, чтобы в очередной раз не лезть чёрту в зубы.

Впрочем, я недооценил Озирского. Тот, недолго думая, согласился передать мне тайком одну вещь. Для этого мы договорились о том, что утром второго марта я приду в туалет и открою окно. Увидев Андрея, спущу на верёвке авоську куда и будет положен означенный предмет. Главная моя задача — без проблем поднять авоську, и, главное, потом не попасться с этой интересной передачей.

Роман, как я понял, просьбу выполнил. О Мохаммаде Эфендиеве он ничего не говорил. Желание получить предмет, совершенно неуместный в стенах уважаемой клиники, я объяснил опасениями за свою жизнь. Ведь охрана в коридоре не выставлена, и киллерам ничего не стоит, под видом посетителей, проникнуть ко мне. Раз не добили на Приморском, видимо, захотят сделать это сейчас. Такие серьёзные люди на полпути не останавливаются.

Озирский обещал обеспечить охрану максимум через два дня. Но до тех пор тоже дожить надо. И легче сделать это, имея под рукой оружие с обоймой. Андрей беспокоился лишь об одном — сумею ли я как следует обращаться со стволом, имея серьёзные ранения плеча и груди. Я заверил, что смогу — вопросов нет. И нечего мне валяться в больнице с такой ерундой.

Андрей постучал себя по лбу согнутым пальцем. И менторским сказал, что врачам виднее, нужно ли мне здесь находиться, и сколько времени. Но вот чтобы я не заботился ещё и о своей безопасности, пост в коридоре не помешает.

Всё сошло благополучно. Оружие я получил. Теперь нужно соблюдать максимальную осторожность и не допустить, чтобы оно попалось на глаза медикам или соседям по палате. Но даже если такое случится. Озирский лично не пострадает — ведь передать оружие при посещении он не мог. А из окна уборной я вполне в состоянии пообщаться ещё с кем-то; оттуда и получить пистолет.

Вот уже пять часов я лежу вооружённый, и никто пока ничего не знает. Если же тайное станет явным, скажу то же, что и Андрею. Не могу, мол, лежать беззащитным даже в палате, куда может зайти кто угодно. Ведь в клинику я попал после неудачного покушения. И кто поручится за то, что его не решат повторить?…

— Он-то не ранен сам? — беспокоилась мать за Брагина, разглаживая платье на коленях. — Кто за рулём сидел, когда в вас стрелять стали?

— Роман и сидел, а я — рядом. Нет, он не ранен. Вчера поехал на родину, в Смоленск. Срочно вызвали звонком — третий сын родился. Прямо на кухне, между прочим. Жена не успела в роддом поехать, золовку ждала. С детьми хотела её оставить. Варвара почему-то опоздала. А когда пришла, оказалось, что ребёнок уже родился. Ладно, что ключ свой у неё был от квартиры…

Это мне рассказал Андрей при первом посещении. А мать сделала стойку. Она всегда обожала обсуждать чужие дела, даже если не знала тех людей.

— Круто! — свистнул Мишка. — В родильный-то хоть отправили её? Или дома лежит с парнем?

— Увезли, конечно, осмотреть-то нужно. Анастасия — женщина миниатюрная, а муж её — богатырь. Вдруг не всё удачно прошло?

«Рыжий и голубоглазый ребёнок, так что Аське ничего не грозит! — радостно говорил Озирский. — По Варькиным словам, Ромыч и сам такой был. И сын его старший — тоже. Я безумно счастлив, что у них скандалов не будет. Ромыч про Аську-то с Сашком Николаевым всякое думал. Одно плохо — очень уж Аська девчонку хотела. Но, что поделаешь, придётся трёх мужиков растить. Даже страшно — неужели война надолго, раз одни парни рождаются?…»

Я вспоминал, как переживал за Брагина, когда мы ехали из аэропорта по Московскому проспекту. Как просил судьбу, чтобы всё у него сошло на ять. И ведь без Мохаммада ещё неизвестно чем закончилась бы перестрелка для Брагина. Мальчик вполне мог родиться уже без отца…

— Когда это было, вчера?

Мишка был абсолютно спокоен. Да и вряд ли даже самый проницательный человек мог догадаться о нашей встрече с Эфендиевым-младшим. Даже если брат и помнит расстрелянного им молодого чеченца, то считает его уже несуществующим. А уж вероятность того, что тот окажется в Петербурге, да ещё встретится со мной, и вовсе нулевая.

Я должен задать Мишке несколько вопросов, чтобы окончательно прояснить ситуацию. Причём делать это нужно внезапно, в лоб, и требовать немедленного ответа. Мне на руку, что брат в полнейшем неведении относительно моих намерений. За те секунды, что я отпущу на ответ, складно соврать он не сможет. Но, пока не пришло время, я буду смотреть невозмутимо, и говорить вежливо.

— Первого марта, утром. — Я нащупал под подушкой рукоятку пистолета.

Проснулся сосед у противоположной стены. Он надел халат и ушёл в коридор. Тот мужик, что находился рядом с ним, лишь перевернулся на другой бок и продолжал похрапывать. Читающий «Ведомости» отложил очки и газету, взял стакан в подстаканнике и отправился за кипятком. Мишка облегчённо вздохнул — больной ему мешал. Мать тоже сбросила халат на спинку стула, оживилась.

— Имя-то дали младенцу? Глянуть бы в святцы, кто первого марта празднуется. Вроде, как раз Роман, да ещё Феодор…

— Роман у него уже есть — старший, — вспомнил я. — А насчёт Фёдора — пусть сами решают.

Я пытался собраться с силами, с духом — ведь от тяжких объяснений всё равно не уйти. Развязка близка. Когда задать вопрос — сейчас или минутой позже? В зависимости от того, что они скажут.

