пели мы дуэтом с Сашкой Антроповой.

Она завалилась ко мне сегодня, без звонка, но с бутылкой водки. Прохор Гай пару раз говорил мне о ней, изо всех сил стараясь казаться равнодушным. Тогда я сильно усомнился в том, что подполковник верен Виринее Максимовне. Зато мой Божок трещал про тётю Сашу, как заведённый. В конце концов, я понял, что именно она превратила Руслана Величко в диверсанта экстра-класса. Плодами её трудов я воспользовался год назад, и продолжаю пользоваться до сих пор.

Я перебирал струны гитары. Сашка запустила пальцы в роскошные свои волосы, наклонилась над тарелкой, измазанной мёдом и сметаной. Едва войдя в квартиру на Фонтанке, она грозно спросила, собираюсь ли я справлять Масленицу. И получила ответ, что ни Рождества, ни Пасхи, ни Масленицы я теперь не справляю.

Моя гостья, даже не скинув своего шикарного замшевого пальто до пят, которое носила с длинным шарфом и сапогами на шпильках, прочла мне лекцию на тему происхождения обычая справлять Масленицу на Руси. Я с удивлением узнал, что торжество это не христианское, а народное. И блин символизирует собой Солнце, весну.

Это меня поразило даже больше, чем признание Александры. Она заявила, что училась ремеслу разведчицы-диверсантки у моего деда Георга Озирского. А после ранения и увольнения из органов натаскивала членов некоторых преступных сообществ, в том числе и людей Темира Махмиева — первого хозяина Божка.

В данный момент Антропова не у дел. Темир с группировкой отправились воевать в Чечню, а с новыми неохота связываться. Можно пока пожить на покое — денег вполне достаточно. Всё бы хорошо, да вот случилась история с Прохором Гаем, которого Сашка любит давно. И, как ей кажется, безответно…

Александра ревела по-бабьи, не стесняясь меня. Она прижимала к груди изрешеченный пулями кейс Прохора с электронным блокнотом, супер-переводчиком и телевизором, который, к удивлению, работал. А вот радиотелефон оказался разбит, как и многие другие аксессуары.

Я, вероятно, выглядел не лучше — после водки чопорность не сохранишь. Да и кому поплакаться Герою Советского Союза Александре Сергеевне Антроповой, как не мне? Ведь я сам терял друзей, был ранен и предан. Пойму многое, во что другие никогда не вникнут.

Сашка разлила остатки водки по рюмкам, одну протянула мне. Я отбросил гитару на кресло, и струны зазвенели. В вазе закачали головками цветы. Этот букет я приобрёл на Шпалерной в фешенебельном салон «Флора». Сгонял туда на джипе, пока Сашка пекла блины. Купил ей мимозы с ирисами — ведь скоро Восьмое марта. А с розами не прочувствовать вкус именно этого праздника.

От матери мне досталась дорогая художественная ваза из фарфора. И другая, подешевле, из хрусталя. Обе сейчас украшали наш стол. Фарфоровая, наполненная тёплой водой, приняла в себя ветки ольхи, берёзы и вербы. Мы решили поторопить весну, чтобы легче стало на сердце. Несмотря ни на что, земной шарик крутится. И в свой срок проглянет солнце, зазеленеют деревья, распустятся одуванчики на газонах. А снега и так уже нет. Всё будет, как обычно.

Вот и Ковьяра не стало. Антропова подтвердила — уничтожили свои, чтобы не сболтнул лишку. Сделав один промах, допустив внедрение агента в свой дом, он уже заслужил «чёрную метку». Так ещё позволил Оксане Бабенко выехать в Стамбул и там исчезнуть! И третий промах — самодеятельность Эдуарда Косарева в Питере, где он попался и подставил всех под удар. Встреча с Дарьей Ходза тоже ничего доброго не сулила.

Но те, кто «заказал» Никиту Зосимовича, перечеркнули и своё будущее. Многие люди и группировки, особенно за рубежом, работали только на Ковьяра. Без него по крайней мере половина от сотрудничества откажется. В том числе и «Аум синрикё». Так что можно считать группу Ковьяра уничтоженной. Прохор Гай выполнил поставленную перед ним задачу, но и сам оказался под стражей. И не только братоубийцей он стал, и погубил свою мать.

Елизавета Самохина скончалась в той же клинике, где совершила попытку самоубийства. После ранения она не прожила и трёх суток. Сейчас оба тела — её и младшего сына — перевезли в морг судебно-медицинской экспертизы. После проведения необходимых мероприятия гробы отправят из Санкт-Петербурга в Нижний Новгород.

Прохор пока находится в клинике, но к нему приставлена охрана. Наконец-то почесались! Ведь только из-за отсутствия оной я согласился передать Гаю пистолет, за что теперь себя и кляну. Я не опасаюсь, что об этом узнают. Сам готов подписаться под каждым словом протокола, если это хоть немного поможет Гаю.

Несправедливо, чёрт восьми, не учитывать состояния аффекта, чудовищного нервного перенапряжения, тяжёлого ранения в голову, попытки покушения накануне вечером. Из-за пули, засевшей под черепом у виска, Прохор мучился головными болями, особенно при перемене погоды и переутомлении. А работа по группе Ковьяра лёгкой быть никак не могла. Когда Оксана Бабенко пропала в Стамбуле, Гай психовал не меньше моего.

А ведь только что умерла от дифтерии его любимая жена Виринея, оставив троих маленьких детей! Кроме того, следует принять во внимание сложные отношения Прохора с матерью. Она с самого рождения внебрачного сына не питала к нему нежных чувств. При каждом удобном случае старалась переложить заботы о Проше на чужие плечи, избавиться от него и забыть.

Гай рассказывал мне, что о замужестве матери узнал от бабки Меланьи, когда приехал в Могочу на побывку и успел застать старуху живой, в больнице. Там мать Елизаветы медленно угасала от затяжного воспаления лёгких. Сама же новобрачная даже не удосужилась написать в армию сыну о том, что вышла замуж и уехала в город Горький. Адрес внуку сообщила Меланья — у неё в тумбочке хранился засаленный конверт.

На Мишку же излилась вся любовь Елизаветы. Мать не видела в мальчишке ни единого недостатка. Постоянно говорила, что родить в тридцать семь — это не в восемнадцать. Чувства, мол, к сыну совершенно другие. А вот сейчас за стопарём, за блинами Сашка Антропова подробно рассказывала, как добилась встречи с арестованным. И Гай поведал о цыганском пророчестве.

Лиза подспудно ощущала, что Прохор принесёт горе в её семью. Откровенно высказывала опасение, тревогу, нежелание встречаться. Прохор от такого поведения матери раздражался ещё больше, и порочный круг смыкался.

Наконец, нужно учесть и факт обстрела машины, в которой Роман Брагин и Прохор Гай ехали из аэропорта в мой офис. Пуля пропахала плечо подполковника, задела плевру. Другая лишь чудом не угодила в глаз или в лоб; только содрала кожу. Но крови вылилась много. И в результате всего этого возникла гремучая смесь эмоций. Что-то типа того ситуационного психоза, который мы наблюдали у Оксаны Бабенко.

Александра и сама до сих пор не знала, что послужило причиной вспышки такой сильной ярости. Сам Гай объяснил дело так: «Брат оказался садистом и мародёром. Он стал опасным для общества. Мать поощряла людей его шаг. Некому было парня остановить, да и поздно уже оказалось. Я должен был сделать это, чтобы спасти многие жизни. К тому же, мне на роду было написано его убить. Всё к тому и шло многие годы. Не сейчас, так позже я сделал бы это всё равно!»

Найти бы знающего адвоката для Прохора, чтобы всё понял, пропустил через сердце. И, пусть в силу служебной необходимости, вынудил Гая быть откровенным. А после сумел бы доказать суду, что подполковник не вполне отдавал себе отчёт в случившемся. Всей своей трудной жизнью он был подведён к вспышке, к моменту истины, к своеобразному катарсису*. Он уже не мог больше терпеть и прощать, когда увидел мир ирреальным, уродливым. Прохор Гай привык брать ответственность на себя — взял и сейчас. Он всегда, в меру сил, восстанавливал справедливость…

— Я дело открыть хочу, — поделилась со мной Александра.

Она сидела напротив, навалившись на стол — пунцовая от водки и слёз. И уж совсем не походила на хрестоматийную героиню с Золотой Звездой на груди. На Сашке была длинная белая блузка с помпончиками — почти до колен. Из-под неё виднелись бархатные брюки — «ноги слона», широкие сверху до низу.

А вот я надел камуфляж, закатал рукава выше локтей. Запихивал в рот блин за блином. Сашка напекла их много — на дрожжах, и пшённых. Угробила на это целый день. А я покатался по магазинам, откуда вернулся с цветами, продуктами и огромной коробкой конфет «Птичье молоко». Хорошо, что Франсуаза явится только вечером, а дети вообще в Москве. Так что есть время обо всём вдумчиво поговорить.

В первую очередь — о Прохоре Гае, о дальнейшей его судьба после убийства брата. Ведь он же болен, причём тяжело. Его совсем недавно вытащили с того света. Если экспертиза будет объективной, признает его невменяемым. Сашка, видно, тоже про такое думала, но вслух сказать не решалась.

— Какое дело ты открываешь? — Я еле прожевал очередной пшеничный блин.

— Девок-телохранителей по кик-боксингу уже тренирую. Так вот, хотела бы всю школу взять в хозяйство.

Сашка зацепила вилкой маленький сладкий блинчик. Ей хотелось плакать. А она улыбалась. Увидев мою озадаченную физиономию, принялась объяснять.

— Не делай большие глаза — спрос-то огромный! Не каждая семья может нанять мужика. Например, богатый старик для молодой жены не парня возьмёт, а девицу. Если они с женой подружатся, вместе будут дом вести. И за детьми приглядывать лучше умеет женщина. Бизнесмен среднего возраста тоже предпочтёт «киску» со спецподготовкой, а не амбала. При случае, с охранницей и в ресторан пойти можно, и в казино. И никто не подумает, что это — секьюрити. Ещё есть масса вариантов, когда баба выгоднее мужика. Поэтому бизнес обещает стать прибыльным.

Синие Сашкины глаза возбуждённо блестели, а пухлые губы потрескались. А ведь она и блины с маслом ела, и водку пила.

— Карате уже знаю, решила той-бокс изучить. Заказов сейчас — полный портфель. Хозяин этой школы без меня шагу сделать не может. А я без него — запросто. Девчонок отбираю, в первую очередь, не по физическим данным, а по силе духа…

— Божка ты славно натаскала! — признался я.

— Вот именно! У меня есть талант. И тут тоже… Всё обучение на мне висит. Спортивную и боевую подготовку будут демонстрировать опять-таки мне. Выполнят нормативы, получат лицензию и оружие. Оно у меня и сейчас со мной…

Антропова пошарила в кармашке широкого пояса. Я думал, что она покажет маленький пистолет. Но гостья вытащила оттуда совсем маленькую коробочку. В похожей таре я возил в Москву стекляшку Клары Шамановой. Между прочим, страз помог разобраться сразу в двух уголовных делах.

— Представляешь, Андрей, меня ведь обокрали! — с усмешкой сообщила Антропова. — Сумочку увели неделю назад. Приехали монахини из монастыря в Тайберне. Они там многоборьем занимаются — бегом, плаваньем. Играют в футбол и бильярд. Мы решили посоревноваться со святой сестрой в бассейне. Пока отмахивали на дорожках, у неё спёрли хорошую сумму в фунтах стерлингов, а у меня — двадцать тысяч баксов вместе с сумкой. Я ещё порадовалась, что никаких важных документов там не оставила. Вот как бывает…

Александра открыла коробочку, двумя пальцами достала оттуда массивный золотой перстень. Протянула мне его на открытой ладони.

— Не буду Брагина дожидаться — тебе отдам. Узнаёшь колечко?

Сашка, уже совершенно трезвая, внимательно смотрела на меня. А я таращился на мужской перстень, как баран на новые ворота. Сам, вроде, не терял. Может, кто-то говорил о нём? Стоп, надо поближе взглянуть на него. По описанию похож на тот перстень, о котором новогодней ночью упоминал Падчах. А потом, в клинике, — Мохаммад. Парню было наплевать на всё, что отобрали федералы. Только вот это сокровище из Мекки…

Но у Александры-то откуда перстень взялся? Неужели она в курсе дела семьи Эфендиевых? Так почему же тогда молчит, бандитка? Я буквально выхватил у неё нагретый в кулаке перстень, поднёс к глазам.

— Где вязла?!

— Неважно, — сразу же отрубила Александра. — Вижу, узнал. Так вот, при первой же возможности верни его хозяину. Слышишь? Только не надо проводить расследование. Это ни к чему.

— Легко сказать — верни!

Я почесал макушку. Мохаммад сбежал из клиники двадцать восьмого февраля. С тех пор о нём ни слуху, ни духу. Задержался у земляков в общине, отбыл на фронт — кто знает? Всё верно — арабская вязь по золоту. Сашка, зараза, в секретики играет, а мне изволь хозяина искать. Впрочем, желание заслуженный дамы, особенно накануне Восьмого марта — закон для джентльмена.

— Ладно, передам.

Я запер перстень в кабинетный сейф, ополоснулся в ванной, вытер горящее лицо полотенцем. Когда ввалился обратно в кухню, Сашка легонько стукала водочные рюмки одну о другую. Похоже, ей нравилось слушать хрустальный перезвон. Хорошо всё-таки с Сашкой за столом сидеть! И ласки она не просит, даже не ждёт. Ведёт себя, как парень — пьёт, закусывает.