Внезапно мать обеими руками шлёпнула себя по коленям:

— Так вот, Лариса-то приехала и сказала, что детей не пустит с нами. Нонна опять кашляет, а у Фомочки насморк сильный. Старшенький школу нагоняет, аж по ночам сидит. Отстал сильно во время болезни…

Мать блеснула серёжками в ушах. Открыто, жарко улыбнулась — так умела только она одна. Потом с любовью взглянула на Михаила, погладила его по щеке, положила голову на плечо, всхлипнула.

Брат снисходительно хмыкнул:

— Мам, зачем? Что ты опять расквасилась?

— Ноннушка плакала, что к папе нельзя, и Фомочка — тоже. Но мы решили — правильно. В поездах сквозняки, а у них только глотошная прошла…

Мать говорила, не переставая шуршать бумагой и пластиковыми пакетами.

— Но куклу мы привезли. Ноннушка велела папе отдать. Ради тебя только и распростилась с любимицей!

Мать достала из сумки ту самую куклу Машу, о которой я упоминал сразу же после ранения. Так жалел, что мне не заполучить игрушку! И вот опять свершилось чудо — кукла у меня в руках. Брат удивлённо усмехнулся — мол, что это мужик так набросился на неё? Настолько по дочке стосковался?

Каюсь, не о Нонке я думал, а о другом ребёнке. Ведь принадлежала же кукла какой-то девочке. И вовек не найти её, чтобы вернуть отнятое. Вполне вероятно, что ребёнка уже и на свете-то нет. А Нонка спит в обнимку с этой куклой…

Мать сначала смотрела мягко, проникновенно. Умилялась, что я так дочку люблю. Отцам-то на детей всегда наплевать — только под ногами мешаются. А уж дочка-то всегда — лишний рот и будущий отрезанный ломоть. Когда я поцеловал куклу в лоб, мать удивлённо пошевелила своими прекрасными бровями. Это было уже вообще что-то новое для неё, совершенно непонятное.

Я изучил серебристое платьице, но ничего особенно не обнаружил. Жаль, что нет лупы, но обойдёмся и так. Это же вещественное доказательство! Волосы чистые, да и немудрено. Нока столько раз купала свою любимицу! Зря я драгоценное время теряю. Сейчас придёт медсестра и попросит посетителей удалиться. Но внутренний голос, или шестое чувство, властно требовали — ищи! Ещё не всё потеряно.

Я раздел куклу, слегка отогнул подвижно закреплённые на туловище ручки и ножки. Кукла смотрела на меня круглыми голубыми глазами, хлопала жёсткими ресницами при каждом наклоне. Я заторопился, опершись спиной на подушки. Проверил обе ноги, правую руку.

Мать всплеснула ладонями:

— Прошенька, сынок! Ищешь что-то, никак?…

Мишка с доброжелательной ленцой пояснил:

— Мам, он же фээскашник — бомбу ищет. Что, Прош, куколка могла взорваться?

Осторожно, чтобы ничего не смазать, я оттянул левую ручку куклы. И тут же обе мои раны словно ошпарило кипятком. Засаднило и лоб под повязкой. Я заметил бурый штришок. Видимо, внутри у куклы было немного жидкости, по цвету напоминавшей кровь. Жаль, что нет под рукой эксперта, который в два счёта выяснил бы происхождение этой жидкости! Впрочем, брат и сам может сказать, откуда у него игрушка. Он не особенно рефлексирует из-за своих подвигов.

— Игрушка в крови была? — спросил я равнодушно.

Брат мгновенно утратил домашнее спокойствие, метнул взгляд на мать, в упор посмотрел на меня. Я больше ничего не говорил. Мысленно просил медсестру дать нам возможность выяснить отношения. Мишка смотрел на меня как-то по-новому — будто на врага. Впрочем, таковыми мы теперь и были.

— Ты считаешь, что Нонка рада была бы такому подарку, если бы что-то понимала? Отвечай при матери, как мужику положено! Да?! Это кровь?…

— Да. — Брат сжал кулаки так, что они хрустнули.

Мать, приоткрыв рот от оторопи, переводила взгляд с меня на Мишку и обратно.

— Чья?

Мне казалось, что кукла ледяная, и от неё пахнет тленом. Я аккуратно завернул игрушку в пластиковый мешок, и пальцы мои дрожали.

— В одном доме взяли. Ещё кота плюшевого…

Видно, научили меня в органах технике допросов — солгать было нельзя. Мать ничего и не понимала. Она то жалко улыбалась, то кусала губы.

— Убили ребёнка?! — Я откинул одеяло, спустив ноги с постели. — Ну!..

— Не я убил. Друг гранату бросил, когда в дом входили.

Мишка смотрел на меня испуганными детскими глазами. Не серыми, а голубыми, как пятнадцать лет назад. Тогда он маршировал под новогодней ёлкой, с пластмассовым автоматом в руках и громко орал песню: «Раз-два-три-четыре-пять! Рано, рано помирать! Лучше будем пить-гулять, будем девок целовать!»

Эту песню любил голосить под хмельком его отец, Иван Самохин. После его гибели мать запретила даже вспоминать эти строчки — у неё перехватывало горло.

— Шевельнулось что-то в комнате. Мы подумали — а вдруг бандит? И, на всякий случай… Я думал, что там скотина. Бывает, в сенях прячут. Прошка, не убивал я! Они умерли уже.

— Кто «они»?

Меня тошнило, и боялся, что вырвет. Да, я убивал, но только взрослых мужчин, и обязательно вооружённых. Но бросить гранату за порог мирного дома я не смог бы под угрозой смертной казни.