А вот Франсуаза — гурманка. Никогда не будет есть блины руками, а зубами срывать пробки с бутылки. Да и мне не позволяет вести себя так в своём присутствии. Жена теперь совсем не курит и почти не пьёт — если только очень нежные вина. О чифире и крепком кофе, без которых я почти труп, она и слышать не хочет. Боится, что у меня пропадёт способность по-настоящему наслаждаться едой.

Фрэнс даже по будням ела в столовой. На кухню её было не загнать и под дулом пистолета. Причём принимала пищу только при ярком свете — так вкус воспринимается острее. Кроме того, тщательно отслеживала температуру блюд и напитков. На бутылках употребляемое моей супругой вина всегда указывалось, при скольких градусах его нужно пить. Сахаром, солью и горчицей количество регуляторов вкуса не исчерпывалось. Когда Фрэнс жила в моей квартире, кухня благоухала пряностями и специями.

Иногда мою дражайшую половину посещало желание отведать что-то этакого — например, черепахового супа. И мне приходилось искать ресторан, где такой суп подают. Таких женщин в России больше не было. По крайней мере, я их не видел. Даже иностранки, попав к нам, резко сбавляли обороты. Что касается Александры, то она питалась очень просто и заботилась лишь о поддержании своей физической формы.

— Что ещё скажешь?

Я открыл форточку. Из двора-колодца пахнуло сыростью и гнилью. Кажется, опять не вывозили помойку.

— Прохор хочет знать, когда ваш Брагин приезжает.

— Скоро, только сына оформит. Точно не знаю, он позвонит.

Я радовался за Аську, которая сумела благополучно разрешиться прямо на кухне. И ребёнок оказался в Ромыча, на её счастье. Всё произошло утром первого марта, прямо при старших братьях. Они, конечно, ничего не поняли. Даже дверь своей тётке не смогли открыть, и пришлось той бежать за ключом. Хорошо, что в Смоленске расстояния не как у нас.

Помню, как Ромыч воспринял радостное известие. Он ведь узнал обо всём от Светланы, которой Анастасия позвонила в офис. Жалко бабу — какая-то она от рождения невезучая. Во времена тотального дефицита товар всегда кончался перед её носом. В родной семье она росла, как чужая. Родители её не любили — несмотря на покладистый нрав.

Аська пыталась найти себе друга, но первый же мужчина, латыш, её бросил. Ладно, Ромыч взял под крыло, так ведь тоже едва квас не случился. Теперь вот опять горе, потому что не дочь родилась.

— Слушай, Андрей, что мне делать-то? — обескураженно спросил меня счастливый отец. — У тебя столько девок, и у меня от первой жены — тоже. А вот Аська, наверное, ревёт сейчас белугой…

— Да какой тут совет дашь? — отвечал я задумчиво. — Разве что самому попробовать твоей Аське дочку сделать…

Ромыч шутку понял, заржал, а потом укатил в Смоленск. Не знаю, сколько ему потребуется времени, чтобы привести все дела в порядок. Одни люди умирают, другие — рождаются. Так оно и должно быть. Вот, пришёл человечек в этот мир, как почти двадцать лет назад — Мишка Самохин. Никто тогда и не подозревал, каким образом он будет добывать подарки для мамы и невесты, для брата и племянников.

Разумеется, легче всего сорвать вещи с убитых, отнять у живых, если за твоей спиной стоит государство, и все грехи тебе отпущены. Но проклятые подарки сгубили не только Мишку. Елизавета Прохоровна долго после этого не протянула. Она скончалась третьего марта. По мнению врачей, пациентка просто не хотела жить. Психологический настрой тоже очень важен. Ежу ясно, что не хотела. Ради чего же совала нож себе под ложечку?

Самое главное, была постоянно в сознании, и винила одну себя. Слова цыганки так и звучали в её ушах. Лиза боялась любого сына, а особенно такого — раскосого, мрачного, очень похожего на будущего убийцу. Наслушалась рассказов о зверствах самураев и видела в старшем сыне такого же душегуба. Кем же ещё может быть внук офицера Квантунской армии?

А надо было, наоборот, любить мальчишку, жалеть его. Почаще к груди прижимать — чтобы оттаял, прикипел сердечком к матери. Каково было узнать, что матушка позволила выкинуть его из дома на мороз сразу после рождения? Пусть в тёплом одеяле — неважно. Но, раз так случилось, значит, не любила.

Елизавета Прохоровна перед смертью призналась, что девочку никогда бы не позволила выбросить. Матери в лицо вцепилась бы, из дома сбежала. А раз сын родился, решила в другую семью его сбагрить, чтобы проклятье не принялось. Нет, принёс его участковый в дом, заставил взять. Значит, послал Господь испытание, и не получилось обмануть судьбу.

Всю жизнь мать пыталась избавиться от старшего сына. Когда сменила адрес, надеялась, что он станет пореже в гости ездить — туда, в Горький. А он-то ничего не знал про пророчество. Не понимал, почему мать себя так ведёт, и ожесточался. Особенно невзлюбил он младшего брата. В итоге Елизавета Прохоровна погубила обоих сыновей. Мишка и до двадцати не дожил, а Прохору сидеть придётся. Может, конечно, в клинику его положат — для принудительного лечения.

И за всё за это Елизавета Самохина убила себя. Чтобы и после того, как отлетит душа, вечно мучиться, гореть в огне неугасимом.

— Я для Нонки в Гостином куклу купила, — призналась Александра и вытащила из сумки коробку с розовым бантом.

Через пластик я увидел очень симпатичную золотоволосую игрушку с бирюзовыми глазами. Кажется, она умела говорить «мама» и что-то ещё.

— Он очень просил сделать это ко дню Восьмого марта. Ребёнок тоскует по той кукле, на которой кровь была. Счастье, что игрушек в продаже много, и я нашла похожую. И ещё набор погремушек взяла, для сына Романа. Имя выбрали уже?

— Сначала хотела по святцам, Фёдором назвать. Но вечером того дня погиб Листьев*. Мы все в шоке были, и Ромкино семейство — тоже. Это же был кумир Аськи с Варварой. Поэтому поменяли планы и назвали Владиславом.

Я не стал, разумеется. Говорить Сашке, что Ромыч навеки зарёкся мочить по заказу. Он как будто впервые увидел, как это всё выглядит, и содрогнулся. Кругом люди суетятся, свечки зажигают, плачут. А он лежит себе, и ничего уже не хочет.

— До сих пор «объект» для меня вроде как и человеком не был. А у него тоже семья есть, квартира, тёплая постель. Каково около своей двери упасть, чтобы не встать больше? Совсем рядом убежище твоё, да нескольких шагов не хватило… Короче, Андрей, хочешь — гони меня в шею, хочешь — держи дальше у себя. Но работать по подъездам я больше не буду. Так любил «Поле чудес»* смотреть, «Час пик»*. А ещё раньше — «До и после полуночи»*. И что же теперь? Пусть хоть другой Влад на земле появится. Не знаю, что из него в итоге вырастет, но людей убивать он не станет…

— Я уж не знаю, какой сволочью надо быть, чтобы Листика…

Слёзы Александра закапали на блины. Она нырнула в сумку, достала бутылку «Смирновской», моментально откупорила и разлила по рюмкам.

— Помянем душечку нашего! Пусть земля ему будет пухом…

Не чокаясь, мы выпили. Потом долго сидели молча, за окном свистел ветер. Немного отдохнув, Сашка вдруг села прямо. Она сверкнула глазами так, что я сразу протрезвел.

— Андрей, я хоть и с бодуна, но говорю совершенно серьёзно. Решила усыновить детей Прохора, а перед тем с ним расписаться. К чему бы его ни приговорили, маленьких не брошу. Прикрой форточку, воняет.

— Я не виноват, что помойка протухла.

Когда форточка захлопнулась, Сашка благодарна кивнула. Потом достала носовой и удалила раскисшую косметику с лица.

— Андрей, думаешь, Гая можно вытянуть как-нибудь или нет?

С Сашкой удобно было общаться сидя. Она унижала моё мужское достоинство, будучи выше ростом на шесть сантиметров. Ладно, сейчас она сняла совершенно не нужные каблуки. Но в сидячем положении она не казалась очень высокой — рост давали длинные ноги. Конечно, все эти рюшки не для неё, зря надела. Но не моя это забота.

— Думаю, можно. Надо собрать медицинские документы, где отражён характер полученных им ранений. И, главное, не забывать о пуле в голове. И о том, что последний раз его угостили накануне. Тут у любого крыша поедет, даже у чекиста. Только ведь жену схоронил. Если существует в природе «афганский» синдром, если бывает кратковременное помрачение рассудка, то почему Прохор не может всем этим страдать? Он ведь тоже воевал в Афганистане.

— Я уж знаю! Мы там вместе воевали, — сквозь слёзы улыбнулась Сашка.

— Вот-вот! Значит, ты в курсе, как все эти приключения меняют человека. Теперь ищи толкового адвоката. И пусть он выруливает на психиатрию. О деньгах не думай — скинемся. Да, чуть не забыл. Прохор хотел узнать, погиб ли вместе с Никитой Ковьяром новый начальник охраны…

— Да, — кивнула Антропова. — Этот тип — хуже некуда. Прохор надеялся, что его нет больше.

— Так вот, к сожалению, Батя тогда не сел в ту машину, — горестно сказал я. — И вообще, есть подозрение, что он и организовал убийство. Такой ведь никогда не поможет слабеющему хозяину. Всегда предаст его и смоется. Не пойдёт на дно вместе с охраняемым объектом. Кроме того, Батя — меткий стрелок. Особенно хорошо это получается у него из-за спины заложника. Эдик Косарев сцепился со мной на побережье, а Батя никогда не сделал бы этого. Он прочно страхуется, берёт в заложники членов семьи противника, и только так выясняет отношения. За Дарью Ходза боюсь, за дочку её. Одна надежда — на мощную охрану. И на то, что свою глубокую чашу горя Даша уже выпила. Кроме того, есть у меня предчувствие, что наша с Батей встреча впереди.

Я потрепал Александру по руке.

— Ничего, доберусь до него — дай срок! Батя-то думает, что Кларку его ребята Ходза сгубили. Но теперь уже можно сказать, кто это сделал. Надо довести до его сведения, чтобы невинных не мучил. А уж за себя сам как-нибудь отвечу. Что же касается тебя, Сашка, то признайся Гаю в любви, и поскорее. Обнадёжь насчёт детей. Ему будет, для чего жить.

— Ты тоже так считаешь? — с надеждой спросила Александра.

Сейчас это была просто несчастная женщина — словно никогда и не дробила руками кирпичи.

Я молча кивнул.

— Его в Москву повезут скоро, — продолжала Антропова. — Преступление совершено в Питере, убитый жил в Нижнем Новгороде. А Прошу — в Москву… Мне так даже удобнее. Детей пристрою — няньку пока найму.

— Твоя роль тут — главная. А я что могу? Только деньги дать. Ещё линию защиты наметить — может, адвокату пригодится? А ты давай, вытаскивая Гая из депрессии. Если будет знать, что любят его, и дети устроены, захочет жить и бороться за оправдание.

— Я верю, что всё кончится хорошо…

Сашка вылезла из-за стола. Водка в бутылке заплескалась, тарелки звякнули. Пять блинов мы оставили Франсуазе. Гостья потому и заспешила восвояси — не хотела провоцировать семейные сцены. И никак было ей не объяснить, что Франсуаза к моим женщинам относится доброжелательно, где бы ни застала их — хоть за столом, хоть в постели.

— Цветы не забудь — специально тебе покупал. — Я вытащил из вазы букет прямо в шелестящей упаковке. — Такси вызвать?

— Да ты что! — возмутилась Сашка. — Ты забыл, что я — профессионал? Просто так прикидываюсь пьяненькой — чтобы веселее было.

И действительно, она моментально вновь стала суховатой, деловой. Но цветы приняла с благодарностью, не жеманясь.

— У меня во дворе джип «Тойота» цвета «серебристый металлик».

— А я-то по дороге в магазин заметил его. Ещё подумал — кто это у нас разжился?

Я не пытался уговорить Сашку посидеть ещё. Знал, что она всё равно не согласится. Да и мне пора под душ, и непременно — контрастный.

— Слушай, Сань, у тебя есть, где ночевать? Если хочешь, постелю тебе в детской. Женьки с Лёлькой сейчас здесь нет. Или в Лахту езжай — так даже лучше. Там жилые комнаты имеются.

— В Лахту? — Александра наморщила лоб. — А что, идея! Я примерно знаю, где это, но ты по карте покажи. Ты — гений, Андрей. А то я гостиницы ненавижу, хоть сейчас и не нахожусь при исполнении. Привычка, понимаешь. Вечно от персонала какого-то свинства ждёшь. Надоело.

— Пока ты едешь, я свяжусь с секретаршей и дам распоряжение. У нас для командировочных есть всё, что нужно…

Мы говорили о ночлеге для Сашки, а думали оба о Прохоре. И боялись, что его не удастся вытащить из-под ареста. Александра правильную тактику выбрала. Она должна прямо сейчас начать хлопотать о бракосочетании. Убедить Прохора в том, что это — не измена Вире, а забота о детях. У них должна быть мать — и точка. Ведь отца Лука, Фома и Нонна, возможно, ещё долго не увидят.

Мальчишки, я знаю, с ума по тёте Саше сходят, восхищаясь её подвигами. Но этого ещё не достаточно, чтобы признать её своей матерью. Но иначе никак — двоюродная сестра Виринеи, Лариса, не может надолго бросить семью в Североморске. А эта милая троица ещё не скоро начнёт самостоятельную жизнь. Лишь бы Прохор всё понял, не стал Сашку отговаривать. Ведь добрые поступки всегда вызывают недоверие. Постоянно кажется, что это неспроста, и надо быть начеку. Так уж нас воспитала жизнь, что ждём только разных гадостей.

Если попал человек под арест, и трое детей у него осталось без матери, друзьям разбегаться положено, а не подставлять плечо. А Сашке много предстоит пережить. Ведь поймут её неправильно. Решат, что хочет квартиру захапать, добро подполковничье прибрать. Ведь наши люди ничего другого и представить себе не могут. А потом мужа, если его осудят, выписать из Москвы, детей — на казённые харчи, а жилплощадь — себе, на законных основаниях. И начинай искать молодого, здорового мужа!

Видимо, они все так и поступили бы. А вот Сашка — ни за что! Я её вижу впервые, но отлично знаю по рассказам Божка. У него чутьё феноменальное. Плохого человека парень никогда не полюбит.

— Пусть Прохор хоть лоб разобьёт — не отступлюсь от него!

Александра надевала пальто, заматывала шарф вокруг шеи, прихорашивалась перед зеркалом.

— Куда бы его ни отправили, буду рядом. Пристрели меня на месте, если совру. И детишки его будут моими. Я привыкла добиваться поставленной цели. В органах раньше других не держали. Это сейчас порядочные люди там без надобности. Коммуняка я, понимаешь. Но, в данном случае, это неважно…

— Саш, погоди! — Я остановил её у самой двери. — В сентябре Прохор упомянул фамилию одного адвоката, из «золотой обоймы». Хенталов, кажется, его фамилия. Слышала про такого?

— Что-то помню, — подумав, ответила Александра. — Но если «золотой», то заломит, как следует. Думаешь к нему обратиться?

— Почему бы и нет? Как распределим обязанности? Ты будешь искать этого адвоката, или мне попробовать? Если «золотой», значит, квалификация отличная. Элита, в том числе и бандитская, кому попало свою судьбу не вручит. Как же его звать-то? Вот, вылетело с бодуна… Впрочем, второго Хенталова, я думаю, в Коллегии просто нет. Найдёшь его?

— Найду. — Сашка быстро поцеловала меня в щёку и добавила: — Не бойся. Моя помада не пачкает.

— Да хоть бы и испачкала! Франсуаза приедет только через час. Успею душ принять. Спать хочется — хоть караул кричи…

— С молодой женой и выспишься, — засмеялась Антропова. — Ковьяра больше нет, можно расслабиться.

— Ну, остались какие-то «шестёрки», которые погоды не сделают, — согласился я. — Примажутся к разным паханам. И точка. Никто не сможет заменить ни Ковьяра, ни даже Косарева. А уж о Вадиме Гуляеве и речи нет. Так что, считай, ушла целая эпоха плодотворного сотрудничества русской мафии с японским криминалом. Конечно, потом придут другие. Кино не закончено. Бывает так, что, после гибели любимого героя, фильм смотреть не хочется. Но мы, силовые структуры, можем решать лишь частные проблемы. Полностью искоренить зло не в наших силах. Это должен делать, прости за пафос, народ. В частности, у избирательных урн. Но, к сожалению, у каждого лишь по одному голосу. И есть много таких тёток, которые ради просмотра мексиканских сериалов согласятся со всем этим беспределом. А когда их самих убьют или ограбят, будет уже поздно. Так что побеги зла появятся вновь, раз не уничтожен корень. И нам снова придётся, теряя людей, сжигая силы и нервы, рубить их, рубить, рубить…

— Будем рубить, Андрей! — тяжело вздохнула Александра. — Что касается адвоката, то я соглашусь на любой гонорар — лишь бы взялся. Если откажется, что ж делать! Поищем других. Но, как мне кажется, Хенталов вряд ли откажется от хорошего заработка. Так что завтра я на машине возвращаюсь в Москву, отсыпаюсь и начинаю поиски.

Сашка не уходила, пристально смотрела мне в глаза, словно решалась на что-то. И, наконец, расхрабрилась.

— Андрей, я люблю Прохора, давно люблю. Он мой, понимаешь?

— Ещё бы не понимать! Об этом и покойная Виринея знала. Уже хотела, ради счастья мужа, отойти в сторону…

— Неужели? Вот ведь женское сердце… Она, наверное, думала, что он изменяет. А ведь мы и не целовались ни разу, — со слезами в голосе сказала Саша. — Теперь вот получилось так, что она действительно отошла в сторону. Ладно, я поехала. Позвони своим, чтобы приняли гостью. Пока!

И Александра, прижимая к себе букет, быстро сбежала по лестнице. Я закрыл дверь, сделал несколько дыхательных упражнений, и пошёл звонить Светке в офис. Лишь бы Саша туда доехала без приключений — ведь выпила она немало…

* * *

Франсуаза явилась в девять часов вечера и сразу же принялась за воспитание нерадивого. Её возмутило, что я уже два дня не менял розы в вазах, а по квартире расхаживал в неподобающем виде — то есть в камуфляже. Кроме того, выглядел я мрачно, но нужно было почаще улыбаться. Ведь завтра Восьмое марта, а в России принято в этот день исполнять все желания женщин.

От пшённого блинка Франсуаза деликатно отщипнула крошечку, но есть не стала. Оказывается, так можно располнеть, закупорить сосуды, да и лицо заблестит от жира.

Сама Фрэнс, я не спорю, была верхом совершенства. Ясные, прозрачные глаза-каштаны, идеальная персиковая кожа, спортивная короткая стрижка — волосок к волоску. Когда скинула переливающуюся норковую шубу, оказалась в чёрном костюме, усыпанном мушкой «под золото». По сравнению с Фрэнс я почувствовал себя старым толстым уродом, махнул на всё рукой. Душ я принять так и не успел. Уже хотел пойти и закрыться в ванной, как зазвонил городской телефон.

— Андре, сказать, что тебя нет дома? — крикнула Фрэнс, выбирая мне полотенце и купальный халат.

Я моментально прикинул такой вариант — не годился. Кого же это несёт? Сигнал местный — значит, не Оксана. Могут, конечно, и в фирму вызвать. Обречённо вздохнув, я отрицательно помотал головой, взял у Фрэнс махровый халат с геометрическим рисунком и ушёл в свой кабинет.

— Слушаю!

— Добрый вечер, Андрей. Захар Сысоевич беспокоит.

Мягкий говорок генерала Горбовского словно облил мою душу тёплой водой. Я разом вернулся в совсем ещё недавние времена, когда всё было просто и ясно. Я жил в Ульянке, обожал свою работу, не волок на горбу дела и проблемы всей фирмы. Отвечал лишь за себя и за агентуру. А, самое главное, верил в свою страну, в её народ.

Тогда майор Горбовский мог позвонить мне просто так, поговорить о жизни, поздравить с успешно проведённой операцией. Теперь же появление на горизонте генерал-майора с Литейного ничего хорошего не предвещало.

— Слушай, Андрюшка, что вы там опять натворили?

— В смысле?…

Я уселся за письменный стол, положив перед собой свёрнутый халат. И с раздражением услышал, как Франсуаза выливает воду из настольных и напольных ваз. Еле уговорил её не ставить свежие розы каждый день. Здесь ведь не Испания и даже не Франция. Там розы можно срезать в своём саду, а не закупать в магазине по бешеной цене.

Но супруга моя всё равно нервничала. Ей казалось, что в увядающих цветах заводятся какие-то вредные микроорганизмы, и розы на второй день начинают поглощать кислород. Не знаю, откуда Фрэнс выкопала такие сведения. В итоге я предложил ей лично заниматься розами, так как у меня есть дела поважнее.

— Дикарь! — рассмеялась она и поцеловала меня в подбородок.

А я вдруг оскорбился и строго попросил никогда больше не произносить этого слова в мой адрес.

— Ты сам знаешь, что вы наделали! — Захар старался сдержать эмоции, но это плохо ему удавалось. — Маскарад этот с телом бандита. Ещё неизвестно, кто его убил. Не ты? — Горбовский понизил голос и кашлянул.

— Нет, не я, к сожалению. Наоборот, он едва меня не прикончил. Но до этого тебе дела нет, и начальству тоже. Я имел полное прямо пристрелить Косарева в целях самозащиты. Разрешение на пистолет имею, значит, и применять могу.

— А кто его загасил-то? Роман? — не отставал Горбовский.

— Да Романа тогда и в Питере не было. Он уехал в Смоленск, на праздники — кто угодно подтвердит. Детьми клянусь, что тот человек мне не подчинялся. Пристрелив Косарева, он спас меня. Или это тебе всё равно? Опять бандиты права качают?

Дверь скрипнула. Франсуаза заглянула в щёлку, с возмущением показывая мне окурки в блестящей от масла тарелке из-под блинов. Хоть бы не начала после Захара выговаривать — двоих Боливар не вынесет. Жене не нравилось, что я так близко принимаю к сердцу политические события. Например, ту же войну в Чечне.

— Франция тоже воевала в Алжире, но менее демократичной от этого не стала! — убеждала меня супруга. — И совершенно не обязательно постоянно об этом помнить. Всё равно, Андре, ты ничего изменить не сможешь.

Странно, ведь Франсуаза — не курица, не трусиха. Напротив, она — экстремалка. В девяносто третьем году ползала под пулями у стадиона «Асмарал» на Красной Пресне. Но воспринимала это скорее как оплаченную игру в войну для взрослых. На Западе это, между прочим, широко практикуется. Зачем она приехала? Зачем звонит Захар? Мне бы после всего одному побыть… Опять про лицензию речь пойдёт — уже чувствую.

— А других пятерых кто там завалил? Тоже не твои ребята?

Генерал, кажется, закурил. Держа во рту сигарету, он всегда говорил невнятно.

— Тоже не мои ребята.

Всё верно, не они, а я сам. Правда, Клара Шаманова — не в счёт.

— Захар Сысоич Ковьяра с Косаревым больше нет, Гуляева — тоже. Может, «спасибо» скажешь? По России арестовано несколько сотен человек, так или иначе причастных к деятельности этой банды. Задание выполнено. Я не прошу наград, но не желаю выслушивать разносы. Я очень устал, Захар Сысоич.

— Да, спасибо, спасибо, Андрюшка! Ты ведь помог ФСК, хотя не должен был. Но начальство меня напрягает, да и Москва тоже… Устроили спектакль с телом Ковьяра, прятали его от официальных властей, держали в погребе. И эти два мужика, механик и московский тип, шум подняли. Якобы твоё агентство практикует пытки холодом и голодом. Да ещё сотрудники оружием в лицо тычут…

— Сысоич, иначе мне было Ковьяра не приманить. Мы с ним по правилам играть не договаривались. Ты же раньше понимал всё это! Где тот рефери, который будет нас судить? Ладно, пусть нам взять его не удалось, пусть свои убили. Но, в самом начале операции, руководство соглашалось не только на живого, но и на мёртвого Ковьяра. Лишь бы на свободе не гулял…

— Володьку Маяцкого жалко, — вздохнул Захар. — Три операции было, и четвёртая предстоит. Вот уж человек ни за что пострадал! Если уж ты занимаешься Ковьяром, не надо было Володьку посылать за свидетельницей, да ещё в такой день! Торопишься всё, распыляешься…

— Захар, я уже в сотый раз говорю, что Клара Шаманова сказала Маяцкому очень много. Молодец он, что оставил диктофонную запись. Хотя. Конечно, никакая улика и капли крови не стоит. Два дела, Аверина и Ковьяра, оказались связаны, о чём раньше никто не подозревал. И этот узелок я распутал — пусть не совсем чистыми руками. Ты ведь не впервые слышишь об этом, Сысоич. Но раньше никаких вопросов не было. Из Москвы дёргают?

Опять заглянула Франсуаза. Она увидела моё расстроенное лицо, послала воздушный поцелуй и скрылась.

— Хотя бы, — вызывающе сказал Горбовский. — Будь моя воля, лишний орден навесил бы тебе. А теперь придётся из-за твоего «Брянского леса» объясняться с Министерством. Туда жалобы косяком идут. Сообщают, что ты на короткой ноге с авторитетами, все твои друзья под кликухами. И не могут они тебе бескорыстно помогать. Значит, и ты слабинку где-то даёшь. Утечки информации, к примеру, допускаешь. Связи у тебя обширные, а характер авантюрный. Иногда это становится опасным, как вот сейчас. Это не мои слова, Андрей, поверь. Я давно тебя знаю. Но другие-то не в курсе всяких тонкостей. Они напрягают те инстанции, от которых хоть как-то зависит благополучие агентства. Снова пошли слухи, что твоя фирма не гнушается выполнять заказы по устранению неугодных. Если тому поступят железные доказательства, тебе под суд придётся пойти. Лишением лицензии не отделаешься. Это раз. С Прохором история очень некрасивая — два…

— Прохор — друг мне, конечно. Но за его действия я никак не могу отвечать. Нервный срыв — иначе объяснить невозможно. В ФСК знали, что Гай ранен в голову. А это место такое, что всякое может случиться…

Я никак не мог сообразить, зачем Захар звонит поздно вечером и прёт в лоб. Мог бы и до утра потерпеть. Ах, да, Восьмое марта! Ради прекрасных женщин нужно все дела завершить сегодня. А потом уже праздновать с чистой совестью.

— Я оправдываться не буду. Виноват — отвечу, только по закону и официально. Мне нужны доказательства на каждый эпизод, причём неоспоримые. Всякие домысли и сплетни не принимаю. Мало ли, что одна бабка на лавке скажет, или какой-то стукач в Министерство напишет? Иначе я сам в суд подам, ясно? Распространения подобных слухов очень вредит моему бизнесу. Захар, лично ты в чём можешь меня упрекнуть?