— Дети, их там двое было. Девчонка лет пять — это её кукла. И ребёнок в люльке, грудной, Вроде, парень. Прохор, ты специально куклу-то рассматривал?!

Мишка привстал на стуле, покосился на мать. Она вцепилась в его руку мёртвой хваткой, не отпуская от себя. Сосед вернулся из коридора с дымящимся стаканом, уселся на койку. Он вытащил из тумбочки складной нож, вытер лезвие салфеткой, отрезал кружок от лимона. Спящий поднял лохматую голову и спросил, который час. Услышав, что половина первого, он поспешно слез на пол, надел шлёпанцы, халат и засеменил к двери. Наверное, торопился в туалет или на свидание — к окну. Третий товарищ по несчастью где-то болтался, и я был рад этому.

— Серьги тоже с убитых?

Я ждал реакции матери, но она почему-то не обращала внимания. До неё как будто не доходил страшный смысл нашего диалога. Она лишь понимала, что я ругаю Мишку. И взглядом умоляла не обижать маленького, несмышлёныша, сиротинку горькую, оставшуюся без папочки.

— Ты много награбил там, сволочь?!

Михаил опешил всего на миг. Потом резко встал, громыхнув стулом. Сосед поперхнулся чаем, обжёг себе рот и выплюнул всё на обтянутые полосатыми брюками колени.

Мать тоже поднялась, взвизгнула:

— Ты что же, Прохор, брата-то сволочишь?!

— Чего?!

Я почувствовал, как дёргаются усы. Кровь грохотала в больной голове. Трепетали все сосуды от сонной артерии до мелкого капилляра.

— Садитесь оба на место, я не договорил ещё! Перстень покажи — тот самый, золотой, что подарил мне. Привёз? Надеюсь, что на Нонку за куклу проклятье не ляжет. Она невинная пока. А когда вырастет, сама проклянёт…

Мать опять нырнула в сумку, вынула оттуда коробочку, опасливо передала её мне. И всё-таки в сумеречном её взоре мелькала надежда на то, что ссора кончится, и проблема решится.

— Наверное, при матери игрушки у убитых ребятишек отбирали?

Я осматривал перстень очень внимательно, но этого даже и не требовалось. По описанию это был тот самый перстень, что Мишка снял с расстрелянного Мохаммада. Даже если из этой палаты я отправлюсь прямо в тюрьму, перстень передам Озирскому или Брагину. А уж они найдут способ вернуть украшение хозяину.

— Не знаю, мать это была или бабка. Платок у неё до бровей. Не разберёшь, сколько ей лет…

Брат смотрел не мне в глаза, а на тумбочку, где громоздились принесённые кульки и банки.

— Стала отнимать эти игрушки, а друг мой ей прикладом в грудь дал. А она орёт: «Чтобы с вашими матерями случилось то же самое, что и с нами!» Так выла и голосила, что мы выскочили вон. Хотели игрушки бросить, но потом я в карман сунул куклу. Она новая совсем была. А я про Нонку вспомнил… Немного крови было, только на платье. Я долго стирал его, потом гладил. Прохор, не я убивал детей, я только «духов»!.. А те прикрываются своими, из-за их спин стреляют. Начинаешь отвечать на огонь, и случайно можешь попасть в мирных! Случайно, понял? Поглядел бы я, как ты бы там ни разу не обмишурился! Ведь из каждого хлева пулемётный ствол торчит…

— Кольца и серьги, я тебя спрашиваю, тоже с убитых сняли? Или у живых, с мочками и пальцами, выдрали?

Мне не терпелось узнать о перстне. Уж там-то я точно в курсе, как было. Если братец солжёт, значит, и в других случаях скрывает правду. Наверное, не приятель кинул гранату, а он сам.

— Где тряпки к рукам прилипли? Может, матери и всё равно. Ей те женщины во сне не являются, которые раньше всё это носили. Но я не желаю, чтобы моя дочь играла в такие куклы. Ты знаешь, как называешься?

— Как?

Мишка смотрел тем ледяным взглядом, о котором говорил Мохаммад. Лицо матери, напротив, пылало, как раскалённая сковорода.

— Мародер. Знаешь такое слово? Ну, и убийца, разумеется.

— Цацки и тряпки мы у живых брали! — Михаил говорил громко, не стесняясь моих соседей по палате. — Бабы сами отдавали, чтобы дома не жгли, скотину не стреляли, их не трахали. Прохор, да у меня мало всего! Офицеры — те лопатой гребли. А генералы вообще трофейное имущество контейнерами вывозили. А я что, бобик? Пустой должен оттуда ехать? За голую идею рисковать жизнью? Она одна у меня. Матери жалко будет, если положу голову за конституционный порядок, за генеральские звёзды. Свой интерес, он здорово помогает на войне. Смысл видишь, идёшь в бой охотно. Потому что знаешь — в следующую ходку больше добудешь. Через раз — затаришься под завязку. И видеотехнику можно привезти, и ковры, даже мебель кой-какую. У матери в Нижнем весь гарнитур продавленный. А «чехи» эти на горбу русского Ваньки зажирели знаешь как? Мужики все в золоте, уж не говорю о бабах. Челюсти у них сплошь из рыжья*. Дома, погреба забиты японской электроникой. Ковры кругом, как в шахских дворцах, диваны мягкие. По две-то иномарки в каждом дворе точно есть. И я своё беру, слышишь, своё! Они за мой счёт гужуются. А их ещё не отпускают, уйти не дают. Милые-любимые, только оставайтесь…

Мишка махнул рукой, словно рубанул воздух.

— Моя б воля, атомную бомбу бросил бы на них всех! Чтобы заразы этой в России не было больше. Чтобы единая была, наша, великая — без всяких автономий. Чурки* знать должны, кто в России хозяин, и никогда больше хвост не поднимать. Вот и всё, что я сказать хотел. А если ты не согласен… Если не согласен, то мне жалко, конечно, но что же поделаешь? Мама плакать будет, а я переживу. Прохор, но ты давай, поправляйся. Мы завтра опять придём, ладно?

— Ещё один вопрос…

Я уже принял решение. Знал, что сам буду преступником, если оставлю житьтакогобрата — развращённого насилием, жаждущего крови. Почему мать не хлещет его по щекам? Почему смотрит с жалостью, с пониманием, всё с той же гордостью? А на меня она никогда так не смотрела. Я только сейчас осознал, как завидовал Мишке всю его жизнь. Как тосковал по материнской любви, как хотел быть желанным, единственным, неповторимым.

Хотел, но не мог, потому что сердце моей матери занимал вот этот белобрысый волчонок, похожий тех, что воевали когда-то за Гитлера. Он хочет швырнуть на свою же землю атомную бомбу, а мать улыбается. Высочайшим указом Михаил Самохин освобождён от ответственности за свои преступления. И наивно думать, что теперь его кто-то сможет остановить, объяснить, что мирных людей убивать и грабить нельзя…

— Перстень-то откуда у тебя взялся?

Я снова пристально взглянул брату в глаза. Тот досадливо дёрнул щекой. Он ведь всё мне растолковал, а у меня ещё вопросы остались! И всё же братец считал, что ничем особенно страшным эта перепалка не кончится. Мы поссоримся — пусть надолго, на несколько лет. А потом встретимся и помиримся — мать не допустит разрыва. Мы же братья, и этим всё сказано.

— «Духа» одного завалил. Ещё в самом начале, когда зашли в Чечню. Кстати, цепь тоже его. Мне её командир не дарил.

— Кончил «духа»?

Я то и дело оглядывался на дверь. Мы снова говорили шёпотом. Сосед опять принялся читать газету. Тот, который спал, вернулся из коридора и завалился спать. Около двери в палату возникла сестричка, которая в любой момент могла прервать наше общение. Сейчас нельзя думать о детях, иначе можно раскиснуть. Ради них пощадить этого выродка, который снова будет убивать. А я ведь обещал Мохаммаду, спасителю своему, выполнить его желание.

— А как ты думал? Сначала «ствол» у него нашли. Едет на шикарном «мерсе», а сам чуток меня постарше. И одет весь от кутюр. Золота на нём немеряно. И вот этот перстень тоже. Взятку нам хотел дать, сучок. Да не на таких напал! Мы его за пистолет решили в «фильтр» сдать. Так он в кузове начал всякие приёмчики демонстрировать. Троих моих ребят положил. Что мне делать было? Дал очередь из АКМа, он и грохнулся «Мерс» начальству пошёл, а у меня перстень и цепь остались. Одежду другие ребята взяли. А что ты глаза вылупил? Война ведь, все так делают.

— Сейчас ты глаза вылупишь! — пообещал я. — Смерть-то хоть констатировал? Небось, и контрольный выстрел не сделал, салага…

Мне было так противно, будто я жевал тухлое мясо.

— Что?!!

Братец по-настоящему удивился. Он ничего не понимал. Считал меня чекистом, который просто обязан всё знать. Но надеялся на то, что война всё спишет, и про Чечню я ничего не узнаю. В настоящий момент я использовал известный приём следователей всех времён и народов — не говорил всё сразу. Только намекал, ронял отдельные многозначительные словечки, щурился и подмигивал, усиливая обуявшее братца смятение.

— Он жив.

Я увидел, что Мишка стал белее мела. Мать сидела неподвижно. Медицинский халат упал со спинки стула на пол. Всегда аккуратная, энергичная, Елизавета Прохоровна даже не попыталась нагнуться и поднять казённое имущество. Щёки матери тряслись, как кисель, а челюсти свела нервная судорога. Наверное, она чувствовала, что семейным скандалом дело не ограничится, и одновременно не верила в самое плохое.

Михаил растерялся, сник, сразу же поверив мне.

— Жив?…

— Его зовут Мохаммад Эфендиев. Ты документы у него, наверное, проверял. Это было двадцать четвёртого декабря. Помнишь число? Вы остановили «мерс» севернее Грозного, по дороге на Толстой-Юрт. У парня был пистолет, подарок отца, из которого он не стрелял. И это легко можно было проверить. Но ты решил отправить человека в «фильтр». Искал синяк от приклада на плече, но не нашёл. В туалетах от кутюр, как ты выразился, не воюют. Человек просто хотел вывезти родственников в безопасное место. Вспоминаешь, братан?

— Вроде, да, было так… Он паспорт показывал. Только я имена ихние не помню. Все они там Магометы. Но этот особенный был, холёный такой, барственный. Думал, что за мзду перед ним все ворота откроются. Только откуда ты знаешь про него? Почему только сейчас сказал? Мы ведь столько с тобой гуторили. Или ты специально ждал до сегодня?

— Тогда я не знал ещё ничего. Мы позавчера встретились, совершенно случайно. Но на самом деле — нет. Ты не должен уйти от ответа, Михаил. И не уйдёшь. С этой стороны я не знал тебя, и мать не знала. Но для неё ты любой хорош, а вот меня уволь. За что ты бил его, уже в кузове, в лицо и по почкам? Он же после этого драться начал. Допустим, нашёл пистолет. Но это — Чечня, там оружие практически все носят. Человек только приехал, не сориентировался ещё. В любом случае, издеваться над ним не нужно было. Тебе просто нравится так себя вести. Ты уютно чувствуешь себя в качестве оккупанта, карателя. Только палачи забирают одежду и ценности своих жертв. Значит, ты у нас прирождённый палач?