Франсуаза включила на кухне посудомоечную машину. И ещё вытяжку — запах блинов её явно раздражал. Какая-то кошка между нами пробежала, факт. Но схватить эту тварь за хвост никак не получается. То и дело вспыхивали перепалки, для которых не было серьёзных оснований. Фрэнс, которая не кипятилась из-за моих любовниц, очень переживала по пустяковым поводам. Кто-то в её окружении сказал, что у графини де Боньер в супругах ходит абсолютнейший хам. И перевоспитать такого крайне трудно. Но Фрэнс привыкла добиваться своего, и она попробует привить мне азы правил хорошего тона.

На это я ответил, что уже возненавидел розы до конца жизни. Кроме того, никогда не посещу ни одной презентации, выставки и салона. Да и в ресторан с Фрэнс не пойду — так всё осточертело…

— Андрей, ты Прохору девчонку давал для «погружения»? Оксана, кажется?

— Да, Оксана Бабенко. Она сейчас живёт в Москве. Полностью восстановилась. На днях уезжает в Турцию, к мужу. Так что с ней полный порядок.

Вот уж не думал, что Горбовский прицепится к истории и с «погружением». И вообще странно, что он в курсе. Ведь ни я, ни Прохор никому не могли рассказать об этом. Мы с Гаем твёрдо условились молчать на сей счёт. Кто же мог доложить Горбовскому? Ромка отпадает. Они почти не знакомы. Персонал с объекта ФСК под Москвой тоже сор выносить не станет.

Вот сейчас и начнётся! Мои ребята обстряпывают сомнительные делишки, в Лахте нашли приют киллеры, туда им и заказы поступают. Кроме того, для «погружения» выбираются случайные люди, чьи связи не установлены, характеры не изучены. Я сплошь и рядом нарушаю законы, инструкции, нормативы. И потому пора прикрывать лавочку у Финского залива. Тогда у генерала Горбовского перестанет болеть голова.

Надоело ему выручать агентство. Но ведь бывшие сослуживцы всегда могли надеяться на мою помощь. Например, нужно пойти на контакт с рэкетирами, но сами сотрудники МВД делать это не вправе. Да и не очень-то хотели выезжать на сомнительные «стрелки». Вот тогда я был нужен. Вся тяжесть переговоров, убеждений и доказательств ложилась на мои плечи. Мы с ребятами спасли уже много жизней, а уж о здоровье людей и говорить нечего.

Сколько раз во время «стрелок» зрачок дула смотрел прямо в мой лоб, не сосчитать. Но всё же ни один отморозок ни разу не выстрелил. А милиции, РУБОПу, тоже Горбовскому дышалось легче. Неужели он и про то позабыл? Отфутболивать клиентов в Лахту бывшие мои сотрудники научились быстро. Правда, они до сих пор защищали «Брянский лес» от всевозможных наездов.

Почему сейчас не хотят? Конечно, у Ковьяра связи крепкие. Провал его банды затронул многих. Но всё-таки, как мне кажется, дело не в этом. Винтик вылетел из моего механизма, раз уж зашла речь об Оксане. Раньше ведь хвалили агентство наперебой, и чистоплюйством не грешили. Один должник отдавал деньги клиентам под угрозой взрыва своей машины. Когда всё было кончено, устройство отцепили от днища. И все понимали, что никак иначе громадный долг было бы не вернуть.

А теперь — бац по морде! У меня такое впечатление, что сплелись интересы компаньонов Ковьяра и ещё чьи-то. И вот этот вопрос надо срочно прояснить. Завтра подумаю об этом, пусть и восьмого марта. Всякое может случиться.

Один раз к нам ввалились спецназовцы в масках, перепугали Светлану до заикания, перевернули всё вверх дном. А оказалось, что какой-то бандит имел при себе пластиковую карточку нашей фирмы. Потом разобрались, конечно, но шуму было много — даже по телевизору всё показали.

У нас ведь филиалы во многих городах, порайонная разбивка в Питере. Нам доверяют, как самим себе. Диапазон услуг, оказываемых клиентам, ширится с каждым днём. Защита жизни и здоровья, охрана имущества собственников, включая его транспортировку, консультации клиентов по правовым вопросам, монтаж охранной сигнализации, нотариальная контора.

Моему слову верят все. А вот давний друг, генерал Горбовский, в чём-то сомневается. Классная наша агентура нужна всем, начиная от органов государственной безопасности и кончая охранными службами коммерческих фирм. Должен же понимать Захар Сысоевич, что, кроме всего прочего, мы вырываем из преступной среды бойцов, которые могли потом пролить много крови! А у меня они делают добро.

Взять того же Ромыча. Пустись он в вольное плавание — быть в Питере второму Аль-Капоне! А так — слушает меня. Пока, во всяком случае. Теперь даже зарёкся мочить по подъездам…

Я не говорил сейчас всё это Захару, потому что сказал раньше. Всё знает генерал, но почему-то опять играет на нервах. С налогами у нас порядок — платим исправно, ничего не утаиваем. А получается, что работаем только из милости, и на импровизацию не имеем права. Даже если в результате перестанет существовать мощная преступная группировка, положение это не исправит.

Да, мы не получили никакой информации от Косарева — он был мёртвый. Но накрыть зарубежные счета и конфисковать ценности не так важно, как отрубить дракону голову. Я живу под дамокловым мечом лишения лицензии всё то время, что держу агентство. И сейчас, получается, я совершил третье нарушение. А это означает — конец «Брянскому лесу». И плевать что никто, кроме преступников, от наших действий не пострадал.

А вот менты, что бы они ни натворили, отделываются максимум выговором или увольнением. Но ведь подразделение-то не ликвидируют. Конечно, они не стали бы возиться с трупом Косарева, делать из него приманку. Лень потому что, и всё. А Никита Зосимович сбежал бы за границу, где отдохнул, зализал раны и принялся за старое.

Нам ставят в укор всё — даже богатое убранство и оснащение офиса. Тычут в глаза милицейской бедностью, будто мы в ней повинны. Понятно, если бедняк надзирает за благополучным, добра не жди. Одна зависть насмерть загложет. Да и поворачиваются в ментовке с такой скоростью, что бандит за это время успеет ещё пять преступлений совершить. А мы можем схватить его в тот же день. И так побеседовать с ним, причём без рукоприкладства, что он миллион раз потом подумает, повторять ли подвиги.

Премию за Гуню Двуниткина мы по справедливости поделили. Ведь если мазурика нужно брать в казино, в гостинице или ресторане, мы не только трупов, но и перестрелки не допустим. У ментов много дел на улицах, где нам действовать несподручно. И информация у них имеется, для нас интересная. Сам знаю — работал на Литейном. Так ведь не пользуются информацией! Сидят на ней, как собаки на сене. А виноваты мы…

— Андрюшка, чего молчишь? — Горбовский тяжело вздохнул. — Ты на меня не греши. Одного добра тебе желаю. Но на меня давление идёт постоянно. Твоё агентство может по праву именоваться незаконным вооружённым формированием. У вас ведь и гранатомёты имеются?

— У бандитов имеются, а мы против них с пистолетами пойдём? — Я встал за столом, и купальный халат упал на пол. — Сысоич, ты меня обвиняешь?

— Обвинять тебя прокурор будет, а я всегда встану на защиту.

Горбовский не шутил. Видно, дело к тому и шло. Ещё и гранатомёты приплетут… А кто их видел, кроме наших ребят? Бандиты не в счёт, разумеется.

— До прокурора дело дошло, выходит? Если честно?

По моему лицу поползли мурашки, губы стянуло.

— Если честно, то да. Твоё агентство трансформировалось в банду, — печально констатировал Горбовский. — Да и Прохор Гай вот тоже…

— За убийство им сводного брата я ответственности не несу. Его поступок официально считается преступлением, но это не так. Что касается меня, Сысоич, то нельзя обвинения строить на песке. Мало ли что болтают в «малинах» и салонах. А я откажусь от всего.

— Трудновато будет отказаться, Андрюшка! Приезжай послезавтра, поговорим. — Захар понизил голос. Тут такое дело ещё… Не знаю, как и сказать. Андрей, ты правильно пойми. Это только слухи…

— Говори всё сразу, не тяни!

Перед моими глазами тускнели огоньки люстры, а узор на лепном потолке пропал совсем.

— Есть сведения, что ты привлекал к работе на контору чеченских боевиков. Скажешь, наговор? — подзадорил Горбовский.

— Не было таких случаев — детьми клянусь.

— Да? А в Институте скорой помощи лечили парня из Чечни?

Горбовский говорил очень уверенно. Теперь я окончательно знал, что моя фирма «течёт». Только что именно сливает информацию?

— Лечили. Только он не был боевиком, если ты имеешь в виду сына Падчаха. Я не мог отказать ему в помощи, хоть и не давал клятву Гиппократа. Разве плохо, что парень выжил?

— Очень хорошо, Андрюшка! О другом речь. Уже не телефонный разговор пошёл. Ещё раз приглашаю тебя на Морскую. Давай, приезжай завтра — с супругой. Леокадия её развлечёт, а мы тем временем поговорим без помех, ладно? И об Оксане Бабенко — тоже. У неё родные нашлись — в Донецке и в Киеве. В суд на тебя собираются подавать за то, что девчонку засылал к бандитам. Её же в бордель продали, верно?

— Так вышло. — Я уже ничему не удивлялся. — Сысоич, откуда ты всё это знаешь? Вряд ли Оксана будет каждому рассказывать про такое…

— Нет, конечно. Родные узнали, что девчонка служит в фирме, директор которой совершенно отвязался. Вот, отправили Оксанку на погибель. Твоё полное имя родственники прекрасно знают, адрес фирмы — тоже. Я должен реагировать или нет? Не одни мы в городе живём, и в стране, и в СНГ*. Андрюшка, и у тебя есть враги, и у меня. Не можем мы поступать, как заблагорассудится. Надо было поосторожнее с Оксаной… Родным ведь не объяснишь, что для дела надо. У них сердце болит.

— Неужели? А я-то лично, ещё в девяносто третьем, посылал и телеграммы, и письма. Как раз в Киев и в Донецк. Сообщал о гибели Октябрины Михайловны, просил о детях позаботиться. Родные ответили, что у них нет средств. И всё — пропали. Даже мальчишек не увезли к себе. Год с лишним не возникали, даже не интересовались, живы ли дети. А теперь вдруг отыскались, когда всё более-менее устроилось. И ещё грозятся в суд подать на того, кто сделал их работу — сохранил семью. Бедность — не оправдание для преступного равнодушия.

Мне так хотелось под контрастный душ, что я едва не выл. А после такого разговора не мешало бы и в ванну залезть.

— Сысоич, Оксане девятнадцать лет. Она решает сама за себя. Очень хотела нам помочь. Может быть, чувствовала себя обязанной. Ведь те самые родственники не помогли младшим выкарабкаться. Оксане пришлось самой кормить семью. А где взять столько денег? Она не захотела оставаться на должности секретаря, сколько я ни предлагал. После родов сразу попросилась на оперативную работу, чтобы не выглядеть иждивенкой. К тому же, выбора особого не было. Они оказались внешне очень похожи с сестрой Эдуарда Косарева. И что было делать Прохору Гаю? Оксана вошла в его положение, прониклась проблемами ФСК. Я не мог силком заставить её «погружаться». У Прохора в деле хранится расписка гражданки Бабенко о том, что она идёт на задание добровольно. Конечно, мы проверили по соответствующим картотекам. Человек вменяемый, наркотой не балуется, не пьёт, опасность осознаёт…

Захар ничего не ответил. Видимо, кое-каким доводам он всё же внял.

— Я далеко не во всём прав, и тоже мучаюсь. Но Оксана в той командировке нашла своё счастье. Сейчас считает деньки до свадьбы. Будущий муж согласен удочерить Октябрину, взять на себя заботу о младших. Он же обещал согласовать вопрос с украинскими родственниками детей. Возможно, его обращение и послужило поводом для судебного иска. Получается, что они имеют претензии к тем, что спасал семью. А вот о тех, кто детей без матери оставил, даже не вспоминают. Видимо, решили, что с нас легче «бабки» срубить.

— Жених Оксаны знал, что она была заслана? Мог им рассказать?

На том конце провода то и дело раздавался возмущённый голос Леокадии, которая звала мужа ужинать. Генерал виноватым голосом упрашивал Ликушку немного потерпеть.

— В курсе был, но рассказать не мог. И сама Оксана ни с кем не откровенничала. Родные до сих пор не в Москву не звонили — я бы знал. Оксана и её любимый собирались только объявить о своей помолвке. В них я уверен, как в себе. Оба — немногословные, волевые люди. Поэтому, скорее всего, на Украине узнали правду из другого источника. И я буду последним лохом, если не смогу до него докопаться. Захар, поздравь от меня Лику с праздником…

— Сейчас позову её к трубочке! — предложил генерал.

— Нет, извини, Сысоич, я не в форме…

К горлу подступила тошнота. Перед глазами заплясали чёрные противные мушки. Чтобы связаться с родными Оксаны, да ещё живущими в разных городах Украины, нужно знать их адреса. И круг таких людей ограничен. Количество же тех, кто посвящён в тайну Оксаниного «погружения», и вовсе мизерно. Итак, человек знает адреса, может рассказать о подмене сестры Косарева. Кто такой? Я сам исключаюсь. Оксана? Вряд ли, её это ни к чему. Её жених? Совсем нереально. Сестрёнка Липка? Ей и в голову это не придёт. Прохор Гай? Я даже не в курсе, давала ли ему Оксана адреса родственников. Да и не станет он кликать лихо на свою голову.

Чёрт, голова совсем не работает, и сердце даёт перебои. Хочется сидеть с раскрытым ртом, потому что не хватает воздуха. Теперь младших не отдадут Оксанке. Из-за каждого станут жилы тянуть. И испортят бедняжке всю свадьбу…

— Приглашаю вас к шести вечера, завтра. Андрей, слышишь?

Захар очень хотел побеседовать со мной, но не по телефону.

— Геннадий будет, Петренко, вы же давно не виделись. Он тоже не дождётся, когда вместе соберёмся.

— Ладно, жди. — Я хотел положить трубку, но Захар не дал.

— Не увиливай. Без дураков, приезжай! Разбирательство будет не из лёгких. Вполне вероятно — на пятьдесят примерно процентов — дело закончится ликвидацией твоей конторы. Есть и такой вариант — некоторые из твоих служащих пойдут под суд. Брагин, к примеру.

— Вот она, благодарность! За всё, что Ромыч сделал для людей. У него трое детей, один — новорождённый. Это побоку?

Красота! Гай — по стражей. Брагину грозит то же самое. Мохаммад Эфендиев, не закончив лечение, был вынужден скрыться из Питера…

— Ладно, до завтра! — попрощался Захар.

А я неожиданно подумал — что я там не видел? Захотят лишить лицензии — лишат. И визит на Морскую набережную не поможет. А мне надоело дрожать со страху. Закроют агентство, и плевать, не пропаду. Только нужно немедленно предупредить Брагина, чтобы не возвращался из Смоленска. Не знаю, для чего генерал упомянул Брагина? Может, хотел предупредить?

— Сысоич, я не приеду — передумал. Чему быть, того не миновать. Я не хочу никого видеть — на завтра, ни потом. Закрывайте фирму, чёрт с вами! Потом пожалеете, да поздно будет.

— Чего?! — оторопел Захар.

Кажется, он от удивления подавился окурком.

— То, что ты — генерал-майор, мне до фени. Я давно уже не в твоём подчинении. Говорю тебе, как мужик мужику — контору мою прикроют только по суду. А для этого ещё нужно доказать сам факт противозаконных действий. За октябрь девяносто третьего нас всех амнистировали. И, если откинуть прочь сплетни и домыслы, ни в чём криминальном мы не замечены. Разве что имеются неясности с расстрелом банды Косарева под Новый год, плюс история с ним самим. Свидетелей нет, никто ничего не знает. А покойника за стол сажали — ну и что? Это статья несерьёзная. Так, хулиганство…

— Нет, это глумление над трупом, — поправил Захар.

— Даже если так, — легко согласился я. — За это лицензии не лишают. Ну, разве что штраф можно взять. Причём, именно за то, что представили его живым. А вскрытие, бальзамирование — это же легальные процедуры. И занимались этим специалисты. Гранатомёты, говоришь, у нас есть? Пусть найдут сначала. А то я запамятовал, где же они лежат…

Понимая, что зря обостряю отношение с давним другом и покровителем, я пёр, как танк. Но бесконечно юлить тоже надоело.

— Сколько раз я зарекался не работать совместно с официальными органами, но всякий раз поддавался на уговоры. Больше такого не повторится.

— Чего не повторится?

Горбовский, наверное, проклинал себя за то, что перед праздником набился на неприятный разговор.

— Ничего, — коротко ответил я и положил трубку.

Телефон зазвонил вновь, но я сидел, не шевелясь. Франсуаза, закончив дела по дому, заглянула в кабинет, дежурно улыбнулась.

— Андре, ты ещё не принял душ? — спросила она медовым голосом.

— Сейчас иду.

И я отключил все телефоны, чтобы у супруги не возникло соблазна отвечать на звонки.

* * *

Всё. Бензин кончился. Сил нет совсем. И, видимо, уже не будет.

Отторжение всего и вся. Несовместимость с жизнью. Слабость.

Я залез под душ, стал регулировать температуру воды, добиваясь наиболее эффектного контраста. Но, сколько я ни старался, эмоции не делались позитивнее. Это уже не частный случай, а страшная реальность. Я не могу жить в этой стране, где на добро отвечают злом, а злом — на добро. Где убивают невинных, и попустительствуют преступникам.

Допустим, мы в деле Ковьяра не всегда действовали законно. Можно поставить на вид, прописать ижицу, но зачем же отдавать под суд? И сделать это можно было позже, а сразу после блестящей победы. Именно теперь нас надо не наказывать, а награждать.

Проблемы эмиграции для меня не стоит. А ведь я могу прямо сейчас объявить Франсуазе, что принял решение переехать во Францию или на Канарские острова Испании. Жена давно просила меня определиться с местом жительства, а именно — покинуть Россию. Можно и не замахиваться так высоко, а просто связаться с польскими родственниками деда и матери. Они примут, помогут на первых порах. Языками — французским и польским — я владею в совершенстве. Уж не пропаду — это точно.

И всё же… Я понимаю с безжалостной ясностью, что не могу покинуть Питер, мой родной Ленинград. Здесь столько выстрадано, передумано. Тут я ненавидел и любил, убивал и делал женщинам детей, хоронил и спасал. Корни из родной земли не выдерешь. А если и сделаешь это, погибнет самое мощное дерево. Правда, Ливия в своих пророчествах говорила и об отъезде из страны. Но я плохо представлял себе, как это может быть.

Здесь нельзя жить. И там, за границей, тоже нельзя. Существовать до такой степени противно, что каждый вдох и выдох даётся с превеликими трудами. Отвратительно видеть собственное тело, которое двигается тогда, когда в этом уже нет никакой необходимости.

Я грязно матерился, стоя под душем. Проклинал своих врагов за то, что не прикончили меня раньше. И довелось мне дожить до этого проклятого дня, когда придётся убить себя лично. Новогодним вечером ещё не был готов, и потому не поддавался Эдику Косареву в смертельной схватке. А спустя два с небольшим месяца неожиданно созрел для ухода в мир иной. Раньше всё было просто. Вызовешь кого-то нибудь на дуэль, он тебя и прикончит. И дело сделано, и греха нет. А тут изволь сам колупаться. Ладно, ничего, справлюсь.

Я вспомнил про перстень-хамелеон, украшенный рубинами и сапфирами. Его выпросила у меня Франсуаза, и постоянно носила на большом пальце левой руки. Синим цветом она практически не пользовалась. В унисон своему вечно прекрасному настроению она сверкала рубиновым узором. Алые искорки оживляли гладь серебристого длинного ногтя. А я теперь завёл бы другой перстень — вроде того, что видел у Дарьи Ходза. Он напоминал уголёк, оправленный в платину.

Выключил воду, боясь, что подходящее настроение уйдёт. И я не сделаю то, что наметил. Завещание давно подготовлено, хранится у Николаева в Лахте. Пусть завтра же вскроет конверт и огласит мою последнюю волю. Больше всего, конечно, достанется Женьке и Лёльке — как круглым сиротам. Клавке я тоже кое-что оставлю — на Даньку. У остальных моих детей есть матери. Впрочем, их я тоже вниманием не обошёл.

Похоронить себя завещал рядом с Еленой, на Серафимовском кладбище. Вот, наконец, мы опять будем вместе. Ленка верная, она ждёт меня уже почти пять лет. Мне даже стало немного стыдно за то, что сумел так долго прожить без неё. Мать и дед, конечно, осудят меня за такую слабость, а вот Алёнка всё поймёт. Она любила мужа всякого, и примет сейчас.

Накинув халат с капюшоном, я тщательно вытер волосы. Осмотрел в зеркало висок. Вот сюда я выстрелю. Крови будет не очень много, и гримёрам в морге меньше работы. Я представил, как на тусклом бесснежном кладбище, под голыми ветками деревьев, собралась толпа с цветами и венками. Над головами орут вороны, с неба сеется мокрый снег. Стучит колёсами электричка, идущая к Сестрорецку.

Могильщики раскидывают лопатами землю в разные стороны. Открывается серебристая, как рыбья чешуя, крышка Ленкиного гроба. А потом туда опускают мой гроб — наверное, чёрный с белым. Салюта нет — самоубийце не положено. Конечно, не отпевают, да мне и не надо.

Наверное, Франсуаза не помешает. Надо только всё сделать быстро. Я вдруг вспомнил, как в Пушкинских горах договаривался с Чёрной Вдовой об оказании помощи в поимке Ковьяра. Мы пили чай из французских чашек с желудевой гирляндой, в стиле ампир. Золочёная «раковинная» чашка принадлежала Дашиной дочери Эрике. Девчонка не дышала, боясь разбить её, даже поцарапать. Это был подарок покойного отца на пятилетие.

Чай Дарья кипятила сама, в электросамоваре, чтобы не вызывать прислугу. Мы сидели в ореховых немецких креслах — разумеется, антикварных. В глубине комнаты били трёхсотлетние часы из резного губа. Чай Дарья собрала на столике медового января. Привезённые мною голландские чёрные тюльпаны вырисовывались в свете бра на резном комоде.

Чёрная Вдова заживо заточила себя в склепе. И, будучи постоянно на людях, в гуще жизни, производила впечатление мумии. Она, как в жуткой сказке, ходила, говорила, гоняла и иномарках и отлично вела дела фирмы.

— Я хотела застрелиться четвёртого апреля прошлого года — в день нашей с Андреем «медной» свадьбы. Но пистолет дал осечку, и я не смогла повторить попытку. Раньше я стреляла по мишеням. В себя, конечно, тяжелее. Решила — не судьба. К тому времени все убийцы мужа были мертвы, а счастливой я не стала. Меня пожирала страшная депрессия. Жизнь так и была невыносима мне. Конечно, Эрике достались бы огромные деньги — по российским меркам. Но в шестилетнем возрасте ценности другие. Ей пока нужна мать. Конечно, к единственной наследнице Ходза выстроилась бы очередь из желающих эти деньги потратить. Мама моя здесь — не помощница. Она — советский человек. И свекровь — тоже. Поэтому пришлось остаться.

Потом, конечно, я отправлю Эрику учиться в Штаты или в Англию. Хочу, чтобы она осталась там навсегда. Пусть живёт в нормальной стране. А здесь… Что она будет видеть, пусть даже из окна машины? Я не стану висеть камнем на её шее. Дескать, не могу без России, и ты не моги. Чувство такое поганое! И жить не могу, и не жить не могу. Представляешь?

Все те годы, что я изучала историю, оказались выброшены псу под хвост. Андрей, с теми, кто называет себя реформаторами, во многом не согласна. Они, считай, мужа моего загубили. Но я отдаю им должное — гении! Злые, но гении. Они первыми просекли, сколь отвратителен наш народ, как он труслив и мелочен. Права свои понимает на уровне копеек, а тысячи, миллионы теряет запросто. То правительство отбирает, то Мавроди*…

А чему нас с тобой учили, помнишь? Народ не допустит наступления на свои права, восстанет и сметёт негодяев! Вот и я ждала, когда сметёт. Сначала — со страхом, потом — с надеждой. Декабрьские выборы в Думу* меня обнадёжили. Несмотря на своё богатство и положение в обществе, я не желаю успеха реформаторам. Слишком много крови и слёз они пролили, а сами упрекали в этом коммунистов. Дескать, те — душегубы и безбожники, а мы возрождаем Россию!

Да, ждала, но теперь уже не жду. Мой Андрей боялся бунта, и я тоже. Помнили Новочеркасск*, к примеру. Оказалось, что за малые суммы рабочие идут на пулемёты, а изыми у них гораздо больше — подожмут хвосты.

Этим летом я поняла, что есть огородники. Тот самый народ, от которого долбаные патриоты ждут восстания. Эрика научилась кататься на роликах и захотела, чтобы к озеру вела прямая дорога. А хибары эти сраные — нахаловка* — мешали. Я бульдозер приказала подогнать, чтобы снести их к такой-то матери. Конечно, охрана была, даже с автоматами. Я ведь тогда их ещё людьми считала. А голодранцы эти выскочили, грохнулись на колени. И стали умолять, чтобы я их дачи не трогала. Дачи, слышишь? Эти лачуги помойные они дачами называют. Я пообещала дать компенсации. Как раз дождь прошёл, и я бросила в лужу несколько пачек денег. Господи, что тут началось! Эти придурки кинулись в лужу, разодрались. Одного, кажется, даже убили. А мы с охранниками хохотали до слёз.

Ведь не нас убивать бросились, не бульдозериста, а друг друга. Вот и вся их духовность-соборность… За жалкие-то бумажки, рубли деревянные! А потом всё пропили за моё здравие. Как же — могла ведь просто так снести хибары, а тут денег дала, мать родная!

Следующей ночью я опять чуть не застрелилась. Противно в такой стране жить, с таким народом! Поняла я, что сказки всё это — про восстания, про революции. По крайней мере, в России это невероятная редкость. Дурацкую я тебе специальность выбрала. Мне лапшу на уши вешали, а я верила.

Знаешь, что молодые бабы у меня щенков бультерьера грудью вскармливают? И ведь не крепостные, не силком их заставляют! Ещё и конкурс проходят. За такую честь одна другой глаза выцарапать готова. И всё сезонными факторами объясняли — почему до сих пор социального взрыва не наблюдается. Весной люди на огородах, летом — тоже. А вот осенью вернутся, и мучителям покажут. Выкуси! Не вернётся народ с огородов! Обделались все со страху. Вдруг крохи последние отнимут. Лучше не возмущаться, а молиться и терпеть!