Мать испуганно схватила меня за руку, что-то хотела сказать. Но лишь разевала рот, как рыба, выброшенная на берег.

— Перстень этот у Мохаммада из хаджа, из Мекки. Дороже всего для паломника именно такие вещи. Он ведь остальное всё простил тебе как убогому, нищему. Всё, кроме перстня и ударов в лицо, по почкам. Даже расстрел так не оскорбил его. Гордый очень, сын гор. Тебе не понять.

Я решил, что довольно, хватит. И так всё ясно. Брат меня понял, да и мать тоже. Только она восприняла мои слова иначе. Прижала младшенького к себе, принялась гладить его по чубу маленькой шершавой рукой. Что-то зашептала ему, роняя слёзы с длинных ресниц, размазывая около губ помаду.

— Он выжил тогда, — продолжал я. — Сначала свои подобрали, сельские жители. Потом увезли в Моздок, в Ростов, в Питер. Я почти признался ему, что ты — мой брат. Боялся, что Мохаммад в лицо мне плюнет. Его восемь ран и сейчас ещё болят. А он жизнь мне спас вскоре после этого. И Роману Брагину — тоже. Семерым детям отцов сохранил, ясно тебе? У Брагина ещё одна дочка есть, от первой жены. Вчера четвёртый родился. И моих — трое. Семь человек благословлять его должны!

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — тихо сказал Мишка. — Бредишь, наверное. Того «духа» я прикончил. Это был не он.

— Нет, это был он, — возразил я. — И ты должен смотреть страшной правде в лицо. Вот, говорят, без материнской любви вырастают дети зверёнышами. А ведь на тебя мать молилась всегда. И всё равно не смогла воспитать нормального мужика. Под горячими лучами её обожания расцвела в твоей душонке всякая погань. Мама, Мохаммад Эфендиев, которого изрешетил твой милый мальчик, позавчера ехал с нами в машине. В нас начали стрелять. Мне кровью залило глаза, и я был бы убит… Но Мохаммад пригнул мою голову к коленям, и тем самым спас меня…

Агатовые, мокрые глаза смотрели на меня испуганно, умоляюще. Мать не хотела слушать дальше, и только слабо отмахивалась рукой.

— Ты дала мне жизнь, но тут же попыталась избавиться от меня. Приняла обратно лишь под угрозой уголовного преследования. Ты никогда меня не любила. И то, что я жив до сих пор, далеко не твоя заслуга. Все годы я был у тебя бельмом на глазу. Ты равнодушна ко мне и сейчас. Как говорится, Бог тебе судья. Живи с теми чувствами, что душа твоя принимает. А я буду жить со своими!

Моя рука скользнула под подушку. Я сбросил предохранитель, а патрон был уже дослан.

— И потому поступлю так, как следует поступать с бешеным псом. Я стою на страже закона, и должен беречь чужие жизни. Твой младший сын узнал, как сладко, как просто убивать и грабить. Он никогда не отойдёт от такой установки в жизни. Он понесёт зло, понесёт смерть дальше — по городу, по стране…

— Проша!!! — истерически закричала мать.

Она вскочила, хотела обнять меня. Потом метнулась обратно, к Михаилу. Мы были только втроём. Для нас не существовало ни клиники, ни палаты, ни перепуганных больных. Им не повезло — оказались рядом со мной в самый ответственный момент, и всё увидели. Медсестра замерла в дверях. Это была блондинка лет двадцати пяти — в розовом халатике, в высокой шапочке. На круглом девичьем лице застыл смертельный страх.

— Мама, отойди! — приказал я.

Она механически подчинилась, отступила на шаг влево. Я увидел, что у них с медсестрой одно и то же выражение лица. Такое бывает у женщин, впервые попавших в перестрелку.

— Ты говорил, что «духи» по рациям выносили вам смертные приговоры. Правильно я понял? Говорили, что везде найдут?

— Да, было.

Михаил не был трусом — не буду на него грешить. Но, увидев в моей руке пистолет, он окаменел. Всё-таки не верил и пытался улыбнуться, разрядить обстановку. И то верно — брат же я ему. Родную кровь пролить — страшный грех. Но я не хотел отвечать за него. И не хотел, чтобы проклятье легко на детей моих.

— Прошка! Брат! Ты что, охренел? Прошка!!!

Выстрел грянул так, что на тумбочках зазвенели банки и бутылки. Брат качнулся назад, схватился за грудь и упал, сильно ударившись головой о койку моего соседа. Тот выронил стакан с чаем, истошно закричал и кинулся вон из палаты. Спящий проснулся. Сел, моргая тусклыми глазами. Потом опустился на линолеум и заполз под кровать.

Сестричка широко открыла рот, подняв руки к лицу. Она закрывалась от меня и от серого света за окном. Мать, не глядя на меня, упала на колени, схватила казённый халат, сбила его в ком, пытаясь зажать Мишкину рану. Я положил пистолет на тумбочку и сказал громко, чтобы слышали все.

— Вот так надо стрелять, если уж очень хочется. Зачем живодёрню устраивать? С одного раза и наверняка.

Потом я встал с постели, перешагнул через труп и хотел подойти к сестричке. Она в панике шарахнулась назад.

— Не бойтесь, Танечка. — Я знал, как зовут блондинку. — Звоните сейчас же в милицию — я готов. Понимаю, вам страшно, но по- другому не мог поступить. Где у вас здесь телефон? Если хотите, сам позвоню.

Я не хотел мучить брата, и убил его навскидку, с лёту. Теперь Мишка лежал между двумя кроватями, отвернувшись от меня. Я не жалел его и не злорадствовал, просто был очень спокоен. Такого состояния я даже со снотворным никак не мог добиться. После смерти жены вообще не мог забыться, расслабиться, хоть глотал таблетки каждый час.