Знаешь, Андрей, теперь я выношу народ за скобки, как делали это реформаторы. И денег им почти не плачу. Они тогда лучше работают. А заплатишь — сразу зазнаются. Немедленно падает производительность труда. Когда не платят, могут уволить, и нужно стараться. Если же рассчитываться в срок, работнички считают, что дурака валять можно. Ведь ими дорожат, понимаешь!

Люди в бараний рог свёрнуты, и ждать нам нечего. Кончено всё. Остаётся нам с тобой жить, как живётся. И, в случае чего, валить отсюда. А эти рабы с готовностью подставили шеи под ярмо, и я пользуюсь их скотским терпением. Нынешним летом остальные хибары снесу, но в лужу деньги уже не брошу. Даром работать надо, и барахло своё терять тоже даром! Так и повторяю, как мантру: «Не вернётся народ с огородов!»

Сколько зим было, вёсен, лет! Наступала осень. Одна из них взяла у меня мужа с сыном. Но не проснулся народ, и не проснётся никогда. И ты не питай иллюзий. Я им мстить буду каждый месяц, каждый день, час! Ежесекундно стану причинять боль. Они будут орать, но перечить не посмеют. Именно их я обвиняю в смерти Андрея и Артура. Они живут, словно ничего не случилось. Они гораздо счастливее миллиардерши Ходза…

Чёрная Вдова, Дарьюшка, как ты была права! И меня тогда избавила от пустопорожних надежд. Теперь я знаю, что, застрелившись, не потеряю ничего. Мы проиграли раньше октября девяносто третьего. Противник сумел разгадать психологию народа, его менталитет. Проник в его душу, понял главное — сопротивления не будет. Беспредел воцарился навечно. Всё, хана, не буду больше ловить бандитов. Это мартышкин труд.

Если бы довелось начать жизнь сначала… Ни за что бы не прожил её, как сейчас. Сделал бы всё наоборот. Меня не победила мафия, не расстреляли каратели на Красной Пресне. Просто я не нужен своему народу, стране. А другие страны не нужны мне. Лягу в родную питерскую землю, и проблема выбора решится.

Я выскользнул из ванны, ушёл в свой кабинет. Плотно закрыл дверь, но ключ поворачивать не стал. Открыл сейф, написал записку, придавил её коробочкой с перстнем Мохаммада. Франсуаза должна отдать его Брагину. А тот уж найдёт способ выйти на сына Эфендиева. Ромыч и в Чечню может съездить — дело привычное.

Потом я взял маслёнку, ветошь, тот самый «кольт», подаренный Филиппом Готтхильфом на день рождения. Прислушался — всё тихо. Франсуаза, наверное, легла и ждёт меня.

Перед тем, как сделать последний в жизни выстрел, я вычистил и смазал пистолет — чтобы каждая деталь сверкала. Безотказную машинку решил приголубить на прощание. Надо, чтобы и на моих похоронах играли полонез Огинского «Прощание с родиной». Прощание без малейшей надежды на встречу.

Весной девяносто третьего я уже отходил от дел, но потом вернулся. Теперь же отрублю концы навсегда. Дашка Ходза — женщина, пусть и с яйцами. У неё могло сорваться, но я стрелял так много, что сбился со счёта. И сейчас я не промахнусь. Осечки тоже не будет.

Мне показалось, что слегка скрипнула дверь. Но, когда я туда взглянул, щёлки не было. Почудилось, наверное — нервы совсем ни к чёрту. Я протянул руку, включить музыкальный центр, поставил диск с полонезом. И почувствовал, как по щекам ползут слёзы. Да, отпущенные мне при рождении силы утекли в песок до последней капли. Не хватило их даже на тридцать восемь лет. Роковой возраст для выдающихся личностей. Если жить на полную катушку, до старости не дотянешь.

Кого я ещё забыл? С семьёй Бабенко всё ясно. Оксана выходит замуж за двоюродного дядю Октябрины. Липка, Олесь и Орест переходят под опеку Падчаха. Думаю, что он уладит дела с родственниками детей. Если меня не станет, их придётся воспитывать, на что не каждый решится, особенно при малом достатке. Если я чем перед Оксаной виноват, сейчас получу своё.

Хорошо, что написал завещание раньше. Теперь надо выбрать место для выстрела. Это только в кино, когда стреляют в висок, остаётся аккуратная дырочка, и течёт изящная струйка краски. В жизни всё гораздо противнее и грубее. Обязательно будет пороховой ожог, уродливое пятно. Наверное, лучше стрелять через подушку. Получится и тише, и чище.

Александра найдёт адвоката Хенталова. Надеюсь, он поможет Прохору на следствии и суде. Хорошо бы вменить Гаю сто четвёртую статью — убийство в состоянии сильного душевного волнения. Там приговоры получаются мягкие. Можно добиться даже условного, или с отсрочкой исполнения. У него ведь дети без матери.

«Золотой» адвокат и без меня нащупает правильную линию защиты. Обязательно обратит внимание на то, что Прохор — Герой Советского Союза, кавалер многих орденов. Вышел на службу после тяжелевшего ранения в голову. Остаётся одна загвоздка — откуда взялся пистолет в больнице? Тогда, получается, Гай готовился к преступлению, и это был не аффект. Ничего, если я исчезну, пусть на меня всех собак вешают — хуже не будет.

Ромыч тоже не пропадёт, хоть и стал многодетным отцом. Профи такого класса нужны и авторитетам, и банковским службам безопасности. Его оторвут с руками, внесут любой залог, отмажут от милиции. Главное — чтобы исчез Андрей Озирский, который мутил воду на протяжении нескольких лет. Он не давал покоя обеим столицам. Но теперь живите, как знаете. Озирис умрёт навсегда, никогда уже не воскреснет.

Интересно, как стрелять? Под полонез? Или в тишине? Подушка смягчит звук, и Франсуаза может услышать не сразу. Конечно, вскоре она меня найдёт и узнает, что стала вдовой. Почему-то мне её совсем не жаль. Меня ведь никто никогда не жалел — даже мать. А ведь мне так хотелось хоть раз в жизнь рассоплиться перед кем-то. Теперь вот и не получится никогда. Я обречён держать марку. Я должен быть сильным, и буду им. Такова моя доля.

Телефон, который висел в коридоре на стене, зазвонил. Я его не выключил, потому что забыл. Это — маленькая трубка из Гонконга, которую и увидишь не сразу. Эх, теперь Франсуаза проснётся!

Так и есть — слышу её лёгкие шаги. Вижу, как она бежит к аппарату — в полупрозрачной пижаме и в пробковых домашних босоножках. Может, сейчас выстрелить? Нет, лучше потом. Надо всё-таки узнать, кому и что нужно. Я сунул «кольт» под газету, взглянул на себя в зеркало. Всё нормально. На мне красный спортивный костюм «Reebok», и крови видно не будет. Не мешало бы побриться, но ничего, сойдёт. Лёгкая тень щетины возбуждает женщин. А Смерть — существо женского рода.

— Андре, тебя просят из агентства! — бодрым голосом сообщила Фрэнс.

Я не смог застрелиться при ней. Надо пойти к телефону, отдать последнее распоряжение по «Брянскому лесу». Я уйду из жизни не как трус и дезертир, а просто как уставший человек.

Я взглянул на Франсуазу и вздрогнул. Она была не в пижаме, а в коротком облегающем платье цвета чайной розы, с золотой мушкой. Длинные стройные ноги обтягивали персиковые колготки. Туфли на «гвоздиках» она подобрала в тон — кофейного цвета. Оказывается, супруга ждала меня при полном параде. Она и не думала ложиться. А я… Нет, всё равно сделаю это. Только, возможно, глухой ночью.

— Мужчина или женщина? — Собственный голос показался мне чужим.

— Женшшина! — Фрэнс так и не научилась выговаривать букву «щ». — Но я не ревную, Андре… — И легонько коснулась губами моей щеки.

— Алло!

Я смотрел в зеркало и видел, что жена пропала, нырнула в темноту, слегка красноватую от света лампы в гостиной.

— Андрей? Извини, что так поздно. Это Саша!

Антропова говорила энергично, громко, без всякой пьяной слезливости. Доехала, значит, благополучно, чему я рад. Говорит вот и не знает, что я почти покойник.

— Меня приняли, выделили комнату. Всё в порядке. Я почему звоню-то… Удалось застать адвоката Хенталова! Прямо сейчас, в офисе. Представляешь? Он где-то на окраине Москвы живёт. В Медведково, кажется. А тут заехал после вечернего допроса кофе попить, чтобы не задремать за рулём, и я на него прямиком нарвалась. Без секретарши, без ничего. Правда, классно?!

— Великолепно! — Я действительно обрадовался, но как-то отстранённо. — Значит, с Прохором будет порядок? Хенталов берёт дело?

— Предварительное согласие я получила! — Сашку буквально распирало от счастья. — Он попросил утром девятого марта подъехать в офис и подробно всё рассказать. Всё очень удачно складывается, не сглазить бы! Да, тебе для сведения. Хенталова звать Энвер Хасанович. О гонораре мы пока не говорили.

— Всё равно придётся обсуждать — пусть девятого числа. Но это уже не телефонный разговор.

— Конечно, не телефонный, — Саша заметно сбавила тон. — Ты ещё согласен помочь? Не передумал?

— Нет.

Хорошо, что Сашка позвонила! Надо Гаю завещать энную сумму. Франсуаза в этом отношении — человек надёжный. Чек оставлю в запечатанном конверте, для Александры. Для Фрэнс это вообще не деньги, а Проше пригодятся.

— Завтра утром заезжай за баксами. Их надо будет в Питере получить.

— Может, сейчас разберёмся? — осторожно предложила Александра.

— Нет, сейчас я спать хочу — очень устал.

Так, и тут порядок. За Гая я спокоен. Возможности «золотых» адвокатов поистине безграничны. Ведь как чувствовал Гай, когда осенью упомянул эту фамилию. И, пожалуйста, информация пригодилась ему самому! А Сашка добьётся того, чтобы взять детей под опеку. Если любовь сильная и давняя, преград для неё нет.

— Тогда спокойной ночи?

Сашка явно хотела ещё поболтать, но понимала, что я не в настроении.

— Приятных снов.

Я, не дослушав, сунул трубку в гнездо. Франсуазы в прихожей не было. Кажется, она чем-то шуршала в спальне. Я быстро вернулся в кабинет, открыл чековую книжку, заполнил нужные графы. Проверил, запечатал в конверт, написал на нём имя Александры. Я уверен, что Фрэнс себя в руки возьмёт. Они на Западе по-другому относятся к смерти. Не начинают рыдать до тех пор, пока не утрясут дела с наследством.

Я положил конверт на кофейный столик — чтобы не обрызгать кровью. Предсмертную записку писать не стал. Всё равно не найду таких слов, чтобы окружающие меня поняли. Никого не обвинить — соврёшь. Виновные есть. Да что толку их называть? И вообще, почему я должен перед кем-то оправдываться? Не захотел человек жить дальше — значит, на то были основания. Любая экспертиза докажет — пулю в голову пустил я сам. Не думаю, чтобы кто-то из-за этого пострадал.

Я лёг на диван, вытащил из-под газеты пистолет. Почему-то показалось, что «кольт» стал легче. Наверное, от волнения случился спазм сосудов, голова немного закружилась. Мир качнулся. Сместился в моём сознании. Ведь только идиот, имей он такую возможность, застрелился бы бестрепетно.

Достоинство человека заключается не в отсутствии у него страха, а в умении этот страх преодолеть. Так я считал всю жизнь. Только сейчас понял правоту этого довода не умом, а сердцем. И, пока мозг не воспротивился моим намерениям, поспешно нажал на спуск.

Прославленный «кольт» издал лишь сухой щелчок и выпал из моей руки. Осечка? Немного не тот звук. Надо ещё раз. И снова — ноль. Я уселся на диване, торопливо вытащил обойму и увидел, что она пуста. И в стволе нет патрона. Вот почему пистолет полегчал! Мне бы сразу догадаться, так нет. Как всегда, оказался слишком самоуверенным.

Я сидел долго и не понял, скоро прошло времени — пять минут или полчаса. В сейфе была ещё одна обойма. Я не думал, что придётся её распечатать. А потом вдруг почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Часы пробили одиннадцать раз, и я поднял глаза. Когда прозвучал последний удар, Фрэнс раскрыла ладони. Жёлтые металлические головки пуль в патронах блеснули под светом люстры, словно хихикнули.

— Не нужно этого, Андре, — сказала жена по-французски.

Она опустилась на колени, и патроны раскатились по ковру. Подбирать их я не стал.

— Андре, у нас с тобой дети! Ты с ума сошёл!

Она стала целовать мои руки. Я покосился на конверт, который надо было распечатать, вытащить чек, а записку — сжечь. Не хочу, чтобы Фрэнс видела всё это. Дети… Можно трусость заменить в глазах окружающих отцовской любовью, но я не стану этого делать. Подумаю ещё, не повторить ли попытку. В агентстве есть оружие и боеприпасы. Если сочту, что это необходимо, запру дверь и застрелюсь. Никуда не стану отлучаться, как сегодня.

Вот ведь отчаянная женщина! Другая побоялась бы к пистолету прикоснуться. А эта всё правильно сделала. Даже сунула оружие обратно под газету, как заправская шпионка. И я. каюсь, ничего не заметил.

— Александра позвонила случайно?

Я уже подозревал Фрэнс буквально во всём. Например, она могла связаться с агентством, попросить вызвать меня к телефону. Почему бы и нет?

— Кто такая Александра?

Франсуаза искренне удивилась, сморгнув слезу. Лицо её блестело, и пухлые губы обиженно дрожали.