Пусть я не вправе решать за Господа Бога, но и у меня есть свобода воли. Я не мог допустить, чтобы появились новые жертвы. Хватит тех, которые уже есть. В том, что Мишка не пойдёт учиться или работать, я был уверен. Да и брат этого не скрывал. Их на Кавказе научили убивать. Имея столь нужные сейчас навыки, голодным сидеть не будешь.

До самой встречи с Мохаммадом я считал разглагольствования братца юношеской бравадой. Думал, что он хочет выглядеть передо мной настоящим мужчиной — как сам это понимает; набивает себе цену. Но, узнав о подвигах сержанта Самохина, я тихо ужаснулся. Наш младшенький окончательно определил свой жизненный путь. Кормить семью он будет на деньги особого рода. Эти купюры липкие от крови, мокрые от слёз. Они столь же страшны, как привезённые Мишкой подарки.

И вот с такими извергами будут возиться, успокаивать их после того, как кончится война. Психологи и психиатры, социологи и журналисты будут наперебой придумывать им оправдания, пытаться достучаться до зачерствевших душ. Будут утешать их, просить не бить всех подряд, понять, что в мирном городе нельзя вести себя, как там, в окопах.

Возможно, кто-то найдёт в их поступках героизм, самоотверженность, патриотизм. Ну что ж, пусть это происходит с другими. Но я сделал свой выбор, показал себя и с этой стороны тоже. Да, мои дети остались без обоих родителей. Карьера моя загублена, да и жизнь, считай, тоже. Но я должен был прервать преступный путь в самом начале, не дать вырасти ядовитому побегу. Я срубил это древо зла, любовно посаженное и выращенное милой маленькой женщиной Елизаветой Самохиной, урождённой Гай, и пьяницей-работягой Иваном Ивановичем Самохиным. Теперь я знал, что в октябре семьдесят пятого года из чрева моей матери выполз змеёныш.

Алёнка Сергеева уже никогда не войдёт в дом Мишки Самохина. Она пока ничего не знает. А потом будет голосить, рвать на себе волосы, проклинать меня — пусть, всё равно. Если бы вовремя смогли разглядеть старшие братья и отцы в маленьких забавных мальчиках будущих убийц и садистов, сколько человек спаслось бы от гибели! Когда голосят матери над могилами, когда трепещут на крестах ленты венков, уже поздно что-то предпринимать. Об этом надо было думать раньше.

Да, кого-то я сегодня спас — точно. Но себя погубил. И детей тоже, и мать. Она точно не переживёт такой потери. И сейчас уже бормочет что-то бессвязное, глядя в полузакрытые глаза любимого сыночка. Гладит его буйный чубчик, целует солёные красные губы. И болтается, звенит на окровавленном камуфляже не нужный теперь Мишке орден. Клацают какие-то значки, которые парни так любят цеплять на форму.

Я не знаю, чем у меня взяли Виринею. Будь она жива, я не смог бы сейчас сделать это. Теперь меня ничто не удерживало на праведном пути. И я не смог оставить жить зло, когда совсем недавно добро задохнулось, погибло в муках…

В коридоре раздался топот. Целая группа врачей вбежала в палату. Но я не шевелился. Стоял над телом брата, над воющей матерью. И знал, что готов уже ко всему. Не знаю, поймёт ли меня следователь, какой приговор вынесет суд, Но в том, что никогда не раскаюсь, готов поклясться всеми угодниками. Да, сорвут погоны, разжалуют, выгонят из органов — пусть! Я не могу забыть измученного Мохаммада в машине. И куклу Машу, вырванную из рук убитого ребёнка. Наверное, раньше её звали мусульманским именем. И другая девочка клала её с собой спать, как моя Нонка.

Мишка даже не спросил меня, откуда тот парень узнал так много о нём. Не успел? Или не захотел? Брат стоял, как громом поражённый, не в силах вымолвить ни слова. Расплата ведь всегда приходит неожиданно, застаёт врасплох, не оставляя времени даже на молитву.

Палата стала очень светлой — от халатов. Я уже не видел запотевшее окно. Под головой Мишки блестела большая лужа крови. Он уже не воскреснет — я умею убивать. А ведь, оказывается, я хотел этого уже давно! Только не было подходящего повода. Я ждал долго и, наконец, дождался. Брат убил брата, а виновата в этом мать. Она стыдилась меня, пыталась спрятать от подруг, даже когда я уже окончил университет и работал в КГБ. Зато Мишеньку, троечника и лентяя, готова была целовать и обнимать всё время.

Ни одно застолье не обходилось без Мишкиного пения под гармонь и ослепительной материнской улыбки. Да, я убил бы его всё равно. Пусть не сейчас, пусть позже, и по другому поводу. Слепая, страшная ревность, желание избавиться от счастливого соперника в борьбе за мать сжимала мне горло. Восемнадцать лет назад мне нужно было куда-то возвращаться из армии. Служить я ушёл прямо из интерната. Нигде меня не ждали, не скучали по мне. Не писали писем, не просили Бога за меня, не целовали фотографию.

Пусть это — низость и подлость, но я. потеряв жену, не мог допустить Мишкиного семейного счастья. И добро бы вырос любимчик справным мужиком! Тогда ладно, стерпел бы. А этот стал таким мерзавцем, что даже сейчас сводит скулы от ужаса. Лучше он не сделался бы, а только хуже.