— Та самая женщина, с которой ты сейчас говорила. Но откуда ты взяла, что я хочу…

Мне стыдно было представить, как собираюсь стреляться из незаряженного пистолета. А о детях я подумал раньше. Женьку с Лёлькой забрали бы мой отец и Изольда Кимовна. Господин Фрейденберг в последнее время снял и реализовал несколько видеоклипов. У него появился мощный покровитель, так что денег теперь там достаточно. Плюс ещё моё наследство.

А для души? Ничего доброго, светлого дети обо мне вспомнить не могли. На Женьку я орал, над Лёлькой насмехался. Прямо при них говорил, что Ленка меня до конца жизни ими стреножила. И, действительно, так думал. Так что мы с детьми вполне безболезненно могли расстаться.

— Андре, я случайно увидела, как ты чистил «кольт». У тебя было такое лицо… Я поняла — ты решил убить себя. Я помешала. Зачем ты такой жестокий? И к себе, и к другим?

Фрэнс встала с колен и села со мной рядом, на диван.

— Значит, я больше не могу жить. Ты должна мне поверить. Я всё обдумал, и зря ты…

— Андре, неужели тебя ничто не держит тут? Никто тебе не мил?

— Никто, Фрэнс. Я застрелюсь всё-таки. Ты не сможешь всегда быть рядом. Но сегодня тебе повезло. Ты отлично справилась.

Мне показалось, что позвонили в дверь. Но кнопку давили так слабо, что я не обратил на этого особого внимания. Франсуаза проворно собрала патроны, и я пошёл открывать. Совершенно не представлял, кого могло принести в половине двенадцатого ночи. Из-за отсутствия снега на улице стояла кромешная тьма.

— Бедняки уходят из жизни, а ты богат, Андре.

Франсуаза не пыталась ничего понять. Она мыслила штампами, и тем раздражала меня.

— Бедняки у нас рады тому, что солнышко светит. Они не уйдут.

Мы говорили и по-русски, и по-французски, И потому, в горячке, не услышали второго звонка.

Я зажёг фонарик в прихожей, подошёл к бронированной двери, глянул в «глазок». На лестничной площадке стояли сёстры Бабенко — обе в чёрных платках, зарёванные, почти безумные. Оксана — в красной турецкой дублёнке, Липка — в бежевой. Девятимесячная Отка висела на «кенгурушнике» у Оксаны. Она пригрелась в меховом конверте и сладко спала.

За один миг я догадался. Родителей у девчонок уже нет, Октябрина с ними. Остаются только братья… Ведь не бросили бы Ксанка с Липкой их одних в Москве. Не сорвались бы, да ещё с ребёнком, чтобы приехать ночью. Если парни просто заболели, зачем траурные платки?

Я загремел замками. Как только открыл дверь, Оксана молча указала мне на Отцу и разжала руки. Ребёнок повис на ремнях. Франсуаза быстро подхватила его, сняла с Оксаны «кенгурушник». Девчонка так и спала; она действительно была похожа на персик.

Значит, сёстры пришли с вокзала пешком — здесь близко. Приехали, видимо, «Авророй». Значит, тряслись с ребёнком в сидячем вагоне. Липка волокла сумку по полу, а сама рыдала. Никогда не видел у неё такой зелёной физиономии. И похудела девчонка страшно. Вся в веснушках, чего раньше не было. Да и рановато в марте-то — солнца ещё нет…

— Андре! — закричала Франсуаза.

Я едва успел довести Оксанку до дивана, куда она и рухнула, не в силах даже расстегнуть дублёнку. Октябрина потеряла соску в складках конверта, зачмокала, но реветь не стала. Наверное, в дорогу ей надели памперс, но всё равно надо бы поменять.

Тут зашаталась Липка. Она упала бы затылком о ручку кресла, но я подхватил её на руки, уложил рядом с сестрой. И с ужасом подумал о том, какую картину застали бы девчонки здесь, не позвони из Лахты Саша Антропова, и не вытащи Фрэнс патроны из пистолета…

Отку выкупали и уложили спать в коляске для двойни, которая хранилась в кладовке. В ней мы с Фрэнс прогуливали своих близнецов. Я заметил, что Отка становится всё более похожей на бабушку — Октябрину-старшую. Из задрыжки она сделалась очень упитанной. Показывает все шесть зубов и постоянно что-то грызёт. Франсуаза накормила её манной кашей.

Оксана с Липкой так и лежали рядом на диване и молчали. Уже давно прозвучал гимн Глинки, и наступило Восьмое марта. Я подумал, что надо поздравить женщин. Но, пока не выясню, что же там случилось, делать этого не буду. По лицам сестёр бегали тени. Временами казалось, что я не слышу их дыхания. Оксанке, кажется, было всё равно, куда подевалась дочка.

— Вы «Авророй» приехали?

Я стащил с сестёр дублёнки, отнёс их в шкаф-купе. Обе красотки остались в мешковатых джинсах, верблюжьих свитерах. Я расшнуровал их тёплые зимние ботинки. Франсуаза пыталась напоить их горячим чаем и бренди. Я же не понимал ничего.

Может быть, Падчах погиб? Ведь он в Чечне, а там война. Нет, вряд ли Липка стала бы так по нему убиваться. Да где же мальчишки-то, япона мать?

— Да, «Авророй», — тихонько шепнула Липка, понемногу приходя в себя.

Я только потом узнал, что девчонки добрались от Московского вокзала до Фонтанки на «автопилоте». Как только они увидели нас с Франсуазой и передали Отку с рук на руки, позволили себе расслабиться.

— У Оксаны руки совсем онемели. Отка на «Кенгурушнике» просто так висела. Я поддерживала её, как могла…

Липка явно избегала смотреть на Франсуазу. Когда моя жена нечаянно касалась её руки или щеки, вздрагивала, как от удара током.

— Где она, Отка?

— Спит в коляске. С ней всё нормально. А с вами-то что? — Я нетерпеливо притопнул ногой. — Почему сорвались из Москвы?

Медовые Липкины локоны переплелись с волосами Оксаны — цвета красного дерева. Я даже залюбовался юными созданиями. Только вот румянца бы им на щёчки, да блеска в глаза…

Я решил не тянуть резину:

— Оксана, что-нибудь с Падчахом случилось?

Та вскочила, как сумасшедшая, и уставилась на меня зелёными глазами:

— Что?… Ты откуда знаешь?! Когда?… — И зарыдала.

— Да перестань ты — детей напугаешь! — Я тряхнул её за плечи. — Ещё раз говорю, что дочка в порядке. Как вы только, дурёхи, её в сохранности доставили? Ну, да не будем о ней. Ты имеешь плохие вести о Падчахе? Из-за чего траур?

Оксанка вцепилась в мой рукав, как хищная птица:

— Я ничего не знаю! А ты?…

— И я тоже, не сглазить бы. — Мы оба постучали по деревянному. — Где братья-то?

— Под машину попали.

Оксана облизала искусанные губы, а Липка при всех уткнулась мне в грудь. — Не сберегли… Дуры мы, сволочи! Стыдно перед родителями до ужаса!..

— Под машину? — Мне показалось, что я ослышался. — Оба? Насмерть?

— Ну, так! Олесь умер сразу, а Орест — в Морозовской больнице. Ему сильно живот повредило. А Олесю — голову всмятку…

Оксана говорила тихо, почти спокойно. На губах её застыла слезливая улыбка. Вот этого я боялся больше всего. С такой гримасы часто начиналось безумие.

— Они в морге лежат, в больнице. У меня адрес есть. Но я боюсь… Одна туда ехать не могу, и с Липкой тоже. Андрей, давай скатаем в Москву! Надо братиков схоронить. Ты ведь знал их…

Она могла бы ничего не говорить. Я уже приготовился к путешествию в столицу, к посещению морга и к прочим скорбным хлопотам. Теперь предстояло предать земле на Николо-Архангельском кладбище двух семилетних мальчиков. Совсем недавно мы ездили на могилу. В начале января отцу Оксаны исполнилось бы сорок семь лет. Тогда даже в голову не пришло, что спустя всего два месяца придётся раскидывать смёрзшуюся землю, чтобы опустить туда два маленьких гроба.

— Андрей, умоляю, помоги!.. — простонала Оксана.

— Конечно, помогу! — заверил я. — Какая машина их сбила? Где?

Я старался не смотреть на укоризненное лицо Франсуазы. Не вспоминать, как солнечной осенью братья Бабенко носились по парку «Красная Пресня», толкая перед собой Откину коляску. Они брызгались в ванночке, помогая купать племянницу, таскали из магазина коробочки с детским питанием для неё. Как же вы так оплошали, хлопцы?…

— УАЗ и «Волга». Это случилось на перекрёстке, около нашего дома. Прямо напротив метро, — торопливо заговорила Липка. — Со стороны улицы Красная Пресня ведь нет перехода. Нужно обходить по Звенигородке. А они побежали… Я им сколько раз говорила! Шлёпала даже, орала на них, чтобы перестали там перебегать. Нет, как об стенку горох! Выделывались перед другими мальчишками. Боялись трусами прослыть. С какими-то большими связались, из четвёртого класса. А сами — в первом…

Липка пожевала носовой платок, чтобы успокоиться.

— Когда это случилось? — тихо шепнула Франсуаза.

— Шестого, днём. — Оксана говорила хрипло, будто каркала. — Я с Откой гуляла. Подошла с коляской к перекрёстку. А там — толпа. Это примерно в три часа было. Люди говорили, что двух мальчишек задавило. Одного — сразу насмерть, а другой совсем плох. Но мне и в голову не пришло, что это они… Водитель УАЗа тут же стоял. Гаишники всё измеряли. Мужик оправдывался. Там ведь действительно нет перехода. Я пришла домой, а тут Липка явилась из магазина. После обеда я собиралась за билетами ехать — в Питер, на целое купе. Братики очень сюда просились. Мы бы в офисе пожили несколько дней. И вообще, я не хотела оставаться дома в праздники…

Оксана поморщилась, и я не преминул спросить.

— Почему не хотела?

Трудно было понять, связана ли трагедия на перекрёстке с ожидаемыми Оксаной неприятностями. Для этого мне не хватало информации.

— А ну, это семейное… Наши родственники нашлись. Сначала — киевские, потом — донецкие. Мамина родная сестра — Валентина Михайловна; и папин дядя — Василь Пальевич…

Оксана тёрла пальцами лоб, будто старалась что-то вспомнить, но не могла.

— Руслан хотел просить у них разрешения увезти с собой Липку и братьев. Они сперва даже согласились. Им до нас никогда дела не было…

— А потом сказали, что никакому турку или там чеченцу дитёв не отдадут. Я — дитё! — Липка хмыкнула, спустила ноги на ковёр, отбросила волосы за спину. — Как собаки на сене… Отсудим, говорят, к себе заберём. Я сказала: «Ни за что к вам не поеду!» Не потому, что там плохо живут. А просто противно. Они же нам не писали всё это время, не звонили. Мы сто раз подохнуть могли! Или в детдом попасть…

Липка уже отошла от стресса. Она говорила, как обычно, мелодично и звонко. При этом сильно жестикулировала.

— А теперь вот, пожалуйста, нашлись! Хотели приехать за Олесем и Орестом как раз восьмого числа. Денег, говорят, по знакомым наскребли на дорогу, все визы выправили. И собрались явиться, чтобы насильно младших увезти. Тётя Валя даже кричала: «Пусть лучше дети помрут, но туркам не достанутся!» Вот они и умерли, братики наши… — всхлипнула Липка. — А я помню, как их домой привезли. Червячков таких — в голубых одеяльцах. Мы с Ксаной их в коляске катали, как Отку потом…

Липка, ничего не стесняясь, прижималась ко мне всем телом. Франсуаза в упор смотрела на нас, но думала, похоже, о другом.

— Родственники письмо получили. Там про всё было. Как Оксанку к бандитам засылали… С того скандал и пошёл. Они хотят на тебя в суд подать, Андрей!

Липка распахнула мокрые сапфировые глаза. Она гладила мою руку целомудренно, по-детски, словно не любовниками мы были, а папой и дочкой.

— Говорят: «Сначала Оксанку пользовать начнут, а потом и других! Знаем мы этих турок! Не отдадим детей! Оксанка пусть едет, куда хочет, но с собой только свою девку берёт. Или нехай в Москву нас поселяют, опекунами к маленьким. Ведь, если Ксанка уедет, взрослых в квартире не останется…»

— А я не собиралась выписываться. И детей в Турцию не повезла бы насовсем. — Оксана говорила надтреснутым, усталым голосом. — Падчах деньги давал бы, для жизни в Москве. Вроде, и с родственниками договорились. И вдруг им письма приходят — и в Киев, и в Донецк!

— Какие письма, Оксана? Говори толком! — потребовал я. — Всё никак понять не могу, откуда мой-то бывший шеф Горбовский всё знает. Зачем твоим родным говорить про «погружение»? Ты не наболтала лишку, когда утрясала дела с братьями?

Я, конечно, мало в это верил, но решил выяснить до конца.

— Зачем мне? — Оксана пожала плечами. — Я даже не намекала на такое. Просто сказала, что познакомилась с прекрасным человеком, и он мне предложение сделал. У моих родных возможности самые маленькие. Они без меня ничего и узнать-то не могли. А тут вдруг пятого числа звонит тётя Валя из Киева, начинает орать… Я ушам своим не поверила…

Оксана вскочила с дивана и принялась расхаживать в шерстяных носках по ковру. Липка, прижавшись лбом к моему плечу, тихо скулила.

— Она узнала, что Падчах меня четвёртой женой берёт! Откуда?! Да разве бы я когда-нибудь про такое сказала? Андрей, ты подумай, я прямо в осадок выпала… И про то, что меня в банду засылали, и про Стамбул, про публичный дом! Представляешь, что такое у нас на Украине прослыть проституткой?!

Оксану всю колотило. Она впилась пальцами в свои волосы, словно хотела снять скальп. Потом мучительно оскалила зубы.

— И про тебя тоже откуда-то выкопала. Но ведь сама не могла никак…

— Андрей, она потом сказала, что получила письмо из Ленинграда. В нём очень хороший человек рассказал родственникам всё!

Липка тараторила так, что даже я понимал её с трудом. А уж Франсуаза-то — тем более. Она только вежливо улыбалась и уже не пыталась переводить.

— Этот человек, который писал, просил детей забрать. Чтобы их не использовали для опасных дел, не рисковали их жизнями… И чтобы Оксану отговорили за многоженца выходить, в чужую страну. Далеко ли до беды? А Оксанка Руслана любит, я же вижу. Я тоже не хочу в Киев. Андрей, сделай так, чтобы меня не забрали! Ладно?

Олимпиада ломала тонкие руки у груди, стреляла глазами, взмахивала ресницами.

— А что я сделаю? Тебе и пятнадцати нет. А там — родственники. Ещё в суд на меня подадут. Сложно всё это, но я попробую…

Моя голова гудела от выпитой водки, от неудавшегося самоубийства, от известия о гибели Олеся и Ореста Бабенко. И ещё это письмо… Кто его отправил? Неужели тётя Валя не проговорилась? Я ведь вижу — по крайней мере, Оксанка знает, кто автор доноса, но почему-то молчит.

— Андрей, у тебя получится! — уверенно сказала Липка. — И шёпотом прибавила: — Я тебе такое скажу, что обязательно выйдет…

— Скажешь, скажешь!

Мои мысли разбегались. Кулаки то сжимались на коленях, то расправлялись. Я щёлкал пальцами, не находя нужных слов.

— Значит, ваши родные приедут восьмого марта в Москву, а вас там нет?

— Мы телеграмму послали, что нас в Москве не будет, — сухо сказала Оксана. — Не такие мы свиньи. Заодно сообщили, что братья попали под машину. Сказала же тётенька, что пусть лучше умрут…

Оксана остановилась посередине спальни, под люстрой. За её спиной белели версальскими шторами два окна. Там, в ночной темноте, кто-то заводил мотоцикл, и треск разносился в сыром колодце двора. В ушах от этого чесалось, и по спине ползали мурашки.

— Я знаю, кто это письмо послал! Сказать?

— Скажи. — Я предполагал, но решил получить подтверждение.

— Саша Николаев. — Оксана вздохнула, опустила голову. Помолчав, добавила: — Но про суд он не писал. Он хотел нам помочь. Позвонил мне пятого вечером. Спросил, как там украинские родственники. Не заберут ли нас к себе, чтобы мы, сиротинушки, не мыкались больше…

— А ты? Замяла инцидент?

Я, к своему удивлению, не испытывал вообще никаких эмоций. От Сашка я ждал чего-то подобного. Он гнёт своё, пока не сломает всё вокруг. Николаев устоит перед каким угодно сильным градом обвинений и проклятий. Он не хотел, чтобы Оксанка, отвергнув его, отдала своё сердце Падчаху. Почему он стал только сейчас искать родных, когда всё закончилось благополучно? Лишние действующие лица теперь совсем не нужны. Почему после того, как год и два месяца назад я притащил в Питер осиротевшую семью, Сашок не кинулся устраивать судьбы детей?

Благими намерениями вымощена дорога в ад. На примере моего давнего друга и ученика это изречение подтверждалось многократно. Сашкина забота о ком-либо всегда кончалась для того человека или смертью, или увечьем, или несчастьем.

Видимо, Инесса была права — Сашка я до конца не знаю. Действительно не знаю, потому что до сих пор доверял ему безгранично. Теперь я бы не оказался таким наивным. И что же делать? Гнать его из штата? Намекнуть, чтобы сам ушёл? Но не выяснить подробностей я не могу. Чтобы принять решение, надо видеть всю картину в целости.

Неужели Сашок действительно думал, что поступает праведно, разбивая жизнь Оксане, разлучая её с любимым, напрягая нервы детям? Ведь кто знает, может быть, Олесь с Орестом погибли потому, что стали невнимательными из-за конфликта с родственниками, не заметили идущий транспорт? Мальчишки не знали киевских родственников, могли испугаться разразившегося скандала. Решили, что их увезут из Москвы, оторвут от старших сестёр, которых они больше никогда не увидят.

В таком состоянии и взрослым недолго стать жертвой дорожно-транспортного происшествия, не говоря уже об учениках первого класса. Но ведь Сашок теперь заявит, что он в этом не виноват. Желал только добра детишкам, а из себя их вывела нехорошая тётя Валя. И он формально прав, но всегда ли истинного виновника трагедии можно привлечь по закону? Оксана любила Сашку, ждала от него предложения руки и сердца. И потому рассуждать о поступке Николаева ей особенно горько.

— Нет, не замяла. — Оксана сжала кулаки, и на её колечках сверкнули бриллианты.

— И что ты ответила? — Мне было это по-настоящему интересно.

— Сказала, что он изгадил мне душу. Ещё про то, что услужливый дурак опаснее врага. После чего положила трубку. Нового звонка не было. А ведь я его очень любила, и он знал об этом. Не знаю, смогу ли теперь даже поздороваться с ним.

— Оксанка, расскажи, что потом случилось! — Липка схватила сестру за руку. — Это ведь бы не сон, мы обе всё видели!

— Ты про маму? — уточнила старшая сестра.

— Конечно! — Липка смотрела на нас с ужасом и интересом.

— Хорошо, расскажу. Андрей, Фрэнс, не сочтите нас сумасшедшими. После разговора с Сашей мне было очень грустно, тошно. Никак не могла заснуть. Покормила Отку, укачала. Лежу, пытаюсь забыться. Рядом манеж белеет. Понимаю, что надо было сдержаться. Теперь я в ссоре и с родственниками, и с Сашей. Встала пошла на кухню — молока с мёдом выпить. Потом пришла Липка. Сказала, что и ей не спится…

Сёстры перебивали одна другую, поблёскивая красивыми глазами в мохнатых ресницах. С таким видом дети рассказывают друг другу страшилки — на чердаках и на скамейках во дворе.

— Мы чаю с молоком и мёдом попили, пошли с кухни в комнату. И вот здесь… — Оксана всплеснула руками. — Клянусь, что всё произошло наяву. Мы обе не спали и видели…

— Кого видели? — Франсуаза обняла сразу обеих девчонок.

— Маму нашу, которую убили! До неё метра два всего было…

Оксана не успевала вытирать слёзы, которые струились по лицу. Липка вся дрожала, как от озноба.

— Призрак? — догадалась Фрэнс, потому что любила всё необычное.

— Наверное. Только она не прозрачная была, не в белом. Платье летнее на ней, в голубой цветок. Полосы распущенные. Вся такая лучистая, добрая…

— Я Оксанке говорю: «Ты чего мне врала? Вот мама стоит — целая, здоровая…» Решила, что мама вернулась из больницы, а Оксанка не видела её без головы.

— Да, вернулась! — Оксана глубоко вздохнула, чтобы совладать с эмоциями. — Она не на полу стояла, а как бы висела в воздухе.

— Сказала вам что-нибудь? — спросила Фрэнс.

— Нет, только улыбнулась. И прошла к братьям — прямо через дверь! — шёпотом сказала Липка. — Честное-пречестное слово?

— Мы стоим столбами, даже двинуться не можем, — продолжала Оксана. — И вдруг мама выходит, опять сквозь дверь. И ведёт братьев за руки! А они смеются, радуются. Опять так ласково на нас глянула, кинула и ушла на лестницу…

— С мальчишками? — уточнил я.

— Вот именно! — подтвердила Оксана.

— Но они ещё живые были? — не могла взять в толк Франсуаза.

— Конечно, живые! Как бы раздвоились, понимаете? Одновременно спали в постелях и шли с мамой по коридору! — У Оксаны, казалось, шевелились волосы.

— Ничего себе! — Я на минуту-другую потерял дар речи.

Придумать это девчонки не могли. Если бы это им приснилось — ладно. А то ведь наяву видели, одно и то же! Индуцированное помешательство? Да не похожи они на психов, просто нервные. Вероятно, Октябрина-старшая была там — ведь душа бессмертна.

— Мы рванулись в детскую, — продолжала Оксана. — Видим — братья спят, дышат. И улыбаются во сне. Как там, в коридоре. А форточка, которую я лично на шпингалет закрыла, распахнута. Вот, собственно, и всё. Мы с Липкой забрались в одну постель и до утра дрожали. Когда мальчишки проснулись, сразу же их спросили: ничего страшного не снилось?

— Мама снилась, — сказал Олесь. — Мы с ней на самолёте летели.

— И мне тоже, — сказал Орест. — Она такая красивая была, в золотой короне.

— Потом они умылись, позавтракали, пошли в школу. Вернее, я их отвела, — продолжала Оксана. — Сказала, что заберу после уроков. Пришла, а их уже нет — в парк убежали…

— Там дядька с собакой гулял, и всё видел. — Липка накручивала на палец прядку волос. — Говорил, что мальчики эти прямо из парка к метро побежали. С улицы Пятого года завернул УАЗ. Он ехал по правилам, на зелёный свет. А они заметались… Встали бы неподвижно, может, и выжили…

Мы так увлеклись разговорами, что ничего больше не слышали. Только Франсуаза на цыпочках выбежала в детскую, а потом быстро вернулась.

— Оксана, ребёнок плачет, — шёпотом сказала она.

Действительно, Октябрина-младшая заголосила. И я знал, что это надолго. Не таким я представлял себе день победы над Ковьяром. А потом смекнул, что, видать, значительная была эта победа, раз за неё так дорого пришлось заплатить.

— Минутку… Можно привезти её сюда? — Оксана, услышав родной голосок, просветлела лицом.

— Мы лучше вместе туда сходим, — предложила Фрэнс.

Она почувствовала, что нам с Липкой надо остаться одним. Обняв Оксану за плечи, моя жена увела её к ребёнку. Мы остались вдвоём. Девчонка не шевелилась. Она сидела на кровати, скорчившись, словно у неё болел живот.

— За Оксаной через неделю Руслан приезжает. Увезёт их с Откой в Турцию. Братики будут с родителями, на Николо-Архангельском. А я куда денусь?

— Сама решишь.

Я сел прямо, хотел закурить. Но Липка схватила меня за руку. Пальцы у неё были тёплые, влажные, мягкие.

— Не нужно при мне курить, Андрюшенька. Ещё не догадался?

Она застыла, склонив голову к плечу, требовательно глядя на меня.

— О чём я должен догадаться?

Отку угомонили неожиданно быстро, и снова всё стало тихо. Странные у Липки прихоти. Раньше она не возражала, если я курил. Что ж, выйдем на кухню, откроем форточку.

— О том, что я останусь с тобой. И пусть Фрэнс делает, что хочет.

— Фрэнс не будет возражать. Ты ведь совсем одна будешь. А в Турцию тебя не вывезти — паспорта нет. И опекунство Оксана до сих пор оформила. Но потом она этим займётся, а я помогу.

— Уже не одна, — кокетливо сообщила Липка.

Только после этого я всё понял. Не могу сказать точно, обрадовался или нет. Просто удивился, потому что считал — в конкретном случае ничем подобным кончиться не может. Моё дурацкое убеждение развеялось, как дым, и пришлось смириться с реальностью.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да-да-да! — перебила Липка. — Я у Оксанки «бэби-тест» взяла. Она несколько штук купила, а я потихоньку свистнула. Капнула мочу, и бумажка покраснела. Но я и без того всё знаю. Он шевелится вовсю…

— Седьмого, значит, мне подкидываешь? — На таком сроке уже ничего нельзя было сделать. — Значит, в августе родится? Как отец?

— Я рожу мальчика первого августа и назову Андреем! — торжественно поклялась Липка. — Думаешь, рано? Мне 28 июля пятнадцать будет, а на Украине с шестнадцати женятся…

Олимпиада поняла, что к будущему прибавлению семейства я отнёсся лояльно, и поспешила заручиться моей поддержкой.

— В Польше женщину, которая впервые рожает после двадцати двух, называют «стара матка». Так вот, Олимпиада, «старой маткой» ты уже не будешь.

— Франсуазе не говори пока… — шепнула Липка.

— Вот ещё!

Только этого мне и не хватало. Чего доброго, ко всем подвигам прибавится ещё и совращение несовершеннолетней!

Я облился холодным потом при воспоминании о том, что хотел сделать три часа назад. А вдруг Франсуаза уже рассказала об этом Оксане? Нет, вряд ли. Наши семейные проблемы она не делает достоянием даже самых близких друзей. Тем более, не сделает этого и теперь. Не хватало девчонок напугать ещё раз — они и так на пределе.

Я посмотрел на часы — половина второго. Для ужина поздно, для завтрака рано. Но никто из нас сейчас заснуть не сможет — кроме, разве что, Октябрины-младшей.

— Чай будем пить?

Я с трудом поднялся с дивана, протянул Липке руку. Она радостно и доверчиво дала мне маленькую тёплую ладошку.

— Конечно, будем! Мы уже равно ничего не ели…

— Что ж, тогда пошли готовить, — тяжело вздохнул я.

1995–1996 г.г., Санкт-Петербург

Новая редакция — 2014 и 2016 г.г., пос. Смолячково, С.-Пб.