Я будто бы снова видел, как мать качает синюю коляску в чёрную клетку и поёт Мишке свою любимую песню: «Как на грозный Терек выгнали казаки, выгнали казаки сорок тысяч лошадей…». Я, приехавший на побывку в Горький, лежу лицом в подушку, и завидую ему — грудному, желанному, полноправному члену семьи. А я должен провести там несколько дней на положении бедного родственника, которого только терпят. И перекрестятся с облегчением, наконец-то проводив на вокзал.

И в том году, и раньше, и позднее, я мог говорить, о чём угодно, делать всевозможные дела. Но думал только об одном — о казусе собственного появления на свет. Об отчаянном положении ребёнка, которого сделали случайно спарившиеся люди, даже не понимавшие языка друг друга. Лиза-сан, вернее, Риза — отец не выговаривал букву «Л». Хироси Эндо, который сейчас живёт в Калифорнии. Может, внешне они чем-то и похожи, но внутри — как с разных планет.

Каждый из них потом закрутился в своей жизни, а я остался один — не нужный ни отцу, ни матери. Единственный человек, который дарил мне любовь и тепло, была Виринея Максимовна Качанова-Гай, лежит теперь на Хованском кладбище. И на меня снова веет заброшенностью, печалью, тоской.

Я смотрю на мёртвого брата, а вижу его за столом, в Горьком. Мишка, весь в чернилах, готовит уроки, сопит над прописями. И вдруг, вскинув голову, он радостно улыбается мне, вытирая руки о фланелевую рубашку. И я вижу, что у него спереди уже выросли новые зубы. Брат безумно счастлив — он наконец-то сумел написать своё имя! И это, действительно, был подвиг — при его весьма средних способностях. Тот подвиг, за который никогда не будет стыдно…

Мать часто упоминала о какой-то цыганке из Могочи, но в подробности не вдавалась. Только твердила, что самое страшное сбывается. А в этот раз я её расколол. Оказывается, осенью пятьдесят шестого года, когда она вернулась из Владивостока, не поступив в университет, и работала в станционном буфете, туда ввалился целый табор.

Конечно, поднялся шум и гам, люди побежали прятать вещи. Старшая буфетчица как раз запирала выручку в несгораемый шкаф, а Лиза кипятила титан. К ней и подошла молодая цыганка с двумя детьми, попросила водички. А за это, пол, она девушке подгадает — всю правду скажет. Лиза с искушением не справилась и нацедила в чашку остывший кипяток. Цыганята попили по очереди, а их мать взяла Лизу за руку.

Ничего хорошего девушка не услышала. Первая же фраза повергла её в шок: «Ты руки на себя наложишь!» В религиозном семействе Гаев самоубийство считалось таким страшным грехом, что Лиза стразу утратила всяческое доверие к гадалке. То, что та назвала по именам всю семью Лизы, особо девушку не удивило. В маленькой Могоче все были на виду, и узнать имена не составляло труда.

Но вот дальше стало уже и интересно, и страшно.

— Того, кого любишь, никогда больше не встретишь, — вещала цыганка.

Из-за её плеча таращился чёрными глазёнками привязанный сзади ребёнок. Другой крепко держался за юбку матери.

— Замуж выйдешь, но не скоро. Будет у тебя два сына. Старшего ты сейчас носишь…

Лиза покраснела, как бурак* — ведь ещё никто не мог знать о её беременности. Срок был не больше двух месяцев. Наивная девушка истово верила, что всё как-то само рассосётся.

— Быть тебе и женой, и вдовой, — продолжала гадалка. — За счастьем придёт горе. Мужа хоронить будешь, так в платочке его понесёшь…

— Как это — в платочке? — изумлённо спросила Лиза, чуть не уронив ведро с водой.

— Жить будешь на Волге, — продолжала цыганка, не отвечая на вопрос. — А умрёшь в большом городе, где много шпилей. Но перед тем один твой сын убьёт другого. И ты не переживёшь горя…

Вот так отблагодарила цыганка Лизу за любезность. Мать понимала, что она не виновата — ведь обещала всю правду сказать. И потому Лиза сначала страстно желала родить дочь, чтобы уже сразу перечеркнуть остальные пророчества. А потом боялась сводить нас с Мишкой вместе, почти не оставляла одних. А уж о том, чтобы отпустить нас за город, на прогулку, и речи не шло.

Разумеется, мать всё представляла не так. Она грешила на пьяную драку. Но ведь я практически не пил, да и вряд ли поднял бы руку на брата из-за какого-то пустяка, как обычно бывают за рюмкой. Но мать видела, как одно за другим сбываются предсказания, и с ужасом ждала главного события. Очень сложно было представить, что её умный, интеллигентный сын прикончит младшего брата.

Задумывалась уже, что, наверное, убийцей станет Мишка. Он же приехал из Чечни нервным, заносчивым, очень сильно изменившимся. Мать добавила, что и в семьдесят пятом надеялась родить девочку, чтобы только не идти по предначертанному пути. И когда снова родился сын, Елизавета Прохоровна решила — братья будут встречаться редко, и только под её присмотром.

И вот, наконец, пришёл день, мысли о котором отравили Лизе всю жизнь. Милуясь с Иваном Самохиным, она уже знала, что потеряет его, и хоронить будет горстку праха. Глядя на сыновей, она постоянно прикидывала, кто из нас кого прикончит. И вот теперь, совершенно неожиданно, из-за моего ранения, она оказалась в Петербурге, где до этого не была ни разу. Именно здесь очень много шпилей. Нигде в России их столько нет…

— Вы посмотрите, он дышит? Доктор, миленький, дышит он?

Мать не смотрела на меня. Она ожидала, что рано или поздно так случится. Но старалась не верить, хватала врачей за халаты, просила осмотреть Мишеньку. Я щипал усы и думал, что, значит, судьба брата именно такая и была. Я оказался только орудием Провидения. Никуда бы я не делся от своей миссии.

Если вспомнить Библию, Каина и Авеля, то причиной моего поступка всё же стала зависть, породившая отчаяние. А рассказ Мохаммада Эфендиева оказался последней каплей, переполнившей чашу терпения. Брат не имел права вырасти таким, ибо ни в чём не знал отказа. Для него выбивалась квартира, строилась дача, закупались шмотки, копились деньги на машину. Он был закормлен и обласкан сверх меры. А вырос негодяем. Впрочем, именно потому и вырос. Привык, что ему позволено всё.

— Посмотрите, ради Бога, вы же можете! Здесь ведь больница! Спасите мальчика, ему ведь двадцати нету, совсем молоденький…

Мать колотилась лбом о пол. И я знал, что не имею права коснуться её руки, поднять, оттащить от тела Мишки, от врачей. Молодой доктор с курчавой бородкой присел на корточки, перевернул Мишку на спину. В проёме дверей появились люди в милицейской форме и в штатском. Они особенно не спешили — ведь я никуда не бежал.

— Мёртв он, мамаша, и сделать ничего нельзя. Пуля аорту разорвала, понимаете?

Доктор с курчавой бородкой встал, потёр поясницу, оглянулся. Я знал, что меня скоро возьмут под стражу, и готовился отвечать на вопросы. Скорее всего, меня не расстреляют, даже не осудят строго. Выкручиваться я не стану — просто скажу правду. Мужчина в штатском подошёл к моей койке. Вероятно, это был следователь.

Больные из моей палаты в страхе жались по углам. Зато в коридоре гомонила толпа с костылями, палками; некоторые даже приехали в креслах. Все вытягивали шеи и хотели узнать, кто кого убил. В их скучное госпитальное существование ворвалась свежая струя.

Мать кивнула врачу деловито, спокойно. Потом поднялась с колен, поправила одеяло на моей койке — оно свисало почти до пола. Я смотрел на пистолет, так как чувствовал — Лиза Гай захочет что-то сделать с собой. Ведь все другие предсказания уже сбылись. Осталось исполнить последнее. А другого орудия самоубийства, кроме принесённого Озирским «ТТ», поблизости не было. Я хотел сразу же отдать пистолет ментам. А врачей попросить проследить за матерью…

И не успел. Другие тоже не среагировали. Почему-то все смотрели не на труп даже, а на куклу. Она валялась на линолеуме, в проходе между кроватями. А мать вдруг дико взглянула на меня, сжалась в плотный комок стонущей плоти. Потом схватилась себя за волосы и тихо, мучительно застонала. Не только я — все следили за пистолетом. А мать вдруг кинулась к тумбочке соседа, который в данный момент топтался у двери. Схватила острый ножик с деревянной ручкой, которым тот резал лимон перед чаепитием.

Я решил, что мать сейчас ударит меня. И был бы рад, случись такое, потому что заслуживал смерти. Скорее всего, прикончив брата, я должен был вторую пулю послать в себя. Такому грешнику уже ничего не страшно — всё равно идти в ад.

Вот так закончился мой поединок с Никитой Ковьяром. Того и следовало ожидать. Интеллектуальный бандит частенько говаривал, что мы с ним взаимно уничтожим друг друга. Ни мне без него, ни ему без меня не жить. Но, с другой стороны, я должен помнить о детях. Если я достоин наказания, пусть оно свершится. Но сам я ничего делать не стану.

Я вспомнил прошлую осень, жёлтую берёзу за окном. Виринею, которая держала в руках поднос с посудой. Старший сын Лукиан смотрел на меня серьёзно, требовательно. Чёрные бусины его глаз блестели. Неужели он плакал?…

— Мама, ты сказала Александру Керимовичу, что он болен… Что Сева не убивал жену, ему кажется…

— Чтобы человек поднял руку на жену, на ребёнка, на брата, должно случиться что-то страшное, невероятное. Нравственный долг каждого… родную кровь не проливать… — ответил я тогда старшему сыну.

Так всегда случается, когда суждено. Мать стояла в окружении людей, но никто не успел ей помешать. В доли секунды она повернула острие лезвия к солнечному сплетению. Потом, подогнув колени, рухнула на нож. Страшно закричала, и из широко раскрытого рта хлынула вязкая кровь. Врачи и милиционеры бросились к ней, понося себя за невнимательность.

А я смотрел на широкое окно, на тучи за окном. И в этот момент в стекло громко ударилась белая птица — наверное, голубь. И я представил, как облака цепляются за шпиль Петропавловки, за шпиль Адмиралтейства, за шпиль здания Финляндского вокзала. И за множество других шпилей, которые всю жизнь зловеще маячили перед Елизаветой Гай даже в самые отрадные её годы…

Мать свалилась на труп Мишки, сильно стукнувшись головой о мою койку. Врачи захлопотали над ней, а оперативно-следственная группа взялась за меня. Голоса доносились, как сквозь вату, а слов я вообще не разбирал. Оставили бы меня в покое — хоть на полчаса. А там я всё объясню. И скажу, что в Москве у меня трое малолетних детей, без матери. Я должен сам позвонить домой, сообщить о случившемся. С ними там двоюродная тётка, которой скоро нужно уезжать к семье в Североморск.

Но, против воли, я представлял другое лицо — не Ларисино. Синеглазая рослая красавица в камуфляже — Александра… Надо срочно вспомнить номер её телефона. Я же контрразведчик, должен это сделать очень быстро. Вот, вспомнил, и теперь прямо отсюда позвоню в Москву, на Ярцевскую улицу. У меня нет никаких иллюзий, но я чувствую, что Саша Антропова сейчас дома. Даже ничего ещё не зная, она ощущает сердцем мою боль, и ждёт…